» kiss me

Ты снимаешь вечернее платье, стоя лицом к стене.
И я вижу свежие шрамы на гладкой, как бархат спине.
Мне хочется плакать от боли или забыться во сне.
Где твои крылья, которые, так нравились мне?

Я не могла поступить иначе, не могла разрешить себе оставить всё, как есть, не могла сопротивляться своим чувствам и не могла бросить его… Теперь поплатилась за это, осторожно шагая по холодному полу босыми ногами и держась руками за колонны и стены, чтобы не рухнуть на колени. Внутри адски больно, как будто перемешали все органы и резко выпотрошили, спину нестерпимо жжёт, а горячие струйки багровой крови скатываются по пояснице вниз, по ногам и капают на пол. Я иду не спеша, боясь пошевелиться и испытать ещё большую боль, на секунды останавливаюсь, прижав руки к груди и чуть сгорбившись. Весь океан боли бушует внутри, ну, а я же разрешаю себе пустить кроткие слёзы и крепко сжать зубы, чтобы не закричать.

Кто я теперь?

Всё та же амбициозная девушка, что так быстро взлетела вверх, или та, что так стремительно упала с вершины в самую низину? Именно сейчас мне всё равно, да будь я самый последний ангел на небесах, но меня тревожит, как я посмотрю в родные глаза, ведь я почти предала его…

Подлое правило нашей ничтожной и, во многих аспектах, несправедливой жизни — вся правда вылезет наружу. Я до сих пор задаюсь вопросами: где мы оступились и как всё стало широко известно? Мы шли рука об руку на протяжении всех лет учёбы в небесной школе, плечом к плечу и всегда вместе, что бы ни произошло.

Мы держались крепко за руки, переплетая пальцы, и клялись в любви, которую измерить совершенно нельзя, потому что она поистине огромна.

Мы — одно целое, что уже не существует по раздельности, разбившись на две части. Я уверяла себя в этом, касаясь его лица и заглядывая в глаза, в которых тонула каждый раз, но теперь я не внушаю себе единство наших душ, а точно знаю: мы едины. Но что помогло мне это осознать?

И я смело отвечу самой себе: когда риск потерять его стал слишком высок.

В голове ворох вопросов, а тело сковывает страх и боязнь того, примет ли он меня обратно или навсегда закроет дверь совместного будущего из-за моего необдуманного решения. Яблоко от яблони недалеко падает. Я чуть не поступила, как мама. Коридор школы достаточно длинный и, пока я иду к двери, мне хватит времени вспомнить тот день, когда мы встали на скользкую дорожку, с которой, увы, оба сойти не смогли, несмотря на все запреты и правила. Мой первый бал в школе и я, сияя от радости, вываливаю платья на кровать и под строгим одобрением Дженни выбираю именно тот самый наряд, в котором буду очаровательно кружиться в танце. Я шла туда для развлечения и приятного времяпрепровождения, но обрела нечто большее, чем воспоминания.

Та девушка рядом с ним, тот разговор на балконе, тот поцелуй и те слова — всё это потревожило покой моего нутра и тревожило до этого момента. Я не могла себе представить, какое глубокое значение имели его слова.

— Если для твоего благополучия придётся пропасть из твоей жизни, то я пропаду, Лиса. Но это не будет значить, что мне плевать на тебя.

Он говорил это с такой серьёзностью, что даже мурашки прошлись по моей спине, и я невольно уловила его помыслы и как дорога ему становлюсь. Меня тронули слова Чонгука до самого дна моей души, в которой полно потопленных кораблей и боли. И губы мои горели огнём, и сердце пылало от непонятного чувства, и горячо пекло в груди. Тогда я словила те самые бабочки в животе и разрешила себе влюбиться в него, потому что и тело, и разум кричали о том, как я хочу быть рядом с ним.

Я стала влюблённой дурой, витая в мыслях и мечтах, смотрела на него с восхищением и трепетом, получая взамен ангельскую улыбку и заинтересованные взгляды на себе. Бывало, я стою в компании друзей, и в толпе ангелов ищу его карие глаза, нахожу, вижу только его, не замечая лица остальных, и глупо улыбаюсь, не ощущая, как Чимин легонько трепет меня за плечо и машет рукой перед лицом. А я смотрю на Чонгука, и как он одними только губами произносит «люблю».

Любила горячо, страстно и трепетно, отдавая всю себя и получая взамен намного больше. Жила им и молилась, чтобы мистер Чон не увидел меня рядом с ним. За каждым жестом, словом и взглядом пристально следили, пытаясь доказать наши отношения, а нам было всё равно, ведь нашу связь разрушить никто не сможет.

Так это было, пока не настал переломный момент.

Тогда мы уже заканчивали школу, добились невоображаемых для нас высот и всё также парили в облаках неугасаемой любви, но голос мистера Чона в коридоре прозвучал, как гром среди ясного неба, и я посмела подслушать их разговор. Мистер Чон говорил, что о нарушении главного правила узнали, и Чонгука лишают всего. Но главное в другом: пойду ли за ним я, смогу ли бросить всё? мистер Чон был уверен в моих неистинных чувствах к его сыну и продолжал поливать меня грязью, и я, не выдержав, ушла оттуда. До последнего была уверена, что не брошу того, кто заменил мне всех, но так произошло, и я резко изменила своё решение после его слов.

— Ты не обязана бросать всё ради меня, — говорил ангел, держа моё лицо в своих ладонях.

— Чонгук, нет. Не оставлю, пойду за тобой.

— Лисёнок, воплоти свои задумки, дойди до высшего ранга, закончи наше дело, но не рушь жизнь… — было видно, с какой болью он это произносил и поэтому отвернулся от меня.

Он клялся, что не станет осуждать, если я выберу славу, а не нашу любовь, не будет ненавидеть и почему-то это должно быть лучше для меня. И я, наивная, поверила, отпустила его руку, за что и мучаюсь теперь. А надо было бежать за ним, кричать, как сильно я его люблю, и не оставлять до последнего вздоха. Я лишь смотрела, как он вышел из комнаты, последний раз взглянув на меня. Но мне хватило одного взгляда мистера Чона, наполненного не злостью, а всепоглощающей мёртвой тоской, и я закрылась в комнате, думая как поступить.

В итоге, бросила всё лишь бы быть с ним.

Я бежала, как только могла, хоть и знала, что его уже всего лишили. Запыхавшись, остановилась в дверях зала, где проходила аудиенция, и кричала покарать меня тоже, но мама, которая по этому же случаю прибыла вместе с другими высокопоставленными ангелами, схватила меня за руки и вывела оттуда, пытаясь переубедить.

В её глазах стояли слёзы и дрожащим голосом она твердила:

— Лалиса, не смей, — она гладила меня по плечам и желала лишь одного: только бы я не выбрала любовь.

Я тянулась к ручке двери и кричала меня отпустить, а мама схватила за запястье и повернула к себе лицом. Её лицо было странным и выражало непонятные мне эмоции. Она зла на меня или видит во мне себя в молодости?

— Мама, не надо… — прошептала я, заверяя её в том, что я не отступлю.

— Послушай же ты, оставь всё, как есть, забудь его, но не смей лишать себя своих трудов.

Во мне кипела злость и осознание того, что сотворила со своей жизнью она. Такого я себе не хотела, потому что видела, в кого превратился мистер Чон, когда она так обошлась с ним и поигралась с чувствами. Своему возлюбленному этой же участи я никогда не желала, поэтому выпалила всю правду, не скупясь на выражения.

— Ты стала счастливей, обретя славу? Стала лучше, бросив его? — на этих словах её лицо не выражало суровость, а сменилось на растерянность. Я попала в самую суть, — Да ты разрушила всё сама! Использовала мистера Чона для своих нужд и бросила?

— Лиса, милая, это не так, — жгучие слёзы хлынули из её глаз и она, задыхаясь от чувств, прохрипела просевшим голосом, — Я любила, но… — осеклась она и замолчала.

Молчание перебила я, шепча слова, которые резанули её по старым ранам:

— Я не хочу быть такой, как ты, прости.

Она отпустила мою руку и, закрывая заплаканное лицо ладонями, села на скамью. Смирилась, поняла, как она была ничтожно глупа, ослеплённая чувством совершенства и славой, не заметила, как потеряла самое дорогое, призналась, что жалеет о таком решении и всё бы отдала, лишь бы сказать ему «прости».

Я обнимала её, а она уверяла идти за Чонгуком, наплевав на всё, и я пошла.

Без страха, без сожаления, без грусти, а лишь с рвением поскорее увидеть его и сказать «я с тобой».

Мама зашла следом, тихо прикрыв дверь, пока я слушала речь высших ангелов о том, как оступилась и лишаюсь всего. Те прекрасные крылья, которые я получила за свои труды, вырвали с мокрым хрустом из моей спины и кинули к ногам. Нестерпимая боль прорезала моё тело насквозь, я была близка к тому, чтобы упасть на пол и потерять сознание.

Горячие струи крови потекли по спине. Мама плакала, смотря на мои муки, но я даже не пискнула. Крылья ещё немного трепетали, шевелясь на полу, а потом замерли. Очередной толчок боли, и из кровавых ран выбиваются новые крылья, менее помпезные и далеко не заслуженные, обычные, ангельские.

Мне зачитали ещё пару слов, но их смысл я не поняла и, когда разрешили идти, я, не осознавая ничего, на ватных ногах вышла из зала и упала на мраморный пол. Боль жгла душу и выворачивала наизнанку. Мне было больно не от того, что вырвали крылья, которыми я так гордилась и восхищалась, а из-за того, что сначала приняла решение оставить Чонгука со своей участью один на один и уйти из его жизни, напоминая о себе горечью в душе. Что если он меня не простит, что если, даже мой поступок, который я совершила не слишком поздно, ничего не значит, и мы останемся друг другу чужими?

Если так, то… О, Боги, не дай мне, грешной деве, забыть все совместные моменты, наши ночные вылазки на крышу школы, долгие разговоры и тёплые объятия под звёздным небом, поцелуи под дождём и тихие слова любви. Не забирай его родной образ из моей головы и все наши письма о тоске сердца, когда мы были не рядом. Не лишай возможности слышать его голос в сумраке ночи и вдыхать аромат его тела. Напоминай мне его тёплые руки. Читай мне его стихи. Дари те пионы, что отражали всю мою красоту, по его словам. Смотри на меня, как он, и тогда не погибну я в собственной лжи. Не стану умываться слезами, не буду сжигать письма, не посмею клеветать о нём, лишь бы ты Господи позволил мне увидеть его хоть раз, последний раз.

Те письма, те правдивые строки любви прижимала бы я к груди, душась слезами горя и тоски, но не вернула бы их ему, потому что там частичка и моей души. Как ты, мама, посмела сделать такое, так безоговорочно и всецело любя? Как предала и протянула руку к славе, разомкнув вечное переплетение пальцев двух частей одного целого? Как тебе спится ночами, мама, когда он, наклонив голову вниз, в сотый раз перечитывает строки, написанные твоей рукой? Как бы спалось мне, если бы я совершила такое?

Я — твоё отражение, я такая же, как ты, поэтому мистер Чон и отгораживал меня от Чонгука, боясь, что он повторит его судьбу. Напрасно ли боялся или все опасения оказались бы правдой? Сказать точно я не могу, потому что сама до конца не знаю себя, потому и боюсь, что вся в тебя. И чертами лица, и амбициями, и грешной душой, я вся в тебя, мама, и это гложет меня внутри, проедая всю душу насквозь. Боюсь и, как птица в запертой клетке, бьюсь о металлические прутья, обагряя белоснежные крылья кровью, кричу, вопию от боли в сердце, но всё равно боюсь выбраться из оков придуманной лжи и того, что я такая же, как ты.

Я не протянула руку славе, не оступилась. Да и какое значение имеют ранги, когда я буду одинока до конца дней, минуту восхищаясь своим положением, но потом постоянно плача от горя? Мне обломали те крылья, за которую душу Сатане продал бы каждый, а я кровью и потом заслуживала их и потеряла. Глупо, сказала ты, а я восхищаюсь собой, и пусть он мне в глаза даже не посмотрит.

Я ничего не чувствовала, когда крылья лежали у ног, и Кан Даниэль оттирал руки от моей крови, но я залилась слезами, когда предположила, что было бы с ним, если бы я поступила иначе.

Ему также обломали крылья и лишили рангов, которые он заслужил, много трудясь, дав ему участь быть школьным учителем. Судьба мистера Чона — вот она? А я могла избежать наказания, отвергнуть его любовь… Но я выбрала его и забирайте ваши ранги, они мне совсем ни к чему, лишь дайте взглянуть ему в глаза.

Вот она мраморная дверь и, открыв её, я узнаю свою участь: быть отвергнутой им или всё также страстно любимой. Я коснулась поверхности пальцами и резко отдёрнула руку, боясь отворять. Чего мне бояться теперь? Я сделала всё, что могла и мне терять больше нечего.

Выхожу на улицу, и солнце слепит в глаза, вижу Чонгука. Он сидит внизу с отцом, закрыв лицо руками. О, мой любимый ангел, как поломала я тебе судьбу, заслуживаю ли прощение…

Меня резко кольнуло в сердце, когда я не увидела его крыльев, которые так любила. Это не просто крылья, это его огромные труды, которые он отдал ради меня, но я отплатила ему тем же, совесть чиста. Мистер Чон коснулся его плеча, и Чонгук поднял глаза на меня, осторожно спускающуюся с лестницы к нему. Моих крыльев тоже не было, и я лишена всего. Багровые дорожки следовали за мной, и кровь пропечаталась на белоснежном платье, а на спине, где только что вылезли новые крылья, кожа затянулась, и остались шрамы, напоминая с одной стороны о нашей ошибке, а с другой — о нашей сильной любви.

Он понял всё сразу и покачал головой, идя ко мне навстречу.

— Зачем, Лиса? — шептал Чонгук, беря меня за руку и поднося её к своим губам.

— Я не могла иначе…

Больше слов не оставалось, и я положила голову ему на грудь, он осторожно прижал меня к себе за плечи и уткнулся лицом в мои волосы, облегчённо выдохнув.

— Я думал, что потерял всё.

— А я решила, что не потеряешь, — устало улыбнулась.

Чонгук посмотрел в сторону отца, и я сама повернула туда голову. Мистер Чон устремил взгляд на балкон, где стояла и обливалась слезами мама. Они не виделись с тех самых пор, как она отправила ему назад все письма, и вот вновь рядом, слишком близко для того, чтобы просто поздороваться. Мы так надеялись, что они поговорят и забудут старые обиды, а может мама и действительно бросит всё ради любви? Но она также поспешно ушла, как и спустилась к нему с балкона.

Ушла, проронив в слезах слово «прости».