Тихая за́водь
Во дворе нашего дома всегда была речка. Не речка даже — так, ручей, разлившийся в широкую, ленивую заводь у старых тополей. В детстве мы пускали там кораблики, летом брызгались водой, а зимой смотрели, как лёд затягивает чёрную гладь тонким, хрустальным панцирем.
Теперь в этой заводи лежали тела.
Я знала об этом. Папа знал. И та тётка из соседнего подъезда, с вечно поджатыми губами и колючим взглядом, — это она придумала. «Так надо, — сказала она тогда, поправляя сползающий с плеча платок. — Другого выхода нет. Вода скроет». И мы молча кивали, потому что в её голосе звучала та страшная, не обсуждаемая правота, которой боятся спорить даже взрослые.
Их было много. Я не считала. Просто знала, что каждый новый день прибавляет ещё один тёмный силуэт, опускаемый на дно чьими-то чужими, но такими знакомыми руками. Соседский подросток с вечно грязными коленками. Девочка с косичками из дома напротив, которая вчера ещё смеялась в песочнице. Теперь они спали в холодной, тёмной воде, укрытые тиной и молчанием.
Остался последний. Мой.
— Твоя очередь, — сказала тётка, и её глаза, два мутных стекла, впились в меня. — Проплывёшь с ним, нырнёшь под воду и закопаешь. Там, у старого коряжника, глубоко.
Я взяла тело. Оно было лёгким, почти невесомым, и это было самое страшное — та лёгкость, с которой смерть уносит тяжесть жизни. Я стояла у края воды, держа в руках то, что должна была стереть с лица земли, спрятать в жидкой могиле, и не могла сделать ни шагу.
Вода смотрела на меня чёрным, немигающим глазом.
Что-то внутри, глубже страха, глубже долга, глубже этого ледяного, парализующего приказа «так надо», застыло бетонной стеной. Я не могла. Руки не слушались, ноги приросли к влажной, скользкой траве. Я стояла так долго, что тени начали удлиняться, а вода — странно, неестественно — дрогнула.
А потом она начала уходить.
Сначала медленно, потом быстрее, с тихим, жадным чавканьем, всасываясь в невидимую бездну, открывая то, что должно было остаться навсегда скрытым. Обнажался илистый, изрытый оспинами берег. Коряги, похожие на скрюченные пальцы. И тела.
Они лежали неглубоко, присыпанные ряской и грязью, будто просто уснули на дне и забыли проснуться. Чьи-то руки, чьи-то ноги, чьи-то лица, уже почти не лица, — всё это медленно, неумолимо всплывало из чёрной памяти заводи.
— Чёрт, — выдохнула я, отпуская тело последнего мальчика. Оно мягко, почти бережно легло в опустевший ил.
Я обернулась. Неподалёку, как раз в той стороне, куда уходила тропинка к месту захоронения, стояли двое. Папа и какой-то незнакомый мужчина в тёмной куртке. Они о чём-то говорили, не глядя в мою сторону, но делали шаг за шагом прямо к обнажившемуся кладбищу.
— Стойте! — мой голос сорвался, вылетев птицей из груди. Я побежала к ним, раскинув руки, заслоняя собой горизонт. — Не ходите туда. Там… там просто мусор. Ветки. Корни.
Папа остановился, глядя на меня с тем странным, тяжёлым спокойствием, которое я не умела расшифровать. Мужчина в куртке нахмурился.
— Мне нужна палка, — выпалила я, задыхаясь. — Большая палка. Там, за двором, у старого сарая. Принесите, пожалуйста.
Мужчина помедлил, переглянулся с папой и, пожав плечами, побрёл в указанном направлении. Как только его спина скрылась за углом, я схватила папу за рукав.
— Вода ушла. Их видно. Всех. И… — я сглотнула ком, вставший поперёк горла. — Там ещё один. Я не смогла. Оно там лежит. Последнее.
Папа молчал. Его лицо было непроницаемым, как та самая заводь до того, как ушла вода. Он смотрел куда-то поверх моего плеча, туда, где на обнажившемся дне чернели неподвижные силуэты.
— Я помогу, — сказал он наконец. Коротко. Без эмоций.
Мы не успели больше ничего. Вернулся мужчина. В руках у него была длинная, тяжёлая палка — сухая, с обломанными сучьями, идеально подходящая, чтобы опереться, отогнать собаку или… играть.
— Зачем тебе? — спросил он, протягивая мне палку.
Я взяла её. Дерево было тёплым, шершавым, пахло смолой и солнцем. Совсем не так, как пахнет вода.
— Не знаю, — ответила я, и в моём голосе вдруг проступило что-то детское, почти счастливое. — Просто поиграть. И начала тыкать в землю, делая вид что играю и ничего не случилось.