Лучше Навсегда Чем Никогда
========== Пристани ночная тишина ==========
Часть первая, в которой Цзян Чэн перешумел Вэй Усяня, но всё списали на невинную нечисть
***
Вэй Ин, кончая, каждый раз орал как три десятка мартовских котов.
– Напомни, пожалуйста, – отложил книгу Лань Сичэнь, покосившись на беспокойно ворочающегося Саньду Шеншоу, – зачем я их пригласил на этот раз?
– Ты их пригласил, – устало потер глаз рукой, садясь в кровати, Цзян Чэн, – потому что ты любящий брат и заботливый племянник.
– А, да, точно… Спасибо.
Рука вернулась к книге, огладив ее, но так и не открыв опять.
– С постоянными гастролями этих вокалистов по цзиньши, Лань Цижэнь даст дуба в самом скором времени, и // …и еще ты знаешь, что вид мотающегося по Пристани Вэй Усяня, счастливого до одури, нужен и мне тоже… периодически. Возможно, не так часто. Возможно даже не в следующем году//... Младшему Ланю нужно иногда отдыхать от недавно свалившихся на него обязанностей главы Ордена. Ты долго его уговаривал?
Взгляд, который Лань Сичэнь бросил в сторону кровати, был слегка виноватым. Где-то в теплой летней ночи продолжал ритмично срывать голос Старейшина Илина.
– О, нет, это нереально, – из кровати раздался хриплый рык, и одеяло отлетело в угол комнаты. – Ты и брату рассказал. Как давно он знает?
Еще более виноватый взгляд.
Пиала с остывшим чаем из-под рукава Цзеу-цзюня перекочевала в руки к окончательно проснувшемуся //от недосыпания// Саньду Шеншоу. И сейчас, в нижних одеждах, он выглядел действительно угрожающе:
– То есть половина Поднебесной пару лет была в курсе сердечных дел блистательного Первого Нефрита, вторая половина догадывалась, а своему… – Цзян Чэн чуть запнулся на все еще непривычном слове, пряча глаза в пиалу, – избраннику, который обо всем узнал последним, превосходный Цзею-цзюнь собирался сообщить когда? // Если собирался вообще…//
Вэй Ин вышел на фальцет и, оборвав ми на шестой октаве, наконец затих.
– Может, попробуешь заснуть, пока они на второй заход не пошли? – Участие в голосе Сичэня могло обмануть кого угодно.
– Ты мне зубы не заговаривай, – рыкнул глава Цзян, присаживаясь поближе, находя запястье под невесомыми белыми тканями, сжимая его достаточно сильно, чтобы обозначить серьезность вопроса, – дядя, брат, если знал брат, значит и этот… кот драный тоже. Кто еще знал, что ты меня… // хватка на запястье усиливается// выбрал?
От вида такого Лань Сичэня //на расстоянии дыхания// сейчас, полностью открытого, слегка пристыженного и податливого, зарождается приглушенно яростное желание резко рвануть на себя, обозначить обладание, сорвать с этих губ удивленный вздох…
– Только юный глава Ланьлин Цзинь, – произносят губы, возвращая Саньду Шеншоу в текущий момент.
– Цзинь Лин? Ну да, когда я тогда вошел…
К виноватому взгляду добавляется легкая улыбка, и она заставляет слегка ослабившего хватку Саньду Шеншоу снова впиться ногтями в бледно-нефритовую кожу.
– На самом деле, совсем еще тогда юный мастер Цзинь потребовал от меня ответа. Сам.
– Сволочь глазастая, – буркнул Цзян Чэн, ощущая странную гордость. – Постой. Если знает Цзинь Лин, значит знает Сычжуй.
– А если знает Сычжуй, значит знает Цзинъи.
– А если знает Цзинъи…
– То знает половина Поднебесной, – закончили они в унисон.
Цзян Чэн фыркнул, сдерживая улыбку, и, отпустив многострадальное запястье, ткнул кулаком в бедро посмеивающегося Сичэня:
– Знай, я тебя еще не простил.
– А-Чэн… Ваньинь…
// «О, пошли в ход запрещенные приемы» // Первый Нефрит хорошо знал как неистово Саньду Шеншоу вело от его, Сичэня, мнимой уступчивости и покорности. И нагло этим пользовался.
Громкие вопли //и не менее громкие стоны// вновь разорвали тишину летней ночи, подняв в лесу стайку дремлющих фазанов, и остановили движение Цзян Чэна на полпути, немного подсветив Цзыдянь.
– Побери ж тебя гуй! – в сердцах двинул глава Цзян по столу. – Я дольше уже просто не выдержу!
Лань Сичэнь вдохнул, улыбнулся, и вернулся к книге, полностью отключаясь от окружающего.
***
К концу недели пришла пора прощаться. Братья Лань, стоя на пирсе, обсуждали предстоящую охоту в Гусу, подготовку к осени, и планы на возрождение клана Бо Ханьтай, обходясь при этом одними только «угу» и «мгм». Вокруг шумели горожане; лодка, слегка стукая бортом, покачивалась возле причала; торговец сладостями пытался заинтересовать их засахаренными яблоками в орехах; младшие послушники ордена Гусу Лань о чем-то яростно спорили с младшими послушниками ордена Юньмэнь Цзян; и, возможно, какофония звуков никак не давала Цзян Чэну расслышать, о чем именно его спрашивает с хитрой ухмылкой его названный брат:
– Гули, говорю! Речные гули! Завывали прошлой ночью ниже по течению.
– Ничего не слышал!
//вспоминая как у него перехватывало дыхание каждый раз, когда он видел Лань Сичэня в полном облачении Юньмэнь Цзян//
– А крестьяне с нижних озер прибежали, перепуганные, дескать, спасите, страшный вой на реке стоит!
– Не твое дело! Сами разберемся.
//вспоминая контраст ночной прохлады на реке и чувствительности собственного тела, горящего и от прикосновений, и от невозможности прикоснуться//
– Конечно, разберетесь. Мы с Лань Чжанем так земледельцам и ответили, когда среди ночи не нашли в комнатах ни уважаемого Цзеу-цзюня, ни дальновидного главу Цзян, – продолжал глумиться подлый Вэй Усянь, – не иначе как взяли лодку и до утра... гулей гоняли.
Лет где-то с пять назад у Цзян Чэна уши покраснели бы аж до шеи. Но теперь
//полностью обнаженный, прижатый к сильному телу, задевая то серебряные застежки, то внезапную шершавость кожаных нарукавников, теряясь в ощущениях//
он, возвращая Вэй Усяню такой же многозначительный, но более злобный, взгляд, отрезает:
– А ты, шисюн, приезжай почаще в Юньмэнь – от твоих воплей вся нечисть до самой горы Луаньцзань драпает, не останавливаясь.
Брат смеется, утягивая за рукав в одну из лодок нового главу ордена Гусу Лань, и отбывает, взмахивая Цзян Чэну несколько раз издалека.
Где-то на глубине с облегчением пускают пузыри речные гули.
Лань Сичэнь пытается всучить торговцу деньги за два яблока в карамели и орехах.
Цзян Чэн смотрит на Пристань и изо всех сил хмурит брови.
========== Есть одна просьба... ==========
Часть вторая, в которой Цзян Чэн хочет еще больше любить своего избранника, но того постоянно где-то носит гуй
«Цзеу-цзюнь то, Цзеу-цзюнь это. А вот вчера сам Цзеу-цзюнь…»
Кулак Саньду Шеншоу врезал по ближайшей мебели.
***
– Мне показалось я тебе надоел.
– Пока нет, – Лань Сичэнь подобрал подол своего белоснежного ханьфу, с недоумением рассматривая зеленое пятно на краю, – до вечера потерплю, пожалуй.
– А вечером у нас что? – против воли заинтересовался глава Цзян.
– А там у нас ночь, – терпеливо пояснил Лань Сичэнь, – и тогда уже ты немного потерпишь меня.
Глава Цзян презрительно фыркнул что-то вроде «Посмотрим!» и вернулся к своим претензиям:
– Я тебя по пол дня не то что не вижу, я тебя даже найти не могу! «Вы не видели уважаемого Цзеу-цзюня? Нет? Ах, только недавно был… а куда шел?» Да я с тобой больше времени проводил пока ты почетным гостем здесь торчал!
– Я был порядочным вежливым гостем…, – пытался оттереть зеленое пятно бывший глава ордена Лань, – и не шастал без сопровождения где не просят. А теперь Юньмэнь это вроде бы мой дом тоже и сопровождение мне… Что? – с легким удивлением, но без тени беспокойства Сичэнь воззрился на изменившееся лицо главы Цзян. – Я что-то не то…
// и замер в тисках железных объятий, обнимая в ответ, прижимая в ответ крепче, ближе, больнее//
– Нет, все так, – проворчал ему в волосы Саньду Шеншоу, – все верно. Только ты ушел в город договариваться с плотницким цехом раним утром. А скоро уже Обезьяна закончится.
– Я упал в реку.
Цзян Чэн отстранился чтобы с недоверием воззриться на смущенную улыбку Первого Нефрита.
– Так получилось…
//
Позже, от слуг, Цзян Чэн узнает, что утром деревенские мальчишки прыгали с моста в канал, и один из них, ударившись головой о камни опоры, потерял сознание в воде, а мимо проходил Цзеу-цзюнь. И что Цзеу-цзюнь отнес мальца потом на руках домой, привел его в чувства и оставался рядом пока не пришел лекарь.
А потом старший мастер плотницкого цеха попросил Цзеу-цзюня, как мужа мудрого, справедливого и беспристрастного, разрешить его давний спор с мастером каменщиков, и Цзеу-цзюнь долго и почти терпеливо вникал в суть вопроса.
А по дороге домой встретил бродячего заклинателя, с которым обсудил особенности Ночной охоты в землях Хейян, оплатил ему проживание в таверне Юньмэня. И пригласил этого заклинателя в Орден поделиться ценными знаниями со старшими послушниками.
Но все это Цзян Чэн узнает чуть позже, а сейчас…
//
– У тебя всегда как-то так получается! Но до вечера ты мой! //О, нет, только не этот виноватый взгляд! // Что опять?!
– Сегодня Цзян Цзенгуань впервые возглавит Ночную охоту.
– Я знаю. Я сам его назначил. И?
– Он переживает.
– Переживёт! Только не говори, что ты его собирался вечером погремушкой успокаивать!
– Вообще-то я думал, что ему стоит заскочить к тебе. Порычи на него немного, пообещай конечности переломать в случае чего, молнии глазами пометай. Ну, как ты умеешь. Мальчику от этого спокойнее, а тебе не сложно.
– Мне и ноги ему поотрывать несложно!
– Вот, – восхитился Лань Сичэнь, – так идеально!
***
Над Орденом Юньмэнь Цзян сгущались грозовые тучи.
– Где?
Миски с супом стукнули о стол, и младшие послушники сорвались на ноги, согнувшись в поклонах, – когда главу Цзян окутывало фиолетовое сияние Цзыдянь, лучше было молчать.
– Я. Спросил. Где.
Сразу три руки взметнули рукавами в направлении Оружейной комнаты.
//
В Оружейной комнате младшие послушники увлеченно шлифовали старые пики каким-то странно пахнущим составом, перебрасывались при этом шутками, и громко ржали.
– Глава Цзян! – сорвался на ноги тот, кто заметил его первым. – А нам Цзеу-цзюнь…
Кто-то чуть более сообразительный покашлял и наступила зловещая тишина, в которой лишь слегка потрескивали фиолетовые искры. Глава Цзян медленно обвел глазами комнату.
– Только что был здесь, – ответил тот самый который сообразительный, и все потупили взгляд еще ниже, – но потом ушел…
Глава Цзян медленно набрал в легкие воздух, то ли принюхиваясь к странному оружейному маслу, то ли собираясь разнести всех присутствующих длинной тирадой, молча развернулся и вышел.
С переизбытком доброты неуловимого Лань Сичэня пора было что-то решать.
***
Много позже, когда тишина поглощает до остатка рваные стоны, а ночная прохлада прокрадывается в комнату, мягко касаясь их остывающих тел, Цзян Чэн приподнимается на локте, подперев голову кулаком, и
// другая рука лениво скользит по слегка влажной от пота груди, еле касаясь, рисует странные узоры, опускается ниже//
спрашивает:
– Я могу попросить тебя мне кое в чем помочь?
Лицо его избранника расслаблено и безмятежно, глаза полуприкрыты, и Лань Сичэню сейчас явно не очень хочется вслух озвучивать очевидные ответы. Но он
// когда пальцы Ваньиня чертят линии от живота вниз, по дорожке волос, не лаская, а бездумно, в который раз собственнически изучая//
слегка поворачивает голову, встречается с избранником взглядом, надеясь, что это может сойти за вопрос. Ваньинь понимает его правильно:
– Мне нужно навести порядок в библиотеке ордена. Нам нужно, – исправляет сам себя,
//прижимая ладонь к внутренней поверхности бедра остается так на миг, а потом пальцы начинают обратный путь//
– ...ты не мог бы?
– Конечно, – почему-то меньше всего Сичэню хочется сейчас думать о книгах, хотя вообще-то это интересно, и … – а ты дашь мне пару младших чтобы я быстрее разобрался?
//пальцы замирают и остаются на выступе таза//
– У младших на эту неделю усиленные тренировки.
– А…
– А все старшие помогают в городе при подготовке к празднествам – будут обеспечивать порядок.
Лань Сичэнь наконец полностью заинтересован:
– То есть я правильно понял, что ты на неделю или более отправляешь меня одного в тайную пыльную библиотеку, а сам будешь готовиться к празднествам?
– Ну почему же одного? – ворчит Саньду Шеншоу //и пальцы его возобновляют свой путь по телу рядом, но уже более осознанно//. – Некоторые комнаты библиотеки доступны только главе Ордена.
– Доступны… – особым образом выделяет слово Лань Сичэнь, и на его губах появляется совершенная в своей развратности улыбка. – Прекрасно.
***
Над Юньмэнь Цзян собирается грозовая туча, и молния точно знает в кого она хочет ударить на этот раз:
– Цзеу-цзюнь?
Младшие послушники недоуменно оглядываются:
– Вот только что был здесь.
– Забери ж тебя гуй!
***
Порядок, который они за неделю навели в библиотеке, будет, наверное, разгребать не одно поколение Цзян.
========== Ядовитые шипы ==========
Часть третья, в которой Лань Сычжуй всем хамит, но ему все всё прощают, потому что любовь
***
– С-с-с.
Обломок шипа, наконец, выскользнул наружу, и был подхвачен ловкими пальцами. Лань Сичэнь аккуратно протер выступивший на коже потек яда и крови и внимательным взглядом окинул спину растянувшегося на кровати главы Цзян:
– Ещё штук двадцать, не больше.
– Нги прломаыю! – донёсся рык, приглушенный подушкой, в которую уткнулся носом глава Цзян.
– Мне? – Следующий обломок зашевелился в ране под лопаткой, заставляя Цзян Чэна напрячь мышцу.
– Любимому племяннику, сто демонов его под хвост дери! Развёл нечисти! Ты вообще слышал, чтоб эти змеесуки ежатые, как их там зовут, в этих краях водились? Предупредить нельзя было?!
Рука мягко вернула приподнявшуюся голову обратно:
– Представь себе это предупреждение: «Уважаемый дядя, осторожнее, у нас тут на Ночной охоте всякая нечисть водится». Да ты его за такое на месте бы испепелил. Постарайся расслабиться, ты мешаешь.
– Ага. Давай еще ты мне расскажи какой я дурак – глава Ордена упал со всей дури прямо в гнездо этих... этой … Ас-с-с!
– Суньланьский хуаджун, ядовитый подвид. – Еще один шип выскользнул, размазывая по утыканной красными следами коже темно-красный цвет. – Я не буду говорить о тебе плохих слов. Ты сам справляешься.
– Смшно тебе, – вернулся нос в подушку, – скльк ещё?
– Девятнадцать. Из них пять прямо возле стратегических энергетических точек, а еще три – в кхем… некоей точке пониже. И если ты не расслабишься, яд…
– Пнял. – Голова опять дернулась от подушки. – А ты видел, как на пиру Юйминь-гуня случайно наподдала Цзинь Лину, когда он проходил мимо той танцовщицы? С-с-с! Весь в своего деда, но не в того что нужно.
Раздался стук в дверь, и они сразу распахнулись, впуская делегацию из упомянутого главы ордена Цзинь, всегда собранного Лань Сычжчуя, довольно поскуливающей Феи. И, как будто этого количества свидетелей позора было недостаточно, сверху маячило бледное встревоженное лицо Призрачного Генерала.
– Прикрой мне... стратегическую точку, – буркнул Цзян Чэн, смиряясь с неизбежным.
***
На следующий день всё стало ещё хуже, и не потому что глава Цзян отказался сидеть торжественную часть пира в честь Ночной охоты на мягких подушках с пионами. Точнее, не только поэтому. И не потому, что бухой Бо Фунцзы после окончания этой торжественной части пристал к Сичэню, хотя и это неимоверно бесило. Главная причина недовольства Цзян Чэна в эту самую минуту возвращалась обратно в тронный зал Башни Кои с довольным видом, поправляя пояс золотых одежд и заправляя ворот. А через несколько минут вернулись и две хихикающие танцовщицы.
Пир продолжался, а Цзян Чэн решил, что дальше так продолжаться не могло.
***
– Я правильно понял, дорогой дядя, что ты позвал меня для рассказов об искусстве плотских утех?! Так разговор запоздал!
Цзинь Лин орал на дядю, обдавая комнату винными парами при каждом выдохе. Выражение его лица точно копировало такое же выражение на лице Саньду Шеншоу, не менее поддатого, оравшего на племянника из другого угла комнаты:
– Я пытаюсь до тебя донести, мелочь, что жизнь в Поднебесной была куда куда проще если б Цзинь Гуаншань в свое время мог удержать хер в штанах! Хоть ты скажи ему! – Цзян Чэн махнул рукой в третий угол комнаты, где рядом чинно восседали ещё один дядя с племянником, спокойные и совершенно трезвые. – Наплодить обиженных бастардов и опять начинаем по новой?!
– Да я …!!
– Твой дядя прав, – внезапно раздался из угла уверенный голос, оборвав главу Цзинь на полслове. Лань Сычжуй поднялся с места, спрятал гуцинь, и подошел к другу. – Твой дядя прав, – повторил он, становясь рядом, поворачиваясь к главе Цзян, но смотря при этом куда-то мимо него, – мы ещё слишком молоды. Мой отец… – голос Сычжуя слегка дрогнул, – тоже был слишком юн и тоже не должен был любить. И, когда его любовь… сорвалась с горы Луаньцзань, он тринадцать лет умирал вместе с ней. Каждый день.
Никто не прервал тишину, Сычжуй продолжил:
– А мой дядя… взрослый и мудрый Лань Сичэнь, уважаемый Цзеу-цзюнь, решил, что любви недостоин, и может её научиться не чувствовать, сковать навечно под льдом безразличия. Только не получалось. Только было больно, правда? Так что, – обернулся он к Цзинь Лину и положил ему руку на плечо, – может и мы с тобой когда-то повзрослеем достаточно, чтобы постичь эту невъебенную мудрость. Если доживем, конечно. Пошли.
И вытолкал его из комнаты. Потом остановился на пороге, развернулся, совершил вежливый поклон, и аккуратно задвинул за собой дверь.
– Что это сейчас было, гуй его дери? – спросил глава Цзян после минутной тишины то ли у резного потолка гостевой комнаты Башни Кои, то ли у своего избранника. – Ты понял?
Лань Сичэнь, который понял даже то, что осталось невысказанным, согласно кивнул головой:
– Он тебя уделал.
***
За дверями Сычжуй, изменив своей привычной уверенной походке, шагает быстрее, почти переходит на бег, не оглядываясь на Юную Госпожу, который старается не отставать и дергает Сычжуя за рукав.
– Да ты их здорово уел! Подожди! А видел лицо дяди? Который грозный Саньду Шеншоу. Ха! Он теперь от меня на месяц отлипнет! Или на два... Да не спеши ты!
Лань Сычжуй выбегает к спуску главной лестницы, резко останавливается, замирает на месте, и слегка пьяный Цзинь Лин врезается ему в спину по инерции, продолжая свои благодарные излияния:
– Спасибо! Друг! Ты…
– Заткнись.
– А-Юань… – ударенный наотмашь резким холодным «заткнись», Цзинь Лин стремительно трезвеет, заглядывает с недоверием в глаза Сычжуя. – Но там...
– Кто сказал, что я говорил о тебе? – в глазах младшего из ордена Лань разгорается совершенно непонятное, пугающее Цзинь Линя пламя. – Ты можешь возвращаться к своим танцовщицам!
И, раскинув руки, «белой цаплей» легко планирует со ступенек вниз, а внизу, не остановившись, шагает прочь.
– Ну и пошёл ты сам! – На ресницах Цзинь Лина блестят слёзы. – Пошёл ты!!!
***
В небесах над Ланьлинь Цзинь зажигаюся созвездия Трех Оград и Огненной птицы.
Возле северных врат ордена сверкают, оттененные светом звезд, две стройные фигуры в белоснежных одеяниях: одна чуть повыше, другая пониже. Эти господа долго о чем-то разговаривают, потом некоторое время стоят, обнявшись.
Где-то в лесу глава Цзян, пугая нечисть, громко ищет забившегося в чащу главу Цзинь, угрожая переломать ему ноги //если найдёт и если не найдёт//.
Тактичный и скромный Призрачный Генерал тихо сидит в кустах, никому из них не мешая.
========== Твоя ледяная мелодия ==========
Часть четвертая, в которой глава Цзян не умеет играть на гуцине, но не больно-то и хотелось
***
Палец немного нервно поддевает струну, неровный резкий звук замирает в комнате. Цзян Чэн задумчиво цепляет вторую струну, задевает ногтем, хмурится, и вскидывает голову на вошедшего, смотря с вызывающим «ну и что?».
– Хочешь попробовать? – Лань Сичэнь отстегивает теплый белоснежный плащ, стряхивает с ворота начинающие таять снежинки, и подходит ближе, смотря более заинтересованно чем с насмешкой. Наверное, поэтому Цзян Чэн пожимает плечами:
– Я пробовал, я всё равно безнадёжен. – И ворчит, притягивая взглядом Лань Сичэня, бледного более обычного, с волосами, влажными на концах, явно промерзшего до кости: – Обязательно было лететь в такую метель?
// «я уже задыхаюсь тут без тебя» //
– Брат вежливо намекнул из Гусу вон.
– Ха. Бывших глав Ордена не бывает, да? Обязательно было во все сунуть свой нос?
Мимолетный взгляд на инструмент:
– Показать?
Лань Сичэнь медленно обходит, садится сзади, прижимает пальцы Ваньиня к гуциню своими; нежно, уверенно ведет вдоль струны, издающей то ли вздох то ли шепот; прижимается к спине, окутывая морозной свежестью, легким запахом сандала; опаляет шею горячим дыханием // «Расслабься, ты напряжён…» // и смазанным прикосновением прохладных губ; касается вскользь холодной щекой и каплями на волосах.
И кладет пальцы поверх пальцев второй руки:
– Почувствуй.
Струны отвечают еле ощутимым дрожанием, наливаются гудением, и оно передается пальцам, в запястье, вверх по руке, а ему навстречу изнутри тянутся, сплетаясь искрами, их сдвоенные энергетические потоки: яркий золотой и прохладно-белоснежный.
Их пальцами Лань Сичэнь легко поддевает одну струну, – первая же нота пронзает тело Ваньиня восторгом и желанием, заставляя слегка прогнуться, прижаться спиной ещё ближе к прохладе, – и начинает играть чисто, уверенно, каждым ударом соединяя звук и ци, пока Цзян Чэн не теряет границу между одним и вторым, между Сичэнем и собой, между кристально прозрачной музыкой и собственным ярким наслаждением.
– Ты все ещё слишком напряжён, – шепот на грани слышимости ласкает шею, и одна рука отпускает пальцы, расстегивает тяжелый пояс Цзян Чэна, проникает под верхнее одеяние, ложится на живот, на нижний даньтянь, освобождая багровый пылающий сгусток ян-ци, ведет снежно-белым прикосновением его огонь вверх по меридиану, к точке таньчжун, где он расцетает золотым пламенем, а пальцы Цзян Чэна сами тянутся к струнам, ударяют. И теперь уже Ваньинь чувствует как вздрагивает всем телом его избранник, попав в плен звука – их энергии соединены неразрывно – и поддевает струну еще раз. Вторая рука отпускает его пальцы и прижимается ладонью к животу, замыкая кольцо обмена.
Ваньинь медленно ведет по всей длине струны и, услышав рваный вздох над ухом, довольно улыбается:
– А я не так уж безнадёжен.
***
На следующий день, точнее вечером, Цзян Чэн садится за гуцинь и берет пару нот, то ли в шутку, то ли всерьез, изображая примерного ученика, интересуется:
– У меня хорошо получается, Сичэнь-гэ?
И с удивлением наблюдает как // рука, потянувшаяся к полке с книгами, замирает в воздухе, а все тело цепенеет // Сичэнь отворачивается, пытаясь скрыть // боль? // выражение лица.
– Что такое? – Цзян Чэн не отличается особой деликатностью, но знает, что нужен ему именно таким как есть: резким и решительным. Слишком прямолинейным. Поэтому встает из-за столика. – Говори, или …
– Ноги переломаешь? – губы трогает улыбка, но глаза пустеют и… мертвеют, что ли.
– На гуцине сыграю! Свяжу и заставлю слушать! – грубовато шутит Цзян Чэн, подходя ближе, разворачивает к себе, осознавая, что делает только хуже. Ну и пусть, так надо. – Вчера тебя, кажется, не так от меня воротило.
– Не от тебя, – ведется на подначку Сичэнь, и, сообразив, что попался, замыкается опять.
Осознание происходящего, понимание ударяет Цзян Чэну под дых остро и неожиданно:
– Не вздумай, – шипит Саньду Шеншоу, разъяряясь, прихватывая Сичэня сзади за шею, вцепляясь в волосы, притягивая лицом вплотную к своему, – не вздумай тащить его призрак сюда, в наш дом! В нашу постель!
И //впивается в губы, замершие в каменной неестественной улыбке, то ли укусом, то ли поцелуем// прижимает неподатливое тело к себе так крепко, как только способен:
– Не вздумай ставить его между нами.
В глазах Сичэня, наконец, сквозь пелену мелькает искра боли:
– Никогда. – И пальцы очень бережно вынимают заколку из прически Саньду Шеншоу, развязывают ленту, еле ощутимо гладят растрепавшиеся волосы; а губы мягко и нежно касаются губ.
***
Время воспоминаний приходит с ночной вылазкой на кухню, где глава Цзян небезуспешно пытается сварить рис с мясом. Время разговоров приходит намного позже, с горячим чаем, поздним зимним рассветом, выметающим серые тени прошлого из углов и превращающим их в жемчужный свет. // И проклятая фраза «У меня хорошо получается, Эр-гэ?» тонкой серебряной нитью рассеивается тоже //.
***
– Что значит «не приеду», замети его Циннюй?! – Цзинь Лин потряс перед носом Сычжуя свернутым письмом. – «Уроки игры на гуцине»! Он что, совсем рехнулся?
Лань Сычжуй серьезно возразил:
– Игра на гуцине – оружие Гусу Лань. Некоторые тайные техники настолько опасны, что… Но его учит Цзеу-цзюнь, так что не переживай – все будет хорошо.
Хотя слов «оружие» и «опасный» для Цзинь Лина было достаточно, слово «тайный» сотворило магию:
– А ты знаешь тайные техники? – опасливый взгляд в сторону инструмента.
– Некоторые, – согласно кивнул Третий Нефрит, и, задолбавшись вторую неделю терпеливо фокусировать взгляд исключительно на точке цвета киновари, заговорщицки улыбнулся:
– Хочешь попробовать?
***
Пристань этой зимой непривычно заметает. Младшие послушники, закончив тренировки, торчат на поляне возле леса до поздней ночи и, разделившись на «демонов» и «заклинателей», ведут войну за снежные фортификации. Иногда снежные замки разлетаются от единственного прицельного удара Цзыдянь, и тогда младшие, повесив носы, возвращаются в спальни, по дороге отряхивая друг друга от налипших ледяных комков. А на следующий день, вымотанные двойной тренировкой, опять рвутся в белоснежное поле, галдящей синей стаей окружив уважаемого Цзеу-цзюня, который обещал…
У Цзян Чэна не особо получается играть на гуцине, но у Цзян Чэна прекрасно получается обучаться игре на гуцине, и Первый Нефрит подходит к этим урокам со свойственной ему серьезностью и ответственностью.
Во внутренних покоях ордена Ланьлинь Цзинь всегда очень и очень жарко несмотря на зимние морозы.
========== Северная терраса гостиницы в Янцюань ==========
Часть пятая, в которой признания в любви были и не были произнесены, а Цзинь Лин смог, наконец, выспаться
***
Ни глава Цзян, ни его избранник, благородный Лань Хуань, не пожалели, что им, измотанным Ночной Охотой, пришлось преодолеть бесконечное количество высеченых в скале избитых ступеней вверх.
Это была не самая дорогая гостиница города Янцюань, она стояла на самой окраине, в ней не было много комнат и в ней не было других постояльцев, но пологи цвета ранней весенней травы пахли свежестью, экраны были украшены искусной резьбой, золотые иероглифы «счастье» и «исполнений желаний» над дверьми были выведены кистью талантливого каллиграфа, а в огромной просторной комнате были две галереи: южная, ведущая во внутренний дворик, где в маленьком пруду плавали цветные рыбки, и северная – с видом на мрачную лесную гряду в отдалении.
– Ох… Подожди… Поставь ваше Гусуланьское заклинание беззвучия.
– Зачем? Ты сейчас собирался раскрывать вслух секреты ордена Юньмэнь Цзян?
– Нет, только твое имя. Лань… Ах…Хуань… Лань Сичэнь…
– Мое имя не такой уж большой секрет. – Лукавая улыбка. – Я знаменит.
– А я собирался говорить его громко. Оставь в покое мои нарукавники, ты их полдня расшнуровывать будешь! А слуги подумают, что я тебя ищу. И прибегут.
– Я хочу тебя без всех твоих облачений. И прибегут. И увидят, что ты меня уже нашел.
– Оу… Нашел… Частично нашел. Большей частью… Большой такой частью… Гуй подери! Почему на тебе всегда столько слоев разной ткани, ты что, мерзнешь постоянно?
– Мммм…. А ты куда-то спешишь постоянно? Оставь тогда.
– Нет уж, я тоже хочу тебя без… облачений.
– Прекрасно.
Слуги в гостинице были расторопны и учтивы, вода в ванне – горячей и ароматной, чай – изысканным и благоуханным. Но это не важно, ведь они были вместе: взглядами, прикосновениями, острым желанием и ответной дрожью, уверенно руками по всему телу, плавящей нежностью и необходимой болью, сплетая узоры энергий и разбивая их на осколки отрывистыми стонами, утверждая, доказывая, объясняясь без слов.
***
Лань Юаню и главе Цзинь было не стыдно возвращаться в Цинхэ Не – они справились с третьей частью добычи на двоих.
– А кому теперь присудят победу, глава Цзинь? Гусу Лань или нам? – поинтересовался один из старших адептов ордена Ланьлин Цзинь, ведущий под уздцы лошадь главы клана.
Сам глава клана, изо всех сил подавляя зевок, выпрямил спину, садясь в седле ровнее, и потер глаз:
– Пусть решают. Я предлагал самоустранение от состязаний, но они, наверное, решили, что я недостоин восседать задом на их собрании старых пердунов. А я что? Я только рад.
– Твое мастерство лучника выросло с тех пор, как господин Вэй Усянь дал тебе несколько уроков, – Лань Сычжуй ехал на пегом жеребце рядом с главой Цзинь, – вы сдружились.
– Я учусь где могу и у кого могу, – ответил Цзинь Лин, опять устало подаваясь вперед. – И учился бы больше. Ещё бы у меня на это время было.
– А ты изменился, Юна… А-Лин.
– Не скажи… Я все ещё могу надрать тебе задницу, А-Юань. Как в старые добрые времена.
– Как в старых добрых сказках, доблестный глава Цзинь. Я уложу вас два раза из трех. И одну победу оставлю за вами только потому, что иначе грозный Саньду Шеншоу вам за такой позор ноги переломает.
Сдавленное фыркание донеслось из стройных рядов младших адептов Ланьлин Цзинь, чинно шествующих позади.
– Две недели на Южном смотровом! – бросил глава Цзинь через плечо резкий приказ. Хихикание быстро смолкло.
– А что там, на Южном? – тревога мелькнула в голосе Сычжуя. – Нужна наша с Генералом помощь?
Последние годы Ланьлин Цзинь, под руководством молодого главы, снискал славу грозного ордена заклинателей: старшие адепты ордена всегда приходили на помощь нуждающимся, изничтожая демонов эффективно и незамедлительно. Деньги при этом брали только с кланов и зажиточных цехов, остальным оказывая услуги бесплатно, а на землях рядом с Ланьлин во многих случаях даже оплачивали бедным людям ущерб от разрушений, связанных с действиями опасных чудовищ. Поэтому местные жители вовсю старались обеспечить чем могли смотровые посты Ланьлин Цзин на своих землях: запас продовольствия в кладовых никогда не оскудевал, и никогда не было нехватки золотой и белой ткани для одежд адептов ордена, вышитых старательно лучшими вышивальщицами. Главу Ордена Ланьлин Цзинь не просто уважали, – его любили. Как любили и Третьего Нефрита, юного Лань Сычжуя, странствующего вместе с призрачным Генералом, безвозмездно истребляющим зло и приносящего покой поселениям.
Цзинь Лин, спрыгивая с лошади, поправил лук:
– На Южном у нас неспокойно. Но я сам туда отправляюсь после торжественной части завершения Праздничной Охоты, будь она неладна. Я справлюсь.
– С торжественной частью? Вряд ли, – Сычжуй спрыгнул тоже и заглянул усталые глаза Цзинь Лина, – ты еле на ногах держишься. – Они пошли вперед, дав знак сопровождающим немного приотстать.
– А кого это гребёт? Тем более, отоспаться в углу не получится: на пиру не будет ни твоего дяди, ни моего, а значит придется отстреливать за себя и за Юньмэнь. Ты думаешь, Лоян Шучжен случайно решил высказать свои территориальные претензии именно во время этого соревнования? Сфера влияния им наша мешает… За землями своими смотреть лучше надо!
– А почему дядя и Саньду Шеншоу не остановились в Цинхэ Не?
– Долгая история… Давай ты сам у них спросишь, ладно? – Глава Цзинь хлопнул Сычжуя по плечу: – А сейчас у нас по плану веселье! Склоки, интриги, подставы, – все прям как я люблю. Пошли, уделаем этих старперов!
Светлые глаза сверкнули опасной искрой, и твердой походкой, как будто усталость враз испарилась, глава Цзинь, собранный и решительный, уверенно направился в главный зал Цинхэ Не.
***
Северная терраса отдаленной гостиницы города Янцюань освещена тремя янтарными фонарями, и поэтому не погружается во тьму как весь остальной мир, не смазывается чернотой как лес внизу, как растворяющаяся в прохладной облачной ночи горная гряда вдали. Лань Сичэнь сидит на хранящих дневное тепло досках и любуется видом.
Вокруг фонарей танцуют ночные мотыльки. Цзян Чэн смотрит на их танец, его голова удобно лежит на бедре Лань Сичэня, одна рука тянется вверх, прихватывает длинную прядь волос, пропускает между пальцами, отпускает, и опять.
Глубокий вздох.
Цзян Чэн вскидывает голову пытаясь заглянуть в любимые теплые глаза:
– Что?
– Мальчики… Может нам нужно было остаться.
Цзян Чэн презрительно фыркает:
– Переживай лучше за тех, кто рискнет наехать на наших мальчиков. Цзинь Лин отрастил длиннющие когти. И пока довольно умело это скрывает.
– Лань Юань…
– Этот Нефрит Ордена Лань скоро переплюнет двух первых, смирись.
Еще один вздох, но уже более спокойный, протяжный выдох, как будто невидимая тяжесть уходит из легких Лань Сичэня.
//на губы возвращается лукавая улыбка//
– Благородные адепты Гусу Лань не плюются. Запрещено.
– Правило номер три тысячи пятьсот?
– Мгм.
– А вот это правилами ордена Гусу Лань не запрещено? – рука отпускает прядь волос и тянется за голову, ниже, гладит, заставляя напрячь бедра.
– Запрещено. Правило восемьсот сорок… Оу.
– Тогда хорошо, что мы сейчас не в Гусу, правда? – хрипловато урчит Саньду Шеншоу.
И звук в ответ, который он слышит от своего избранника, спокойно засчитывает как удовлетворительный.
***
В гостевом доме Ордена Цинхэ Не вымотанный неделями без сна, обязанностями главы ордена, демонами, смотровыми постами, Ночной Охотой, торжественными пирами и межклановыми разборками юный глава Ланьлин Цзинь с трудом старается цепляться за бьющуюся в голове, прямо за киноварной точкой, последнюю сознательную мысль:
– А-Юань.
– М?
– Если бы тебе кто-то нравился… Ну, так, по-настоящему нравился….
– Если бы я кого-то любил.
– Да. Как бы ему об этом сказал?
Цзинь Лин стойко, не опуская на этот раз глаза, выдерживает томительно длительный взгляд Лань Юаня. И тот отвечает, вкладывая себя в каждое слово:
– Я бы сказал ему что он моё единственное солнце.
– Ох. А почему солнце?
– Потому что золотой. И потому что смотреть на него слишком ярко и больно, а быть вдали от него невозможно. Когда я вдали от него, мне холодно и пусто внутри, и хочется найти взглядом хотя бы на миг, чтобы согреться его теплом.
– Хорошо, – глава Ланьлин Цзинь устало откидывается на подушки, закрывает глаза, его дыхание успокаивается.
– Что хорошо? – Сычжуй немного возмущен такой реакцией. – Хорошо и всё? Почему ты вообще спрашивал, а?
Грудь Цзинь Лина мерно поднимается глубокими размеренными вдохами. И он лениво бормочет:
– Мне просто нужно было это услышать….
Дыхание замедляется, резкие черты лица юного главы Цзинь расслабляются, и через миг он уже спокойно спит.
***
Темные густые облака скрывают луну и звезды, а утром сдерживают первые рассветные лучи, стараясь продлить эту ночь еще хоть немного.
Никто не рискует будить главу Ланьлин Цзинь, сон которого до самого полудня охраняет сосредоточенный Третий Нефрит.
Хозяин гостиницы в городе Янцюань провожает благородных господ низким поклоном, радостно прижимая к груди кошелек с двадцатикратной оплатой.
========== Шаги навстречу ==========
Часть шестая, в которой Цзян Чэн и Лань Сичэнь ссорятся, а потом ищут причину поссориться еще раз
***
Листья лотоса пожухли и поникли к воде цвета темно-зеленой яшмы.
Пронизывающий осенний ветер играючи отбирает из рук младших воздушных змеев и уносит их прочь в серое небо резкими рывками, не разрешая ни вернуть, ни прицелиться.
Адепты все чаще собираются вечерами на кухне, обмениваясь шутками и легкими тычками, стараясь отогреться у огня.
Туманы и холода прокрадываются и сквозь одежду, и в мысли.
***
Иногда это бывает прошлое, которое ни один ни второй не могут просто взять и отпустить. Темные подвалы памяти, заполненные ядом предательств и сожалений. Мрачные времена, когда их не было друг у друга, но которые их создавали так, как огонь плавит сталь мечей: через боль, уничтожение и самоуничтожение тоже. Закоулки собственного разума, наполненные стыдом и болью настолько, что никого туда нет возможности и желания пускать. Тем более самого близкого человека, который заслуживает иного: светлого, любящего тебя. Но они не могут так чтобы не полностью, поэтому часто попадают в рубцы или незакрытые раны. И тогда выходят из себя, но навстречу друг другу.
Иногда это сомнения, которые заставляют Первого Нефрита уйти в нефритовую оболочку каменного холода, а Цзян Чэна погружают в бездну молчаливого отрицания. Ни один из них не привык делиться этими сомнениями. Ни один из них не умеет разделить тяжесть с кем-то ещё. Но это не повод не учиться, поэтому кто-то из них обязательно зацепится за какую-то мелочь, потянет за малейшую шероховатость, призовет грозу.
***
Во время их ссор Цзыдянь обвивает Сичэня яркими искрящимися путами, покалывая и обжигая болью ровно настолько чтобы обозначить гнев и раздражение Саньду Шеншоу. Саньду Шеншоу знает, что Сичэнь мог бы освободиться, но тот никогда не делает даже попытки и выглядит при этом расслаблено-спокойным, смотрит с искренним пониманием. Поэтому глава Цзян стискивает кулак, и Цзыдянь усиливает захват ещё немного.
// «Почему ты не отбил?» «Потому что это, – пальцы ложатся на фиолетовую молнию, – это тоже ты» На губах Сичэня выступает кровь. И от этого горло Цзян Чэна перехватывают и стискивают невидимые когти. Кто победил, кто проиграл? //
Тогда Цзян Чэн берет его порывисто и с нетерпением, со странно переполняющими через край жестокостью и злостью, с каждым толчком диктуя принадлежность. Но Цзян Чэну и этого мало: он хочет слышать ответ. Поэтому переплетает их энергии, и содрогается, ошеломленный этим ответом, растерянный на миг от ощущения, что каждое его движение, каждое касание, каждое дыхание отзывается в самой сути Сичэня, и передается обратно Цзян Чэну – он чувствует одновременно и обволакивающее его нежное дрожание, и собственную стальную хватку на бедре; и несомненное открытое восхищение, и свое собственное режущее пламя. Впивается пальцами еще сильнее, входит еще резче, пронзенный уколом ответной боли, стонет и, наклонившись, впивается зубами в изгиб бледной шеи. // Чья это боль и чье удовольствие? // Они теряются в друг друге пока Цзян Чэн не отстраняется, разрывая связь, и не насаживается сверху, игнорируя удивленный вздох. Отбивает резко снежно-белый поток энергии, хватает ладонь, которая тянется к его горячей плоти, прижимает ее к кровати, и без того зная, что своей властью выводит Сичэня за грань понятного и возможного, за предел наслаждения и восприятия. Цзян Чэн никогда не перестает удивлять. Себя.
***
– Почему ты еще со мной?
Сичэнь поворачивает голову на подушке и смотрит в недоверии:
– Ты на лицо ничего так, красивый.
– Красивых везде валом.
Сичэнь улыбается ему:
– Да? Как это я пропустил… Нужно внимательнее по сторонам смотреть.
– Я тебе посмотрю.
***
И Цзян Чэн догадывается, что потом ему воздастся сполна, потому что Первый Нефрит обволакивает его мягкостью поцелуев, доводит до беспамятства дразнящими касаниями, удерживая крепко каменной хваткой, сильным телом, своей властью. Ласкает теплом в глазах, улыбкой. И берет его с издевательской нежностью, медленно, не дозволяя даже шевельнуться, разрешая только возмущаться вслух, а позже – стонать. Но Цзян Чэн уже знает, что, хоть вытерпеть это просто никак, пытаться влиять – бесполезно: Сичэнь неумолим, заполняя неотвратимо, проникает глубже чем это казалось возможным, и еще глубже... и замирает, возвращая Цзян Чэна из сладкого томления, вынуждая зацепиться за ощущение наполненности, остановиться чувствами на пульсации внутри, и на легком ощущении растянутости; сплетает их энергии в неразрывный узел и продолжает неспешно брать, пока Цзян Чэну не становится слишком...//хорошо/плохо/невыносимо?// просто слишком. И тогда возвращаются губы, пальцы, точно и безошибочно находящие способ доводить его до безумия каждым прикосновением, потому что каждое прикосновение ощущается слишком остро. Сичэнь не дает пощады, сковывая тем же неспешным ритмом, обволакивая силой, проникая нежностью внутри, заставляя искать выход в стон или крик. Момент, когда его избранник отпускает себя, Цзян Чэн уже не помнит, превращаясь полностью в кристальное жгучее чистое наслаждение.
***
– Давай придумаем ещё о чем-то поругаться, попозже. – щекотный шепот куда-то в изгиб шеи приподнимает волоски на коже, заставляя главу Цзян поежиться.
Сичэнь делает попытку привстать, но Цзян Чэн прижимает теплую тяжесть его тела к себе, и не дает отстраниться: ему приятно лежать вот так, остывая.
– А о чем был этот раз? – интересуется глава Цзян.
– …
– А. Ты забыл, – он самодовольно улыбается, потом хмурится, – и, если честно, я тоже.
– Значит можно новый повод не искать, – показывает практичность Цзеу-цзюнь.
– Выходит так. – Глава Цзян лениво потягивается под ним. – Давай мы сегодня занятия не ведем?
– О! Вспомнил! Мы не сошлись в мнении по поводу программы для страрших адептов.
– Вот и гуй с ними. Лежи, не дергайся.
***
На главном дворе старшие адепты гоняют младших по приему «падающий лист» и по отбиванию базовых заклинаний, пока тучи, сгущающиеся над Юньмэнь Цзян, не превращают легкий моросящий дождь в полноценный осенний ливень. Тогда младших отпускают на кухню: сушить одежды и готовить ужин, а старшие утягиваются в тренировочный зал и до конца часа Собаки отрабатывают друг на друге «лезвие молнии» и тройной выпад.
В Юньмэнь Цзян всегда кипит жизнь, и всегда есть очаг и молодое вино, чтобы согреться.
А когда мир вокруг кажется призрачным и зыбким, Цзеу-цзюнь и Саньду Шеншоу, спина к спине, наносят подступающей тьме ответный удар, и она отползает, ворча, в холодную осеннюю ночь.
========== Переулки города Ханьтай ==========
Часть седьмая, в которой Третий Нефрит и Юная Госпожа целуются в каждом укромном уголке, а дяди старательно ничего не замечают
Горная тропа шла сквозь лес, а временное жилище лесоруба, которого, по словам лидера клана Бо Ханьтай, сожрал вместе с женой и двумя дочерьми какой-то особо злобный демон, было почти на самой вершине. И только самые сильные заклинатели, по словам главы клана, могли справиться с эдаким злобным монстром.
Из чащи вывалились на тропу, задыхаясь, двое самых сильных заклинателей, которых Цзеу-цзюнь и Саньду Шеншоу признали бы во тьме на расстоянии трех тысяч чи: один в белоснежном одеянии ордена Гусу Лань, и один в золотом облачении с вышитым белым пионом клана Ланлин Цзинь на груди. Взгляд у обоих был слегка ошалелый, а губы – красными и припухшими.
Глава Цзян набрал воздух сквозь стиснутые зубы и приготовился то ли хлестнуть их резким словом, то ли и вовсе сверкануть разок Цзыдянь, но, почувствовав, как по его ладони мягко скользнули прохладным прикосновением, так и застыл, не выдохнув. Лань Сичэнь приветливо взмахнул племянникам рукой, те остановились, поджидая, когда старшие поднимутся. И если юный Сычжуй выглядел безупречно, за исключением тяжело вздымающейся груди и легкого румянца, то сползший вниз хвост Цзинь Лина и одежды, оттянутые на сторону съехавшим поясом, дядя оценил убийственно презрительным поджатием губ.
– Обнаружили впереди что-то интересное? – вежливо поинтересовался Лань Сичэнь у сдвоенного авангарда слегка сдавленным голосом.
– Что-то интересное обнаружило вас и гнало аж до тропы? – не сдержался глава Цзян.
– Только два слабых духа заблудившихся путников. Я сыграл им Упокоение, и они развеялись.
Сычжуй засиял еще больше, получив одобрительный кивок от Цзеу-цзюня.
– Следы, – с вызовом уставился Цзинь Лин на дядю, – мне кажется я видел ближе к югу остались какие-то странные следы. Мы с Сычжуем должны проверить.
Ответный циничный зырк Саньду Шеншоу легко превзошел младшего в поединке взглядов:
– Да, А-Лин, всегда проверяй не остались ли какие-то странные следы.
Со стороны невозмутимого Цзеу-цзюня донесся нечитаемый сдавленный звук.
Две фигуры, белая и золотая, скрылись обратно в чаще, а всегда спокойный и уравновешенный Цзеу-цзюнь смог, наконец, отсмеяться.
– Мы ржать будем или демона выслеживать? – постарался нацепить хмурый вид глава Цзян.
– Пошли… поищем следы… – с трудом выдавил из себя Цзеу-цзюнь, и культурно фыркнул в рукав.
Саньду Шеншоу закатил глаза, поправил меч, и двинулся вперед.
***
Едва зайдя чуть дальше, в заросли, способные скрыть их от тропы, Цзинь Лин ухватил за ворот белых вышитых одежд и впечатал Сычжуя в ствол дерева, подаваясь вперед, в поцелуй, явно намереваясь продолжить начатое.
– Следы, – остановил его Сычжуй, положив палец на губы. – Ты действительно их видел?
– Мгм, – губы приоткрылись и кончик языка прошелся по подушечке пальца, – я все нужное увидел ещё в поселении. И кажется, – Цзинь Лин отстранился, глядя на озабоченное лицо Сычжуя, резко забравшего грешный палец подалее, – кажется, я тут вообще единственный, кто действительно хоть немного думает о деле.
– В том поселении где ты вовсю флиртовал с девушками у колодца?
– Собирал информацию.
– …и с девушками в красильне?
– Важную ценную информацию, – глава Цзинь начинал сердиться. – Дай сюда свой рот или я за себя не ручаюсь.
***
Легкие перистые облака иногда чуть затеняли зеленые холмы внизу и серые дома, казавшиеся такими крошечными; за холмами угадывалась лента реки, – с вершины горы открывался изумительный вид.
– Ты чувствуешь хоть что-то? – у главы Цзян была особая чувствительность на любую темную энергию, поэтому вопрос Сичэня был далеко не праздным.
Саньду Шеншоу поморщился:
– Я чувствую, как у меня всё начинает зудеть от комаров. Они даже под волосами меня погрызли. Еще чувствую, как от этих кислых ягод у меня скулы сводит. Ещё чувствую, что пора задать трепку племянникам. А больше, вроде бы, ничего.
– Мгм. Посмотри какая красота.
– Нет, спасибо, ты им дал уже достаточно времени, а нам еще обратно через этот комариный рай спускаться. Пошли.
***
Упомянутые племянники ждали их в полном молчании на полдороге, рассевшись по разные края на стволе поваленного дерева и приотвернувшись друг от друга. Аккуратный, для сегодняшнего разнообразия, и явно сердитый Цзинь Лин помахивал у носа веткой, а грациозно замершего в одной позе Сычжуя комары, казалось, уважительно игнорировали.
– Дядя! Вы чего так долго?
– Следы искали, – улыбнулся Цзеу-цзюнь. – А вы, смотрю, тоже ничего не обнаружили?
– Сложно обнаружить то, чего никогда и не было, – пренебрежительно бросил через плечо юный глава Цзинь, возвращаясь на тропу и направляясь вниз.
– Но ведь куда-то этот хмырь ночью делся со всей свой родней?
– Ну… – Цзинь Лин остановился и снисходительно ухмыльнулся дяде, – предположим, не со всей… На женской половине клана Ханьтай недавно стало на одну служанку больше. И она подозрительно напоминает старшую дочь пропавшего… хмыря. А у главы клана Ханьтай странным образом недосчитались определенной суммы денег. Как раз после того, как ужасный демон темной ночью пожрал всё хмырево семейство.
– И это все ты узнал откуда?
Цзинь Лин уставился прямо на Сычжуя, а Сычжуй – в траву.
– Это все я узнал… – выдержал паузу глава Цзинь, – флиртуя с девушками у колодца.
– Похоть, месть и жадность… – задумчиво произнес Лань Сичэнь.
– Мы так часто забываем о демонах человеческих душ, – подытожил Цзинь Лин и, взмахнув веткой, пошел вниз по тропе, насвистывая какую-то мелодию, от нот которой Сычжуй, почему-то, содрогнулся, и рванул за ним вслед.
***
Недавно овдовевший глава клана Бо Ханьтай, ничуть не высказывая положенной скорби безутешного супруга, вовсю суетился возле своих высокородных гостей, провожая в искусно убранный зал, усаживая, умасливая хвалебными речами, провозглашая бесконечные тосты.
Главу клана Бо Ханьтай уже несколько лет мучило желание войти в совет великих орденов. Ни богатств, ни умений, ни особых заслуг у Ханьтай не было, за исключением нескольких славных героев прошлых веков и трех красивых дочерей нынешнего главы клана, каждая из которых даже на первый взгляд имела дар заклинателя и большой потенциал.
//И уж точно могла бы составить достойную партию молодому главе славного ордена Ланьлин Цзинь...//
И молодой глава не разочаровал: он был учтив и вежлив с девушками, расспрашивал о домашнем обучении, попутно задавая неожиданные неудобные вопросы самому главе Бо Ханьтай
//А заброшенное поселение, где в последнее время происходят странные явления, не возле ваших северных границ ли? Ах, это ваши владения? Странно… //
Отстраненную вежливость проявлял также и благодетель клана Бо Ханьтай, бывший глава ордена Гусу Лань, благородный Цзеу-цзюнь, восседая между одаренным племянником, грозой демонов, Третьим Нефритом клана Лань, и своим избранником, главой великого ордена Юнмэнь Цзян, грозным Саньду Шеншоу.
Где-то между этими вопросами, тостами, шутками, и снисходительными взглядами, глава клана Бо Ханьтай, осознал, что попутно дал согласие на обучение дочерей//которых клялся не выпустить из дому// в ордене Гусу Лань, пообещал разобраться с проблемным поселением //которое не хотел замечать// до конца месяца, и продал двух лучших жеребцов в Юньмэнь. Ну хоть цену дали справедливую.
Глава клана утер пот рукавом, когда высокородные гости, вежливо попрощавшись, не стали дожидаться вечера и решили отбыть восвояси.
– По поводу демона… – вдруг раздался звонкий голос. Юный глава Цзинь смотрел на него с явной усмешкой, – Если вновь объявится – зовите обязательно.
И глава Бо Ханьтай вдруг решил, что место в совете великих орденов, который формально возглавляет юный глава Ланьлин Цзинь, возможно, манит его не так уж сильно.
***
– Ты играешь со мной, – Сычжуй грустно отворачивается от прижимающего всем телом к стене, затащившего его в первый же безлюдный двор, Цзинь Лина. И Цзинь Лин действительно сейчас напоминает ему молодого тигра, играющего с добычей: то притянет, то отпустит. Потом настигнет и прихватит мягкими лапами, но попробуй дернуться – в мягкости скрываются острые когти. – У тебя когти не обо что почесать?
– Я играю, значит, да? – сквозь притворное изумление в голосе слышно злое веселье. – Тайные техники игры на гуцине, Лань-лаоши? Наша мелодия, Третий Нефрит? – Цзинь Лин некоторое время наслаждается видом бордового уха, а потом легонько гладит изгиб этого уха кончиком носа, прихватывает мочку зубами, отпускает, шепчет выше, в висок, еле слышно: – И потом ты пропадаешь на полгода, вместе со своим Генералом. Но это я играю, да?
Сычжуй хочет ответить, но вдруг не находит слов. Он понимает, что лицо его покраснело и горит немилосердно, особенно там, на щеке, где сейчас ощущает легкие поглаживания пальцев, а затем и нежных губ.
– А потом Ночная охота в Цинхэ Не, и твои признания, А-Юань. И когда я просыпаюсь, тебя уже нет ни в ордене, ни в городе, нигде. Еще полгода странствий. А играю я, да?
И, хотя Сычжуй весь зажат между каменной стеной и горячим телом, он чувствует только мимолетное прикосновение губ и затем языка к уголку рта.
– И сегодня ты объявляешься. И в лесу… Ты говоришь это был твой первый поцелуй. А-Юань, посмотри на меня. Я буду ждать полгода, сколько скажешь… Только… – Сычжуй слышит, как вкрадчивый голос вдруг надламывается, и от этого больно. И хорошо. – А-Юань, только не говори, что я с тобой играю. Уходи, не держу.
Цзинь Лин отстраняется и делает шаг назад, оставляя на месте их соприкосновения тянущую холодную пустоту, которую Сычжуй просто не может сейчас терпеть:
– Ты мне так и не ответил тогда, А-Лин.
И слышит в ответ сперва удивленное «Что-о?» а потом тишину, поворачивает лицо, смотрит в глаза, которые блестят слишком подозрительно. А потом Цзинь Лина сгибает пополам смех:
– Прославленный ты умом адепт клана Лань, гуй тебя побери!
– Не истери, Юная Госпожа.
– Как же ты у меня сейчас огребешь за «Госпожу», А-Юань, – почти ласково угрожает глава Цзинь, но не делает шаг вперед. – Подойди, я тебе ещё раз отвечу, если ты до сих пор не понял.
Сычжуй делает тот самый шаг, и ему отвечают поцелуем, да так, что из губы, кажется, идет кровь. А потом чувствует, как мягкие объятия превращаются в цепкую хватку.
– Спрячь когти, А-Лин. Я не сбегу.
– Не в этот раз. Никогда.
***
Вечерний город Ханьтай все ещё более похож на поселение, но на четырех главных улицах дома построены из камня и ярко освещены оранжевым цветом фонарей. И хоть одежда местных модниц из тканей погрубее, сами девушки приветливы и опрятны.
Магазинчики по обе стороны небольшие, без вычурных кованых вывесок, но работают допоздна, предлагая двум благородным молодым господам, прогуливающимся вечерним городом, всевозможные товары: от узорчатых фарфоровых пиал и простых вееров из черного дерева до коробочек с ароматными специями из местных трав.
И хотя переулки и дворики между главными улицами не освещены совсем, молодым господам это даже нравится.
Сычжуя, который, облизывая многострадальную губу, сосредоточено выбирает подарок господину Вэй Ину, вдруг дергают за рукав, и, проследив за направлением взгляда А-Лина, он наблюдает как из темного переулка через улицу напротив появляется сперва безупречный, как и всегда, Цзеу-цзюнь, а за ним, – поправляя пояс и выравнивая ворот, – грозный Саньду Шеншоу.
Есть что-то особенное в вечернем городе Ханьтай.
========== Сны рассветных облаков ==========
Часть восьмая, в которой Цзинь Лин просит благословения и получает его, потому что попробуй ему откажи
***
Ум и честь.
Рука протягивается во тьму и гладит шероховатые ножны. Этот меч – первое, что я ухватил и, наверное, после смерти придется повозиться, разгибая мои пальцы с рукояти.
Каким ты хотел меня видеть, отец?
Я больше похож на твоего убийцу теперь, чем на тебя. Я рос, считая одним из самых дорогих людей того, кто подстроил твою смерть. Я уважал его. Он меня любил. А потом сдавил мое горло золотой нитью, используя как пропуск к свободе. Зато я взял от него все что мог, и взял немало. А должен был учиться от тебя, да? Но я знаю тебя только по рассказам и сплетням. Благородство, ум и честь. Никогда не обнажал меч без нужды и если решал, то шел до конца. Ты был бы рад видеть меня таким как я стал? Я спрашивал у Суйхуа. Кажется, ты был бы рад.
Я никогда не узнаю.
***
Мечи, несущие владельцев, стремительно набирали высоту, и две фигуры, белая и золотая, скрылись в облаках.
– Учти, что бы там ни было, ты вопрос решаешь, мы разворачиваемся, и назад.
– Как тебя угораздило связаться с Ланем при такой нелюбви к нашему Ордену?
– Ничего не имею против вашего Ордена, но мой первый раз будет дома, в моих покоях, где тепло, мягко и подушки, а не… не в вашей морозильне на досках.
– Подушки, вот как. Балованная Юная Госпожа, без сомнений. Твой тридцать первый первый раз?
– Мой первый раз с тем, кого я люблю. Эй! Концентрация! Ты чуть вниз не рухнул, идиот третьенефритовый!
– Сам идиот! Ты признаешься мне в любви на такой высоте!
– Охренеть новость прошлогодняя.
– Ты первый раз мне признался вслух, словами, дубина!
– Среди золотых рассветных облаков, ха. Романтика! Что ты там такое бормочешь под нос? Надеюсь, благодарственную молитву всем богам за такое сокровище как я. Фу, благородному Ланю не положено даже знать такое слово… О! Смотри, твой родной морозильник внизу!
***
Преданность и доброта.
Призрачные прикосновения руки к волосам и ласковый голос «А-Лин».
Я не помню твой голос и все же помню его. Твой образ нечеткий и расплывается, ведь я видел тебя только на портретах… Мне рассказывали, что ты никак не хотела меня отпускать. Постоянно держала на руках, а я орал. А потом ты отпустила меня и тебя не стало.
Останься со мной… Не уходи. Пусть даже я не вижу тебя четко, но я знаю, что это ты сейчас рядом, смотришь на меня ласковыми глазами и улыбаешься. Мне говорят, что я нисколько на тебя не похож характером. Я резкий и упрямый. Каким ты хотела бы видеть меня сейчас? Добрым? Я не умею прощать. Я никогда не прощу себе что забыл твое лицо.
А сейчас ты растаешь, и мне придется объяснять А-Юаню почему Юная Госпожа опять проснулся в слезах. Но на самом деле мне не нужно ему ничего объяснять – он знает, он тоже… Тебе бы понравился мой А-Юань? Думаю, да.
Пожалуйста, не оставляй меня, побудь еще немного.
***
Белоснежное парадное ханьфу ждало на экране в ханьши, сверкая серебром вышивки, пока молодые господа приводили себя в порядок после дороги, потом приводили себя в относительный беспорядок, и потом в порядок опять.
– Да погоди ты, я с тобой, только хвост перевяжу!
– Но дела ордена…
– Я как глава Ланьлин Цзинь обязан официально объявиться. Не переживай, я быстро. Только попрошу благословения у твоего отца и твоего двоюродного деда, и пойду греться в ваших источниках, тебя ждать. Обсуждайте себе свои орденские секреты.
– Ты правда будешь просить благословения?
– Не ты, а мы. Своим родителям я тебя уже представил. Я часто им о тебе рассказываю… А что, думаешь, Ханьгуан-цзюнь воспротестует?
– Не думаю, но…
– Вот и я так думаю. Точнее, не думаю. Я глава ордена, – богатого, между прочим, – плюс в списке молодых заклинателей на втором месте. Вашим не подойду – другие с руками оторвут.
– Только на втором? Как же ты это пережил, бедняга. А кто же тогда на первом и почему он до сих пор жив?
– О, на такого благородного красавца у меня рука не поднимется. Статен, умен, силен энергией до неприличия, и при этом, представь себе, скромен. Вот в этом пункте меня и обошел.
– Красавца, значит…
– О. Боги. Нет. Не. Опять.
– …
– Да! Красив, привлекателен, часто бывает у меня в Башне Кои, и даже гостит в моих личных покоях! И… Ай! Пусти! Ты меня угробишь об ваши доски … Ай! И что-то сейчас поломаешь, я уже чувствую как хрустнуло!
– Скажи что это очень хреновая шутка.
– Это не шутка! Ай! Это просто очень страшная несправедливость! Зубы убрал сейчас же! Я не знаю где они здесь особый ум увидели, первый номер иногда страшно тупит. А я еще умудрился в него влюбиться. Оуууу. Вот так уже лучше, дурила. Сообразил, наконец.
– Я не знал. Извини.
– Ну еще бы… это ж все твоя скромная скромность, благородный мой Третий Нефрит. Знали бы люди где сейчас нескромно шарят руки первого номера, я имел бы все шансы возглавить список. Черт! Ты куда?
– На собрание Ордена, все уже, наверное, в зале. Ты идешь?
– Погоди, третий раз хвост перевяжу. Только знаешь…
– М?
– К черту подушки в теплых покоях. Не задерживайся там долго, ладно?
***
Веселое плескание в источнике правилами Гусу Лань запрещено. Но только деревья и скалы и чистый струящийся поток видят эту неподобающую картину – молодой тигр, играющий в кристальной чистоте священных вод. Видят, но никому не расскажут.
И в шелесте листвы, и в журчании ручья Цзинь Лин слышит голоса. Они шепчут что-то ласково-одобряющее, слышимое только ему одному. Как будто весь мир счастлив, и те, кого уже никогда не будет рядом, счастливы тоже.
========== Двойное плетение ==========
Глава девятая, в которой паук плетёт паутину, а Цзинь Лин не даёт ему скучать
***
От пыли немилосердно чесалось в носу, верхняя полка с книгами, на которую взгромоздился глава Цзинь, опасно поскрипывала, и, вдобавок ко всему, на голову периодически сваливался толстый чёрный паук, потревоженный столь бесцеремонным вмешательством в святая святых своих охотничьих угодий. Цзинь Лин терпеливо раз за разом снимал с себя черную мохнатую тварь и садил обратно на паутину, то ли досадуя, что дядя, забросив библиотеку, развёл тут неимоверный срач, то ли радуясь, что, благодаря этому наплевательскому отношению, ключевые защитные заклинания признали главу Цзинь, как признавали в те давние времена, когда его запирали здесь в наказание.
Нужный свиток, наконец-то, был найден среди верхней кучи, можно было спрыгивать вниз и тихо мотать дворами пока не застукали, но, как на зло, внизу хлопнули дверью и раздались шаги, которые Цзинь Лин мог признать по звуку среди тысяч: чем-то страшно взбешенный Саньду Шеншоу нервно мерял комнату взад и вперёд. Даже в детстве, когда Цзинь Лину грозило максимум получить подзатыльник, он в такие моменты предпочитал не рисковать и тихо слиться с ландшафтом, что сейчас и сделал, укладываясь на верхушку стеллажа и прижимая голову пониже: возможность видеть дядю со своего наблюдательного пункта работала в обе стороны. И, все же, что-то в неровном ритме тяжёлых шагов заставило его ещё раз высунуть голову.
Саньду Шеншоу был пьян. Не просто “лишний кувшин сверху” пьян, а как в “надрался, а потом решил надраться до красных глаз” пьян. И этими красными глазами он //вот, гуй // смотрел на дверь и явно кого-то ждал.
Паук безмолвным укором //ты обещал свалить, гад// шлепнулся прямо перед носом. “Извини, друг, – прошептали ему в ответ одними губами, – потерпи ещё немного”.
Дверь открылась и бесшумно закрылась за //благословение богов// Цзеу-цзюнем, и Цзинь Лин выдохнул с облегчением, колыхнув паутину – всё сейчас быстро разрешится: дядю успокоят и утянут спать… или не совсем спать… Главное, что это был Цзеу-цзюнь с его чудесным даром гасить пламя и укрощать фиолетовые молнии. И пусть тот, чьей крови сейчас явно требует глава Цзян, вознесет за здоровье и благоденствие Лань Сичэня триста благодарственных молитв – малой кровью он, несчастный, не отделался бы. Конечно, интересно было бы узнать против кого направлен столь ярый гнев… но лучше завтра пробить, по своим каналам. А сейчас…
Двадцать ударов сердца Цзинь Лина звучат оглушительно в полной тишине, он бросает осторожный взгляд на происходящее внизу, и тогда сердце пропускает удар – этими глазами Саньду Шеншоу смотрит прямо на вошедшего. В и без того пыльном воздухе библиотеки становится просто нечем дышать.
– Я тебя никогда не спрашивал… было ли у вас… между вами что-то… – хрипло начинает Цзян Чэн.
– И я был тебе за это благодарен, – Сичэнь проходит вглубь комнаты, мимо него, садится за читальный столик, зачем-то поправляет и без того идеально легшие складки одежды, – но ты позвал меня чтобы спросить. Спрашивай.
“Что ты творишь, он же бухой в стельку!“ – хочется крикнуть Цзинь Лину с его верхней полки, потому что все плохо… всё очень плохо.
– Нет необходимости. Я уже всё знаю.
Цзеу-цзюнь молчит, и “плохо” резко превращается в “хуже некуда”.
После собрания глав великих орденов в Юнмэнь Цзян, когда все уже разъехались, остался только сам Цзинь Лин, на правах племянника, и глава Не, с которым дядя после официальной части визита остался выпивать. Вспоминать, как сказал глава Не, весёлые и беззаботные дни учёбы в Гусу. Ага, как же. Черепашьему хвосту понятно, что разговор вдруг случайно //вовсе невзначай// свернул не туда.
– Знаешь, значит. Тогда ты позвал меня чтобы…?
– Чтобы ты мне сказал, а не гребаный Не Хуайсан!
– Спрашивай. – Цзинь Лину сверху видно улыбку, но это не та улыбка, которую ему хотелось увидеть дважды: мертвая и пустая, как и глаза, что смотрят прямо, сквозь, ни на чём не фокусируя взгляд.
– Ты любил его? – Цзян Чэн останавливается напротив читального столика и смотрит на эту улыбку сверху вниз, сжимая кулаки. – А, знаешь, я проще спрошу… Ты спал с ним?
– Нет. – Цзинь Лин там, на верхней полке, думает “вот и чудесно, все идут по комнатам”, но Лань Сичэнь поднимает, наконец, голову и, продолжает, глядя на своего избранника: – Но это не значит, что я не хотел. – Лань Сичэнь слегка пожимает плечами, как будто удивляясь тому, насколько всё оказалось просто – сказать это вслух, наконец. – Я даже… обозначил свои намерения.
– Ты предложил себя, – говорит вино губами главы Цзян, – ты предложил себя, и тебе отказали. – У Цзян Чэна вырывается короткий сдавленный смешок, но он, всё же, разжимает кулаки и садится на пол напротив Сичэня, заглядывая тому в лицо с каким-то презрительным недоверием: – Благородного Первого Нефрита отшил сын шлюхи. Ха!
Рука молодого главы Цзинь, который ранее уже и так понял о ком был весь разговор, шарит по полке, то ли пытаясь лучше ухватиться, то ли в поисках книги поувесистей, чтоб запустить дяде прямо по макушке //заткнись и проспись, идиот!//. Но тот, как назло, не думает останавливаться:
– Знаешь, я тебе верю. Мне не важно что говорит Хуайсан, и что он там как бы… видел, – я знаю что ты мне никогда не соврешь, ты просто не способен на это, да? Тогда скажи, это правда что твои, как бы, клановые белоснежные одежды Гусу Лань, которые ты продолжаешь носить в моём доме… что на самом деле ты до сих пор носишь траур по человеку который отнял у меня… сестру, брата? Отнял родителей у Цзинь Лина? Отравил к чертям весь мир заклинателей и заманил тебя в западню. Ты ведь эту мразь оплакиваешь до сих пор? – сам воздух в библиотеке, кажется, дрожит от вплетенной в голос ядовитой злости.
Лань Сичэнь молча поднимается и идёт к выходу спокойно, как будто всё сказанное его никак не касается. Цзинь Лину же, напротив, очень и очень интересно что ещё сказал дяде глава Не. И куда более интересно зачем. Будь дядя менее пьян… но вряд ли – скорее всего глава Не просто легко обнажил то больное, что в этом доме занавесили пологом молчания, делая вид что его никогда не существовало. Будь Цзян Чэн менее пьян. Будь Цзеу-цзюню немного менее больно. Цзинь Лин хмурится и стискивает кулаки, даже не подозревая, как походит сейчас на…
//того, кто бросает в прямую уходящую спину//:
– Вот и вся цена вашей лобной ленты, Первый Нефрит клана Лань.
Белая фигура замирает на один удар сердца. Но лишь на этот краткий миг. Цзеу-цзюнь выходит из библиотеки своим обычным спокойным размеренным шагом.
И сразу после с Цзинь Лином происходят одновременно три вещи: паук опять падает ему на голову, свербёж в носу становится невыносимым, полка под ним уходит вниз… И глава Цзинь летит на пол, прямо под ноги дяде, с громогласным “Апчхи!“
***
Вечер наступает сперва лёгкими ароматами душистых трав и цветов, потом – яркими бликами на воде. Солнце не спешит садиться, забавляясь россыпями разноцветных мерцаний на темнеющем свитке реки. Красный, хризантемовый, золотой сверкают, колыхаясь на волне.
Глава клана Не некоторое время задумчиво смотрит на Пристань, потом принимает изысканные извинения от старших адептов, ведь ни благородный Лань Сичэнь ни сам глава клана Цзян не могут с ним попрощаться как подобает. Ничего, ничего страшного, – глава Не Хуайсан понимающие реагирует на такое вопиющее нарушение этикета, и отбывает восвояси, оставляя для главы клана Цзян //И для Цзеу-цзюня? Конечно, и для Цзеу-цзюня// свои наилучшие пожелания.
На тайном причале ордена, на самом краю, в шаге от воды, белоснежным маревом замер силуэт. И в этой позе и в этой картине Цзян Чэн смутно улавливает что-то непривычное, невнятно неправильное, расплывающееся и тревожное. На звук его шагов не оборачиваются, и не реагируют вообще никак: Лань Сичэнь смотрит на волны, на лес на другом берегу, или на нечто в собственных мыслях, невидимое взгляду. Лань Сичэнь не реагирует никак даже когда его обнимают сзади сильные руки, притягивая, заставляя откинуться назад, упасть в объятия.
– Ты не ушёл, – на плечо в белом ханьфу умащивается твёрдый подбородок. Голос главы Цзян непривычно безэмоционален, как будто все краски этого голоса пролились в окружающий мир, расцветив его ярко, а сам голос оставили пустым. Сухим. Бесстрастным. – Я боялся что ты ушёл.
Руки Лань Сичэня ложатся на его руки, поверх. Но голос его столь же призрачен и отсутвующ как и взгляд:
– Я не могу. Ты же знаешь. И не хочу. – кажется, всего воздуха Пристани хватает только на эти слова. Но Цзян Чэну их достаточно, чтобы стиснуть объятия ещё крепче, притянуть подбородком ещё твёрже:
– Я, – только начинает глава Цзян, и ещё не знает извинение это будет, мольба, что-то иное… как его прерывают:
– В следующей жизни, он сказал…– Цзян Чэну менее всего хочется сейчас слушать о нём, но он сам навлёк эту напасть, поэтому слушает, сцепив зубы. Молча. – В ином воплощении, когда… – голос срывается, отдавая болью прямо в грудь, – когда всё будет иначе. Когда он сможет быть со мной и не запятнать то единственное светлое и настоящее… Как будто… Он сказал, что я слишком чист и невинен, и он не позволит этому случиться. А потом он ушёл, оставив меня смущенным, желающим, отвергнутым и разбитым. Жалким. – Глубокий вздох поднимает их сложенные руки. – Всё. Больше ничего не было. Обо всём я узнал тогда же когда и ты, чуть ранее, возможно. Остальное ты знаешь.
И тогда до главы Цзян наконец доходит что именно ему все время кажется таким странным – в волосах его избранника нет вышитой белой ленты ордена Гусу Лань.
– То, что я сказал о твоей налобной ленте…
– Я отдал её один раз, единственному человеку. Но он сказал что кусок тряпки не имеет значения пока мы вместе.
Цзян Чэн боится поверить, но это уже улыбка, пусть не совсем, но почти. И поэтому он осторожно подхватывает эту улыбку своим рычанием:
– Твой единственный человек передумал и требует вернуть кусок тряпки. Где она?
– У тебя в комнате, в изголовье твоей кровати. – А вот за эти неосторожно вырвавшиеся в библиотеке слова глава Цзян готов биться своей тупой головой об стену, пока она не треснет //стена, наверное//.
– У меня нет своей кровати, – ворчит, изображая злость, Саньду Шеншоу, холодея от предчувствия, – ты забыл? Есть наш общий многострадальный ебледром. – Лань Сичэнь фыркает, и глава Цзян рад, что плохие предчувствия – не его сильная сторона. – У меня даже дома своего нету, там постоянно кто-то шарится, разбрасывая книги и кисти в самых неподходящих местах…
– Какой ужас!
А вот это уже настоящая улыбка. И можно продолжить:
– Ты даже не представляешь. Но, знаешь, похоже на то, что у меня уже и ордена своего нету – все младшие послушники как один нашли себе нового идола и только что в рот ему не заглядывают, а…
– Пошли домой.
Вечернее солнце, наигравшись цветными бликами на тёмных волнах реки, обращает внимание на тёплое дерево причала, и на тех, кто стоит на нем, близко, обнявшись. Солнце дарит их щекам тёплый румянец, зажигает искрами глаза.
– Пошли, я тут уже отсырел, кажется.
***
Намного позже, ночью, в библиотеке, колышет пыльные тени неверный свет одинокой свечи. Глава Цзян беззвучно входит, в полном облачении, с Саньду на поясе, бессознательно потирая кольцо. Тот, кто ждёт его в библиотеке, выглядит спокойнее и безобиднее //даже уютно: пальцы левой руки лениво перебирают шерсть на загривке придремавшей Феи//, если не смотреть в цепкие, внимательные глаза… которые при виде дяди вздымаются к потолку в беззвучной //боги преблагие, за что мне вот это вот всё// мольбе.
– Сразу – нет.
– Но... – Саньду Шеншоу слишком благодарен племяннику за их разговор сегодня ранее, поэтому сносит наглеца почти терпеливо. Почти.
– И это тоже нет, – кривится Цзинь Лин на следующее выражение лица главы Цзян. – А вот эта мысль… что у тебя сейчас мелькнула, это возможно, даже очень… Но сперва ты мне должен всё рассказать. В деталях, – гневные взгляды дяди уже давно почти перестали пугать молодого главу Ланьлин Цзинь. Почти. – Начиная с вашей дружеской попойки. И остальное.
И приходится рассказывать, потому что семья. Потому что племянник был прав: легче всего их брать по одному, уничтоженными взаимным недоверием и нанесшими друг другу смертельные раны. По одному, голыми руками, не особо напрягаясь. И племянник был прав, резко приведя в чувства и отправив //потом поубиваешься всласть, ладно?// дядю вслед за Лань Сичэнем.
– Повтори в точности.
– “Если бы стены Благоуханного дворца могли говорить, они многое поведали бы о нежной дружбе твоего избранника и убийцы моего брата. А ещё больше могли бы поведать стены Цинхэ Не. И я могу, но не стану – тебя достаточно предавали”.
– Вот как. Предан всеми, кроме друга детства, хитроумного Хуайсана. А ведь вас в Гусу связывала не менее нежная дружба, о которой стены Облачных Глубин могли бы рассказать многое.
– Что ты сейчас сказал? – голос Саньду Шеншоу не может сдержать брезгливого удивления, но Цзинь Лин только пожимает плечами, по-прежнему расслаблено:
– Да ничего такого я по сути и не сказал. Но ведь как звучит, а? – И смотрит на дядю с лёгким сожалением. – Глава Цзян против своего избранника, глава Гусу Лань за своего брата, Юньмэнь против Гусу, и, угадай чья спина при таком раскладе остаётся незащищённой? Глава какого ордена решил отменить к гуям бредовый пост Верховного Заклинателя?
– Ланьлин Цзинь.
– Фея, смотри кто у нас тут такой умный.
И только сейчас юный глава Цзинь наконец огребает давно полагающийся ему подзатыльник.
У Цзинь Лина, оставшегося в библиотеке, было время подумать. Мохнатый чёрный паук, потревоженный ранее, усердно ремонтировал свои сети, и, казалось, бросал иногда вниз сердито-боязгливые взгляды. //Работай, охотник, работай спокойно – я тебя больше не трону//. Наблюдая за усердным и неспешным трудом, Цзинь Лин прикидывал свои как и чужие почему. И сейчас, глубокой ночью, у него была часть ответов.
– Позиция Верховного Заклинателя, придуманная моим дедом, не даёт сейчас реальной выгоды, да она мне и не особо нужна, ты знаешь. Но потенциально это абсолютная власть последнего слова в совете великих орденов.
– Позиция, которую избалованный, гордый и сверх меры амбициозный юнец не уступит никому… просто так. – Цзян Чэн с удовлетворением смотрит на слегка вытянувшееся лицо племянника. Маленькая месть.
– Э! Да, – приходится признаться младшему, – вот пусть так далее и думает.
– А мы в это время…?
– А мы в это время никуда не спешим, мы уверенно //плетём свою паутину// готовим для него желаемое. Пусть получит то, что хочет.
– Ты уверен? –Дядя смотрит на него с удивлением но без тени недоверия. И от этого в груди тепло.
– О да, я уверен. Но иногда людям нужно быть осторожнее в своих желаниях… Он получит свой трон.
От тона племянника у Саньду Шеншоу шевелятся волоски на затылке.
– Ланьлин Цзинь и Юнмэнь Цзян. Девяносто процентов успеха. Ты должен обеспечить нам остальные, дядя.
– Что требуется?
Юный глава Цзинь усмехается как в те далёкие времена беззаботного детства, когда замышлял очередную проделку, наперёд зная, как потом выкрутится:
– Не что. Кто.
И, прежде чем Цзян Чэн успевает возразить, добавляет:
– В наш план очень нужен Вэй Усянь, изобретательный Вэй Ин. Наводящий ужас Старейшина Илина.
Цзян Чэн представляет этот пиздец, и уже через миг Фея встревоженно поднимает уши: весело им, ржут, а загривок чесать кто будет?
***
Над Пристанью рассвет застает Главу Цзян в объятиях мирно спящего избранника. Лобная лента опять куда-то затерялась.
Юный глава Цзинь шепчет во сне “спасибо, дядя”, и никто никогда не узнает кому адресованы эти слова.
Закончив к утру плетение, паук прячется среди пыльных свитков, выжидая.