Досчитаешь до тысячи...
Досчитаешь до тысячи, и всё пройдет.
Так всегда думал Чимин, только никогда не уточнял, что именно считать. Он считал чонгуковы поцелуи в шею, мимолетные улыбки, прожитые дни вместе.
Всё мимо как-то.
Чимин зажигает свечу на балконе, когда темнеет, потому что Чонгук темноты боится. Свеча мягким светом маяка в океане тёмного, и младший жмется к парню сильнее. Чимин насчитывает сто двадцать ударов в минуту чужого сердцебиения и выдыхает. Не досчитался.
Чонгук любит перечитывать чужие метки на теле: пара родинок у ключиц, шрамы на руках. Пытается ухватить каждую деталь, Чимин скрытный до безобразия, ближе к себе не получается. Умалчивает, недоговаривает. Чонгук в себе рушится, бесится, бьет фарфоровые тарелки и плачет в душе. Тихо мечется раненым зверем по кафелю. Оставляет кровавые разводы. Чимин считает осколки.
Раз, два.
Кровь стекает по дрожащим пальцам, и парень задыхается, сжимает в руках фарфор. Пытается прийти в себя. За окном рассветное солнце гасит звезды, и Чимин всхлипывает, подставляя ладони первым лучам. Чонгук молчит, скрипит полом в прихожей, замирает где-то на границе пропасти и смотрит, смотрит, смотрит. Пронзительно. Отчего мурашки по спине бегут. Ненависть огнём плещется на дне его радужки.
— Прости, — недосказанность застывает в воздухе, и Чимин гонит, гонит мысли по туманной трассе на двести сороковой километр. Душит в себе собственное отчаянье и улыбается бито, фарфоровыми осколками на полу. Чонгук теряется немного.
Три, четыре.
Чимин считает удары секундой стрелки и морщится. Отвратительный звук заедает в черепной коробке, не давая уснуть. Чонгук жмется к теплу, тянется. Скулит и плачет во сне. Чимин медленно выдыхает, прочерчивает мелом границы, а затем тянет младшего ближе. Зарывается носом в темную макушку. Вдыхает запах хвои и сигарет. Чонгук цепляется пальцами за чиминову кофту и прячется, прячется, прячется от всех этих монстров в его голове. Они кричат, скалятся, хватают Чонгука за руки. Таскают его по комнате. Парень жмурится сильнее и шепчет в полубреде. Просит не покидать его, умоляет старшего остаться. Чимин дышит через раз и думает, что Чонгуку бы к кому-то важному.
Чонгук смотрит внимательно, моет ржавой водой тарелки с битыми краями. Чимин нервно бегает глазами по рису в своей миске и тихо вешается. Прямо здесь, посреди кухни, затягивает петлю на собственной шее и дергает стул.
— Ешь, — Чонгук словами плюется. Губка неприятно скрипит, до блеска натирая тарелку.
— Я уже поел, я же сказал, — Чимин сглатывает, кутает пальцы в рукава чонгукового свитера и сверлит глазами перед собой. Вдох, выход. Чонгук ставит тарелку с глухим стуком на стол.
— Скажи это кому-нибудь другому, а лучше заткнись и жри, — Чимин сдаётся.
Пять шесть.
Чонгук ловит паническую в ванной, роняет все возможные ебучие баночки, тюбики, сдирает руки о бортики и тихо всхлипывает. Почти беззвучно. Внутри что-то разрывается, рвется наружу. Чимин тихой тенью, осторожно, мягкой походкой. Бледными ногами без страха залезет в воду. И обнимет, обнимет, обнимет. Мокрая футболка неприятно липнет к телу. Чонгук всхлипывает, утыкается в чужую грудь, переплетает пальцы. Чимин напевает тихо, колыбельную. А Чонгук думает, что Чимину бы сбежать, собрать последние вещи и съебаться отсюда. Сбивать ноги о камни. Лишь бы дальше. Лишь бы от него. Чимин шепчет тихо, горячо. У Чонгука под сердцем застывают горячими осколками его слова. Он боится, чертовски боится. Всё, что его окружает, мешается в бесконечный океан чёрного. Он не видит совсем, перед глазами пелена, и только тихий голос где-то на грани потери сознания.
Чимин считает до тысячи. Ловит поцелуй младшего разбитыми губами и досчитывает. Срывается, плачет, прячется в чужих отражениях. Чонгук не винит, только ждет и совсем немного устал. Проебывает пары и теряется. Чимин карту давно уже потерял, но чужую руку держит уверенно и уводит. Прячет от чужих глаз в их собственном мире, телефон разрывается. Чимин топит его в кружке с кофе. А Чонгук смеется, смеется отчаянно. Ему вся эта жизнь ничего не стоит, но старшего бросать не хочется. Хочется тянуть, тянуть со скользкого дна и улыбаться ярко, словно снова вернувшись на те старые полароидные снимки. Где вроде был цел. Вроде.
Чонгук толкает старшего в стену, тот ударяется о бетон и шипит. Глаза застилают слёзы, и тошно так, отвратительно. Чимин жмётся к стене ближе. Чонгук загнанным зверем, смотрит дико и спрашивает, спрашивает, спрашивает. Чимин уверен, он почти умоляет. Хватает за холодые запястья. Чимину тоже страшно, очень страшно, только сделать ничего не может. Опускается обессиленно в чужие объятья и рыдает. Внутри бесконечные океаны солёного плещут по свежим ранам. Старший и рад бы их осушить, но не в силах.
Чимин смотрит на дождь за окном и гасит свечу. Чонгук на миг испуганно морщится, прижимаясь к чужому теплом телу. Он почти его ощущает, тепло, не физически, там глубже. Чимин улыбается, мягко приподнимает уголки губ и тянет парня в квартиру.
— Гаси свет, Чонгукк~и.
— Я не могу погасить солнце, хён, — Чимин сонно зевает, кутаясь в чужую кофту.
— И что, даже ради меня?
— Тем более ради тебя, вали спать, тебе завтра на работу, — Чонгук почти шепчет.
— Мудак неблагодарный, — Чимин накрывается одеялом с головой.
— Я тебя тоже люблю.