Сборник Шипера ✨

========== Gun play (Сюэ Ян/Сяо Синчэнь) ==========

    Комментарий к Gun play (Сюэ Ян/Сяо Синчэнь)
    Дополнительно: АУ современность, ER, зачатки dark!Сяо Синчэня
(во вселенной большой криминальной аушки, которую я придумала, но не стала писать;
если вам показалось, что это сумбурно и посредственно, вам не показалось)
У Синчэня были поразительные губы: нежно-розового оттенка, темнеющие к своей середине до алого, единственное яркое пятно посреди почти священной красоты. Нужно придумать закон, чтобы запретить природе создавать таких идеальных людей, тем самым портя жизнь другим. Он состоял из миллиона деталей, достойных восхищения. Светлая кожа, с которой чудным образом пропадали любые синяки, самые грубые засосы, и всего дня три требовалось на то, чтобы исчезли без следа темные разводы лопнувших капилляров. Порок как будто не хотел за него цепляться. Длинные волосы никогда не путались в колтуны, сколько бы раз не приходилось проезжаться затылком по смятым подушкам или ковру в гостиной, они были и оставались мягким шелком, скользящим меж пальцев. Никаких женских ухищрений Сяо Синчэню не требовалось, хватало шампуня и несколько капель какого-нибудь пахучего масла лаванды или жасмина, и он все равно был красивее любой звездной девицы. Хотя, черт подери, о какой красоте речь, если заниматься сексом с ним все равно что раздвигать ноги самому богу. Ему самому таких сравнений слышать не стоило, чего доброго, начнет читать свои проповеди и нравоучения, мол, нельзя так, это ведь оскорбительно и грязно.
Убивать людей тоже неправильно, но они оба игнорировали этот факт. Когда требовалось, Синчэнь умел смиряться и закрывать глаза. И это тоже было необыкновенным.
И все-таки больше всего полюбились именно его губы. Наверное, потому что только в них можно было углядеть что-то лукавое, грешное, вроде предвкушающей улыбки, когда, укладывая подхваченные ноги на свои плечи, Сюэ Ян привычно устраивался между стройных бедер. Прежде чем прекратить сдерживать стоны, он бесчисленные минуты затыкал самого себя, кусал изнутри щеки, язык, зажимал между зубов костяшки, как будто в этом был смысл. Либо умелый язык, знавший всё от правильного ритма до самых чувствительных точек, либо глубокие неравномерные толчки ломали сопротивление. Сюэ Ян очаровывался этим низким, хриплым от возбуждения голосом, горящим от смущения лицом, повернутым в сторону, набок. Губами. Покрасневшими, с трещинками, которые, он точно знал, саднили при кусачих болезненных поцелуях, от чего Сяо совсем недобропорядочно выгибался дугой на кровати. Доставлять удовольствие ему — уже само по себе собственное наслаждение. Наблюдать снова и снова за внутренней борьбой так увлекательно вкусно.
Но сегодня Сюэ Ян был не в духе. Очередной заказ пошел не так, как надо, и намеченная цель сорвалась прямо с крючка умелого в своем деле снайпера. Его работа не прощала осечек, благо, он уже давным-давно не новичок, несмотря на юный возраст, и невыполненная сделка хотя бы не обернется пулей в затылок. По крайней мере, его слежку не заметили, была ошибка в полученных от самого заказчика данных: жертва оказалась в том месте, но не в то время и уж точно не в той компании. Пытаться разглядеть что-то среди нетрезвой веселой толпы было как искать иголку в стоге сена, стрелять тем более небезопасно. Откуда только взялись они все разом? Во всем виновата вертящаяся вокруг того мудака девка, притащившая на очередной выход в свет всех своих знакомых, желая насладиться бесплатными развлечениями. Шваль. Дело дрянь, но попытаться еще ничего не мешало. Его не заметили. Защиту не усилят. Полиция не упадет на хвост. Все вроде бы хорошо. Кроме возвращения половины от полученных денег, мать его, как будто он миллионер, позволяющий себе такое расточительство.
Как будто, даже если миллионер, это имеет значение. Ему нужны деньги. Да нахер, перед собой можно не обеляться, всякие оправдания и байки о тяжелой судьбе пусть утешают душу бедному Сяо Синчэню, лелеют смертельно раненную совесть. Ему нужно убивать, это врожденная потребность хищника выходить за добычей, жаждать крови раз в какое-то время, чтобы свербящая внутри ненависть получила разрядку. В голове должен был раздаться щелчок, переключающий из одного состояния в другое, одновременно с выпущенной между глаз или в сердце пулей. Сегодня этого не случилось. Сюэ Ян шел домой, поправляя длинный козырек кепки, и улыбался отражению в витрине. Шире обычного, выпирающие верхние клыки впивались в губу, оставляя небольшие вмятины. Время перевалило за полночь, на улицах испарились последние запозднившиеся прохожие.
Одно заменяло другое, он привык жить так. И остальным тоже придется привыкнуть.
Дверь громко захлопнулась за его спиной, с такой силой, что не потребовался ключ, замок защелкнулся сам. Наступая на задники обуви, бесполезно дорогой, Сюэ Ян стянул ботинки, повесил на вешалку куртку. В каждом движении читалось напряжение, сдерживаемое желание швырнуть одежду в сторону, разорвать на куски, прекрасно зная, что уж этого добра можно достать с лихвой. Он просто экономил пыл, берег для по-настоящему стоящего. Вышедший с кухни Сяо Синчэнь ступал осторожно, бесшумно, хмуря тонкие брови и опуская глаза в пол. Он прекрасно знал, с чем связано поведение его сожителя. Любовника. Хотя за прошедший третий год жизни бок-о-бок, оглядываясь на всю их связавшее, они стали практически супругами, если на то пошло, счастливой, за исключением таких вечеров и ночей, парочкой. В такие дни Синчэнь вспоминал, каково это, бояться.
— А-Ян, все в порядке? — негромко позвал он, облокачиваясь о стену в коридоре плечом, рассматривая взмыленного юношу. Тот вскинулся, блеснул глазами в ответ.
— Сорвалось, — рыкнул Сюэ Ян, проходя в квартиру, на его поясе что-то тяжело болтнулось из стороны в сторону, только спустя секунды удалось разглядеть пистолет. Обычно он не приносил домой оружие, это не было запретом, скорее негласное правило, установленное ими двумя по обоюдному согласию. Нарушалось оно редко, крайне редко. Наверное, это был второй раз за всю их совместную историю, но тогда атмосфера была другой. От нее не выступала испарина на висках, по загривку не бегали мурашки.
— Вот как… А-Ян, все будет хорошо, — пытаясь расслабиться и избавиться от наваждения, улыбнулся Сяо Синчэнь, опуская руку к чужому плечу. Инстинкт самосохранения кричал от усилившегося дурного предчувствия. Кончики пальцев коснулись прохладной ткани рубашки. — Ты сам говорил, что такое возможно, и есть запасной план. В конце концов, значит, так было нужно, все происходит своим чередом. И убийства…
— И что же тебе до моих убийств? Ты начинаешь снова, верно?
В росте Сюэ Ян проигрывал сантиметров на пять, но на его стороне всегда оставались непредсказуемость и грубость. Легко совладать с тем, у кого не хватало духу ударить без причины, действуя на опережение противнику, наверное, поэтому хрупкое, но все-таки подтянутое и крепкое тело оказывалось побежденным. Наверное, еще и потому, что Синчэнь никогда не боролся с ним всерьез, предпочитая сдаваться и закрываться где-то глубоко внутри себя… Что ж, спрятаться сегодня он точно не позволит. Перехватывая протянутую руку, Сюэ Ян сжал ее так сильно, что под пальцами побелела и без того бледная кожа. Никаких синяков, он, грубо зажав между собой и стеной Синчэня, продолжал симулировать заботу. Было отчетливо слышно, как звонко стукнулся затылок, раздалось шипение сквозь сжатые зубы. Эта игра нравилась всегда, с самого начала. Давненько не подворачивалось случая продолжить ее с нового этапа.
— Не понимаю, о чем ты… — мотнул головой Синчэнь, попытавшись выдернуть свое запястье из крепкого захвата. Бесполезно, как капкан.
— Свои нотации. Мне же жуть как скучно без твоего постоянного мозгоёбства на тему того, что я неуравновешенный психопат. Только ты забываешь, Сяо Синчэнь, — горячий язык очертил ушную раковину, а клычки царапнули чувствительный хрящ, — что ты сам выбрал быть счастливым со мной. Никто не принуждал тебя спасать меня и оставаться рядом. Так что оставь свой путь истинный для просветленных идиотов.
Сюэ Ян целовал шею так яростно, словно собирался вылепить тело перед с нуля, одному ему ведомым образом, спускаясь к плечам и ключицам. Жадно, как вошедший в раж волк: только вот обезумевший хищник стремиться загрызть всех овец в стаде, подающихся ему на глаза, он же выбрал только одну. Руки распутывали домашний халат, бессмысленный атрибут уюта, с разочарованием наткнувшись на штаны под ним. Хотелось до боли. Обычно Сюэ Ян боготворил человека перед собой, был готов, если будет нужно, поцеловать каждую выпирающую косточку, ловить каждый быстрый вздох. Иногда внутри ломалось нечто, отвечавшее за самоконтроль, и подступало желание. Вожделение, жажда. Нет. Сегодня будет иначе, ему нужно не только отпустить себя, но и пресечь будущие нравоучения на корню.
— Стой так, — они посреди коридора, даже не в одной из гостевых комнат, не на кухонном столе, не в душевой кабинке. В считанных метрах от любопытных соседей, которым могло приспичить выкинуть мусор или что-нибудь еще. Кто-нибудь мог возвращаться с поздней смены. Что угодно. Вопрос застрял в горле. В звучавшем голосе сплошь упоение властью и ожидание подчинения. — Теперь закрой глаза и опустить на колени. Давай же, святоша.
На середине последнего слова Сяо Синчэнь, с тянувшимся ровно мгновение колебанием, осел на пол, поправляя полы разметавшейся одежды. Целомудренный нелепый жест. Он не сразу понял абсурдность своего действия, едва ли переживания о внешнем виде стоили чего-то в нынешнем положении. С ранга местного божества в глазах нынешнего Сюэ Яна он снизошел до простого смертного, от которого требовалось другое. Колени неприятно стукнулись о твердый пол, скользкая ткань вынудила их разъехаться в стороны. Поерзав на месте, спровоцировав довольный смешок своими ужимками, Синчэнь не смог свети ноги вместе так, как ему было бы удобно, пришлось по-новому распределять вес. Спина — слишком прогнулась, бедра — слишком ушли назад. Сидя так, бросив снизу вверх последний настороженный взгляд, он выполнил последнее условие. Вздрогнувшие веки опустились, роняя на щеки трепещущие тени ресниц.
— Так?
— Так, — довольно подтвердил Сюэ Ян. Шорохи, щелчок, похожий на кнопку расстегиваемой куртки, но Синчэнь помнил — верхняя одежда уже снята, и потому не удавалось даже предположить, что производило звук. Наверное, было бы проще, если бы А-Ян сжалился и завязал бы ему глаза чем угодно, попавшимся под руки, сошел бы и сложенный в два слоя тканевый пояс. Не пришлось бы тратить столько усилий попусту. Вокруг много всего, передозировка происходящего. Жмурясь, Синчэнь едва ли не задыхался от паники перед абсолютной неуправляемостью ситуации. — Открой рот. И не вздумай подглядывать, мы ведь договорились, правильно?
Правильно. В мировоззрении Сюэ Яна правильно все, что говорил он сам. Сяо Синчэнь приоткрыл рот, игнорируя то, как предательски дрожала нижняя челюсть, и сразу в губы уперлось нечто… незнакомое. Холодное, горькое на вкус, как свежая кровь, и неприятно твердое. На губах, само-собой, мало тактильных рецепторов, они не были способны различить фактуру, кое-как давали представление о напоре и размерах предмета. Ожидаемой была бы возбужденная плоть, с сочащейся смазкой головкой, и в носу слабо свербит от вспомнившегося мускусного запаха, только что Синчэнь был готов поклясться, что бедром чувствовал тяжелое возбуждение в чужих штанах. Почему тогда все шло не по сценарию? Недоумение пагубно повлияло на страх, затмевая его. Идя на поводу у своей наивности, он открыл рот, кончик языка очертил контур цилиндра, о который неуклюже стукнулись передние зубы, нашел глубокое отверстие в нем. Пистолет. Очевидная догадка, от которой все сжалось внутри. Дуло треклятого пистолета, он ведь заметил его раньше.
Испуганно вскрикнув, Синчэнь подался назад, сталкиваясь с ладонью, пальцы которой зарылись в густые волосы у самых корней, надежно фиксируя положение головы. Ствол оказался на том же месте, раздвигая губы и проталкиваясь меж ними под вопросительное мычание. Нужно отдать Сяо должное, в таком раскладе он соблюдал поставленные своим персональным дьяволенком правила и дрожащие веки остались опущенными. Стойкость, достойная похвалы.
— Все хорошо. Незапланированных выстрелов на моей памяти тоже не случалось, — сладко протягивал Сюэ Ян, поглаживая, массируя подушечками пальцев нежную кожу на затылке. Утешение, откровенно говоря, никудышное. — Просто сделай это. Расслабься. Ты единственный, кому я никогда не пожелаю зла, кого не обижу.
Разумеется, он лгал. Разумеется, Сяо Синчэнь прекрасно знал об этом, он никогда не позволял себе слабость поверить Сюэ Яну хотя бы наполовину, но что-то немыслимое продолжало удерживать рядом. Это обычно называли чувствами, но связывать слова о любви и этого монстра… Несчастье. Его несчастье.
Пистолет не двигался, Синчэню пришлось самому наклониться вперед, шире открывая рот, пока дуло не уперлось в небо. Язык чувствовал шероховатости, резьбу на краях, воображение пыталось представить, как выглядело оружие на самом деле. Внутри оно казалось огромным, и, конечно, неповоротливым, причиняющим неудобства и боль, грубо царапая. Сталь не должна быть податливой, она едва согревалась дыханием и влажным жаром рта, которого не хватало, чтобы толчок был менее неприятным. Синчэню не хотелось последующие несколько дней говорить, хрипя, и если А-Яну взбрела в голову такая игра… Проверяя, какие маневры позволяла придерживавшая его рука, он сменил угол, приподняв лицо, закусив сам пистолет и заставляя поднять его следом. Стало проще. Скулы ныли с непривычки, но с мелкими трудностями приходилось мириться.
Синчэнь сглотнул. Слюны скопилось чересчур много, часть стекла с уголка губ по щеке, капля дошла до шеи, прежде чем выпутавшейся из длинных прядей ладонью Сюэ Ян ее стер. Он дал свободу, видимо, поняв, что опасную, отвратительную затею наконец-то приняли как должное. Тонкие губы покраснели от трения, плотно обхватывая корпус огнестрельного оружия. Вот она, жизнь самого любимого, самого нужного человека, буквально повисшая на волоске, в его умелых руках, заточенных только под две вещи: под смерть и всего Сяо Синчэня.
Тот всхлипнул, качнувшись, и насадился снова, имитируя знакомые толчки. Дуло не доходило до глотки, лишь слегка дразнило сокращавшиеся мышцы горла своим давлением, но тошноты не вызывало. Даже вкус стал каким-то привычным, въевшимся в язык, пощипывающим, все менее чужеродным. Он действительно напоминал вкус самого Сюэ Яна, и от подобного сравнения внизу живота все сворачивалось узлом. Тонкие домашние штаны не скрывали собственного вставшего члена, там, где головка оттягивала светлую ткань, проступало мокрое пятно. Пистолет во рту двигался иначе, мягче, плавнее, все равно тихонько бряцая о зубы, откликаясь в совершенно пустой голове, в разгоряченном напряженном теле. Кто из них дышал так шумно, что закладывало уши? И кто стонал? Нет, стоны — это совсем не похоже на Сюэ Яна, но признавать обратное… нет, ни за что. Синчэнь гнал мысли прочь, как и всегда, когда они оставались один на один, муками совести он пострадает потом.
Намного-намного после.
Язык чертил узоры, будто пытаясь найти набухшие венки, пошлые хлюпающие будто производила не одна слюна, с закрытыми глазами столько разных картинок перемешалось перед глазами, что Синчэнь, наверное, не сразу бы заметил, замени киллер свою игрушку на самого себя, поддавшись порыву. Зачем он согласился сделать это? С оружием, отнявшим, вероятно, не одну жизнь, от чего покалывание спускалось от выпирающего на загривке позвонка к самому копчику. Такое не могло, не должно будоражить и заставлять кровь вскипать, от бури противоречивых эмоций и ощущений в уголках сжатых до искр глаз наворачивались слезы. Они не скатятся по щекам, ни за что, так и останутся блестеть, запутавшись в длинных ресницах.
Зачем он всегда подчинялся ему, как если бы подозревал, что малейшее противостояние разрушит весь их совместный, — семейный, — уклад? Потерять его...
Синчэнь на сразу понял, что произошло. На лицо что-то брызнуло, вязкая жидкость, мгновенно подсыхающая на коже. Ствол пистолета лениво выскользнул изо рта, позволяя глубоко вздохнуть, распахивая отвыкшие от яркого электрического света глаза. Падая вперед, он успел подставить вытянутые руки, которыми несколько раз порывался вцепиться в ноги, найти дополнительную опору, но отдергивал себя. Перед Сяо Синчэнем стоял запыхавшийся, раскрасневшийся Сюэ Ян, с красноречиво приспущенными брюками и собственной опадающим членом в кулаке.
Замечательно. Сяо Синчэнь с нервной дрожью хихикнул, зачесывая назад взмокшие от пота волосы, ведя затекшими плечами, ответившими колючей болью прямо под лопаткой. Сознание оставалось муторным, дурным, воспринималась реальность через непонятную дымку, и нужно было как минимум прилечь на полчаса, чтобы оклематься окончательно. Судя по состоянию мышц нижней челюсти, завтра и послезавтра грозит стать самыми громкими днями. Без мягкого шепота Синчэня над ухом Сюэ Ян не успокоится, пока не что-нибудь не разгромит. А говорить нормально не получится еще долго.
— Ты… — Сюэ Ян опустился рядом, услужливо подставляя плечо, заключая в свои угловатые, но родные и нужные объятия. — У тебя треснула губа, нужно сходить за мазью.
— Я в порядке, — отрицательно кивнул Синчэнь, зализывая ранку с выступившей сукровицей, — слушай. Давай мы уедем? Давай возьмем, бросим все и убежим.
Он спрашивал об этом постоянно, своеобразный ритуал после того, как Сюэ Ян сбрасывал весь свой пар и становился готовым к разговорам. На кухне остывал свежий ягодный пирог, который через час съедят без остатка.
— Хорошо, — неожиданно согласился Сюэ Ян, прежде неизменно отвечавший отказом на любые мысли бросить дело наемного убийцы. Сухие губы оставили сначала один, затем второй поцелуй на виске, ловя аромат жасминовых цветов. Нежно он заправил за ухо, на котором виднелись следы укуса, выбившийся локон, и прижался нос к носу. В его темных глазах было что-то, говорящее о будущем и надеждах. — Давай. Давай убежим вместе.
Сяо Синчэнь притянул свое несчастье за пояс, вытирая подбородок о дорогой черный шелк, и счастливо улыбнулся, устраиваясь в чужих руках. Честный, горящий искренностью взгляд Чэнмэя говорил о многом.
Ведь он научился никогда ему не доверять.

========== Асфиксия (Лань Хуань/Мэн Яо) ==========

    Комментарий к Асфиксия (Лань Хуань/Мэн Яо)
    Дополнительно: ER, здоровые отношения, Контроль/Подчинение
Самая главная проблема заключалась в том, чтобы отдать кому-то контроль. В необходимости отдавать его, с которой предстояло сталкиваться постоянно. Одержимость свободой сковывала, налагала ряд запретов самому себе, становясь одним сплошным противоречием. Слишком много сил, времени ушло на то, чтобы отвоевать право распоряжаться своей жизнью. В нынешний достигнутый статус хотелось вцепиться руками и зубами, отвоевывать его до последнего, вгрызаться в глотку любому посягнувшему против воли. Вгрызаться, впрочем, даже если не посягали. Этого хотел разум, холодный, расчетливый, продумывавший каждый последующий шаг с осторожной решительностью. Тело жаждало, в противовес, иного, ему осточертела сдержанность, смиренная улыбка в ответ на все, будь то комплименты или оскорбления, оно хотело быть искренним. Мысли требовали помнить, какой путь был пройден с самого низа, от сына безымянной шлюхи из Юньмэна до главы богатейшего ордена. Белый пион, вышитый на золотистых одеждах, становился особенно ненавистным в такие моменты, как будто обжигая кожу, въедаясь в нее клеймом.
Потому что самому Цзинь Гуанъяо хотелось научиться отдаваться без сомнений о том, что он просто-напросто уподоблялся своей покойной матушке. Он и ее-то ни в чем не обвинял, просто все вокруг твердили, каким обязан быть тот самый идеальный наследник, да и ходившая за отцом репутация ни чуть не красила орден. Вдруг поползли бы слухи? Глупая, идиотская получалась ловушка, самого себя он загнал в западню.
— Ты опять напряжен. Все хорошо? — голос Сичэня такой поразительно спокойный, словно прохладный ночной ветерок, в нем едва различима выдававшая возбуждение хрипотца. Он остановился, пытаясь поймать чужой взгляд, отведенный в сторону. Безуспешно, свеч в комнате было достаточно, чтобы различать черты лица, а сам Лань настойчив. Гуанъяо готов был его проклясть за промедление, недовольно поморщившись, и сам толкнулся бедрами, для удобства упершись обеими ладонями в широкую грудь.
Только бы обошлось без болтовни.
Они обращали внимание на малейшие перемены друг в друге с необычной чуткостью, и было странно, что у них не получилось с самого первого раза. О нем вспоминать не решался никто из них. Произошедшее они не обсуждали, и, наверное, Лань Хуань еще мог бы покопаться в причинах странного поведения любовника, чтобы наверняка избегать ошибок в будущем, но тот наотрез отказался от подобного. Ему не нужны слушатели, чтобы вываливать весь опыт накопленных травм. Это его личное дело, от чего страдать. Тогда они, наконец-то, признались во взаимных чувствах, и отпала необходимость в полунамеках и влюбленных взглядах, брошенных исподтишка. Мэн Яо позволил в порыве страсти уронить себя, однако, исключительно бережно, на пол, зажать этим сильным божественным телом. От прикосновений выгибало дугой, для девственника, не имевшего опыт не то, что с человеком своего пола, с женщиной, Цзэу-Цзюнь обладал каким-то врожденным талантом делать приятно. Интуитивно он все делал правильно, нежно, распаляюще, горячо. Но стоило рукам избавить их обоих от верхних и нижних одежд, как сердце дрогнуло. В голове едко рассмеялись голоса сотен людей, которые слышал Яо всю свою жизнь: шлюха породила себе подобную шваль. Все старания минувших лет ушли на то, чтобы раздвинуть перед кем-то ноги.
Лань Сичэнь, спустя десять минут сцеловывавший с прекрасных зажмуренных глаз навернувшиеся не пойми откуда слезинки, так и не понял, что сделал не так. Почему пылко отвечавший ему А-Яо вдруг отстранился, как будто его окатило бочкой ледяной воды. Его просто убеждали, что все замечательно, это усталость и нервы, ничего более того, просили продолжить ласки, но Сичэнь не поверил сбивчивым заверениям. В тот вечер между ними ничего не было, кроме долгих объятий в повисшей неловкой тишине. В дальнейшем он много экспериментировал, добравшись до запретных в собственном ордене книг о любви между мужчинами, и принял тот факт, что глава ордена Цзинь человек в самом деле сложный, со своими причудами. Выходило так, что он не хотел брать на себя верхнюю роль в прямом смысле слова, ему нравились неторопливые ласки, постепенная подготовка, которую он, по его же словам, не мог представить для безупречного Первого Нефрита. Ему нравилось чувствовать себя наполненным… но быть снизу ему что-то внутренне претило. Потребовалось множество попыток, приятных им обоим и процессом, и результатом, чтобы лучше узнать свои предпочтения. Сичэнь всегда был способнейшим учеником, и Гуанъяо не отставал от него в этом. Теперь были известны все слабые места, от прикосновения к которым сладко крутило низ живота, все нужные точки, для достижения пика. По крайней мере казалось, что все. Выбранная поза для близости устраивала обоих.
Мэн Яо нравилось регулировать глубину проникновения в себя, быть властным в любой момент по своей прихоти остановиться или изменить, замедлить или усилить, ритм, угол проникновения, нравилось видеть под собой возлюбленного, съехавшую в бок лобную ленту и его разметавшиеся волосы, которые, наконец-то, не были в идеальном порядке. Грудная клетка вздымалась, выдавая сбившееся, как и свое собственное, дыхание, до ушей долетали тихие стоны. Он был абсолютно открыт и не думал пытаться укрыться, кажется, оставаясь довольным, что приковывал к себе столько внимания.
В свою очередь Сичэнь любовался прогнувшимся в пояснице юношей, который, приподнимаясь, сразу так тесно льнул вплотную к его бедрам, игнорируя пошлые влажные звуки единения двух разгоряченных тел. Изящный, подтянутый, хрупкий —  тот терпеть не мог все эти слова, обращенные к нему, но был не в состоянии обуздать мелькавшие в голове Ланя мысли. Он был именно таким. С румянцем на щеках и дрожащими коленками. Увлекаясь иллюзией контроля, Гуанъяо переставал сдерживать себя, позволяя облизнуть пересохшие губы кончиком языка, вскрикивать от задетой внутри чувствительной точки, слегка закатывать глаза и запрокидывать голову, от чего в воздух взметались отдельные пряди.
Правда, иногда случалось так, что партнер в своих вечных размышлениях как будто ускользал куда-то в противоположную от заботливых рук сторону, и приходилось возвращать его к настоящему. Главами великих орденов со всеми сопутствующими этим званиям проблемами они были за пределами постели, здесь правила были иными — они по умолчанию отсутствовали, кроме лишь обоюдных договоренностей. Об этом нужно было напоминать время от времени. Как, например, сейчас.
— Все хорошо, — прошептал ему в ответ Гуанъяо, почти рыкнув от нетерпения, от следующего его движения собственный член тяжело качнулся. Однако, провокации не работали с кем-то, прошедшим хваленную дрессировку в Гусу Лань, о выдержке Нефрита можно было слагать отдельные легенды, разве что вырезав сопутствующий контекст. Выдохнув, не скрывая своего раздражения, Мэн Яо провел ладонями до плеч, наслаждаясь рельефом мышц под своими пальцами: такими не могло похвастаться его худощавое тело. Короткие ногти царапнули, оставляя светло-розовые полоски, почти сразу поблекшие и исчезнувшие, — но если ты не продолжишь, — руки сместились к шее, без всякого сопротивления обхватывая ее и сжимая, — я тебя самолично придушу.
Сичэнь ничего не ответил. В этом, в сущности, не было необходимости, Яо удивленно выдохнул, отмечая, как расширились зрачки глаз, продолжавших смотреть на него, правда, с совсем иным выражением, как увеличился, стал тверже член внутри. Он невольно сжался, плотнее обхватывая плоть, и проскулил что-то невнятное, когда Лань Сичэнь без предупреждения толкнулся на всю немалую длину, крепко сжимая его бедра, и никогда раньше его касания не грозили живописными синяками. Толчок. И еще. Снова. Головка проехалась по тому месту, от слишком сильного давления на которое по телу расходилось что-то, напоминавшее электрический разряд. Мэн Яо случайно сжал руки сильнее, он забыл, что те по-прежнему угрожали Цзэу-Цзюню удушьем.
Лань Хуань резко перевернул его на спину, не выходя, вышибая из легких весь оставшийся воздух, а заодно и сомнения. Разжавшиеся от неожиданности пальцы вцепились в плечи опустившихся по обе стороны от головы рук, одна из них, кажется, придавила собой часть волос, но было целиком и полностью плевать. Плевать на то, что поза пришла к той, что изначально вызвала омерзительные ассоциации, приравняла себя в своих же глазах к продажной девке. Кое-что другое заставляло плясать веселые искры по-лисьи прищуренном взгляде. Надо было суметь вывести из равновесия главу ордена Лань. Необыкновенное достижение, причем каким образом! Чувствуя, как его тело восхитительно безжалостно втрахивают в сбитые к изголовью простыни, Яо довольствовался оставшийся у него единственной возможностью: стонать. Подмахивать — и то не получалось из-за жесткого ритма и скорости. Надо же. Но даже так он полностью владел положением.
Заметив, что Лань Хуань неожиданно начал замедляться, видимо, засомневавшись, Гуанъяо снова захотел завыть. Нельзя быть таким правильным, не рядом с ним, чтоб его, когда требовалось нечто другое! Сжав свободно свисавшие края белоснежной ленты, он ловко развязал ее, стягивая с нахмуренного лба. Благо, у всех адептов она достаточно длинная, чтобы свисать чуть ли не до середины спины, довольный взгляд мельком пробежался по вышитым плывущим облакам — в этот момент все праведные предки должны были содрогнуться в нескрываемом отвращении. Потребовалось две секунды, чтобы воплотить картинку из воображения в реальности. Раз: лента касается открытого горла Сичэня спереди. Два: концы оборачиваются сзади, перекрещиваясь, и несильно затягиваются у самого основания, ниже выпирающего кадыка.
— Вот и ты слишком напряжен. Все хорошо? — Протянул откровенно передразнивающий предыдущее беспокойство расплывшийся в улыбке Мэн Яо, потянув ленту на себя. Он не планировал удушить Лань Сичэня всерьез, натяжения не хватило бы даже на то, чтобы оставить какие-либо следы, кожа могла лишь покраснеть на ближайшие полчаса-час. Но то, каков был предыдущий ответ на подобную забаву… Интриговало. Яо понимал, что делал все правильно, ему красноречиво подтверждали это потемневшие почти до черноты глаза самого праведного и благопристойного человека его жизни.
У каждого свои демоны. Или это он пустил корни собственного порока так далеко в чужую душу? Какая разница, если это приносило исключительное наслаждение им двоим.
Это подчинение. Этот контроль. Никогда еще не крутило с такой силой от интимной близости между ними: было восхитительно, было незабываемо, но чтобы вот так, до какого-то сумасшествия, ни разу. Они впервые пренебрегали своей рассудительностью. Цзинь Гуанъяо закинул на пояс Сичэня ноги, обхватывая его, заставляя прижиматься вплотную, сменить размашистые толчки на короткие, но более мощные, как будто сильнее растягивавшие и без того поддававшееся напору тело. Наскоро руки Яо завязали кривой, но крепкий узел из концов ленты, оставляя его в одной руке, натяжения все еще хватало, чтобы ограничивать воздух. Меньше кислорода. Пусть дышит только им одним, пусть от упоения и контрастов ощущений мутиться перед глазами, пляшут черные точки, пусть плывет весь мир и, заодно, привитые устои.
Яо потянул за получившийся силок, в который попался самый драгоценных и редкий зверь их краев, и коснулся сухих губ поцелуем. Он не ждал, что поцелуй сразу же станет глубоким, ненасытным, так утоляет голод уставший путник. Он никогда не предполагал, что его могли бы жаждать настолько сильно. Еще, больше. Язык толкнулся в приоткрытый рот, и грубого укуса хватило, чтобы тесно зажатый между измазанных смазкой животов член напряженно вздрогнул, пачкая мужчин семенем. Без прикосновения к себе Мэн Яо кончил так, что треклятая горизонтальная опора под ним вылетела прочь. Ослабевшие ноги, онемев, почти соскользнули с поясницы, но Лань Хуань придержал их, двинувшись еще раза три-четыре, отзываясь тем самым саднящей болью во всем напрягшемся после оргазма теле. Плотно обхватывавшие его мышцы обожгло, когда Сичэнь, наконец-то, замер.
Выходить из родного, любимого тела не хотелось. Он с волнением посмотрел сверху вниз, вспоминая, что не следовало самовольничать в постели без учета мнения и другого. В конце концов, секс ведь не об удовлетворении животных потребностей, не только об этом… Идя на поводу у кольнувшей сердце вины, Лань Сичэнь собрался с силами и сбивчиво начал:
— Я…
— Ты — мой, — перебил его Цзинь Гуанъяо, распутывая опороченную ленту, но оставляя ее в собственных руках, — только мой.
Белый шелк обвился вокруг тонкого запястья.

========== Изнасилование (?) (Не Хуайсан/Цзян Чэн) ==========

От чувства незащищенности кружилась голова, ком стоял поперек пересохшего горла. Состояние слишком напоминало последствия хорошей пьянки, но он, абсолютно точно, был трезв, как бы сильно не вело рассудок, в этом нельзя обвинить крепкое вино. Только самого себя, за все свои слабости. Все сложнее становилось удерживать спину прямой, хотелось согнуться, чтобы унять острую боль между лопаток, результат проведенного в напряжении часа. Кажется, почти часа, границы времени размылись с того момента, как его украсили следы порки, росчерки шелковой плети. После этой пытки следовала мучительная передышка.
Мышцы затекли, одеревенели, и вместе с ними окончательно онемели туго связанные сзади и теперь слегка покалывавшие при движении руки. Запястья опоясывало жгутом несколько раз, при некотором ухищрении и проворстве можно было изогнуть одну из прижатых друг к другу ладоней и ощупать крепкие путы без единого узла. Не за что было потянуть, чтобы попытаться высвободиться, ослабить натяжение хотя бы для того, чтобы возобновить поток крови: кончики пальцев казались ледяными, контрастирующими с горячим обнаженным телом. Все продолжалось достаточно долго, чтобы сбить первую спесь, чтобы пришло смирение с мыслью, что бегство не будет таким уж простым. Существовали не зависящие от него правила, им нужно подчиняться, дабы избежать проблем.
Но подчинение и Саньду Шэншоу — то, что не следовало употреблять в одном предложении.
Цзян Чэн плохо отслеживал то, как реагирует на происходившее вокруг, чересчур импульсивный, несдержанный, читаемый, как раскрытая книга. Его ненависть, его сомнения, его привязанность, отчаяние, влюбленность: все отражалось на лице. Зная о человеке столь многое, им легко управлять, например, легко заманить к себе интригующим предложением. Неожиданное прикосновение ветерка, буквально обжегшее прохладой кожу, заставило заметно вздрогнуть, поерзав. Малейшей перемены положения хватило, чтобы облегчить напряжение в плечах. Поморщившись, глава ордена мысленно отчитал себя за непростительную слабость, уже слыша приглушенный поднятым веером смех. Именно его дуновение погладило ставшую такой чувствительной кожу, спровоцировав. Противник, стоящий напротив, веселился, стреляя прищуренными глазками.
Он был в более выигрышном положении, значительный перевес. Как минимум, он твердо стоял на обеих ногах, был спокоен за свою сохранность и одет. В одну только нижнюю сорочку, но и это — преимущество. К лицу Цзян Чэну прилила кровь, он отвернулся, свел сильнее колени, пробуя безуспешно закрыться. Голени также зафиксировали, привязали к ножкам резного табурета, чертовски странной конструкции, если вдуматься. У него не было спинки, зато имелось мягкое сидение и идеально подобранная высота, как будто он делался исключительно для одного человека… Какая невообразимая пошлость, тратить средства на подобное.
Руки дернулись, убеждаясь в прочности пут.
— Цзян-сюн, мы ведь договаривались, что ты будешь смирным? Хорошие мальчики не нарушают своих слов, — в хорошо освещенных свечами покоях глаза Не Хуайсана отливали золотистым блеском. Стоило этому взгляду окинуть пойманного, связанного дражайшего друга с головы до пят Ваньиня, как тот начинал чувствовать себя, злясь, исключительно беспомощным. Перед ним был не всем известный «Незнайка», карикатурно падавший в обмороки на Советах, таким его видеть не позволялось никому, пока начатая партия не будет разыграна до конца. Въевшаяся, казалось, в лицо маска шла трещинами лишь наедине. — Ты знаешь, как это расстраивает, я ведь хочу доверять тебе.
Сложенный с сухим щелчком веер легонько ударился о губы самого Не, которые тут же обиженно поджались и слегка надулись, совсем-совсем по-женски. Такая показушная жеманность, как бы она не раздражала всех бравых воинов-заклинателей, несомненно ему шла, добавляла противоречий и шарма. Будучи хрупким и изнеженным мальчишкой для всех, Не Хуайсан не упускал натянутых поводьев из рук, управляя движением всей разогнавшейся колесницы событий. Приблизившись, он потянулся к растрепавшимся волосам Цзян Чэна, как вдруг тот вскинулся и оскалился.
— Да ни о чем мы не договаривались! — буквально выплюнул слова Ваньинь, сверкнув своими прекрасными, вечно недовольными глазами. Не Хуайсан пожал плечами, подцепив пальцами одну из традиционных для ордена Цзян кос, уходящую в незатейливую прическу, и потянул ее. Туго заплетенный пучок распался, скреплявшая его заколка отлетела со звоном на пол. Расплести волосы не составило труда, прямые от природы прядки закрутились, поменяв форму, и шли очаровательными волнами. Несколько получившихся кудрей обрамляли теперь суровое лицо, придавая ему совсем моложавый вид. — Что ты делаешь?
— Ты такой красивый, Цзян-сюн, даже когда бранишься и злишься, как сейчас, — после всех ухищрений Не Хуайсана внешний вид главы ордена стал еще более непотребным. Волосы упали за плечи, румянец, сползший до шеи, говорил теперь не столько о праведном гневе, сколько о смущении. — Обидно, что ты не позволяешь себе быть очаровательным, если тебя не брать силой. Как же так?
— Заткнись! — рыкнул Цзян Чэн, подавшись вперед всем телом. Нет, нельзя было признавать и самому себе, что меткие слова попадали в цель. Желание опалило затвердевшую плоть, и, если так продолжиться, то скрыть постыдный ответ тела будет невозможно. Гордость трещала по швам, но не собиралась сдавать позиций. Подумаешь. Просто у нерадивого мальчишки было время отточить свои навыки, выучить слабые места. Они ведь «приятельствовали» столько лет.
Цзян Чэн замер, напрягшись. Не Хуайсан отошел в сторону, затем вовсе ему за спину, оставаясь вне поля зрения, и, судя по звукам, положил на столик веер. Там же находилась кровать, где втащенный в спальню Ваньинь успел разглядеть какой-то сверток, прежде чем его спешно отвернули, не дав толком всмотреться. «Не подглядывай» — строго прошептали прямо на ухо, толкая за плечи вниз, заставляя сесть. Таким тоном обращались к невоспитанным детям. Так, — как, как черт подери? — все свелось к нынешнему его положению. Что там было? Что пришло в эту непредсказуемую голову? Липкий пот стек с шеи по яремной впадине на грудь, щекоча, Цзян Чэн втянул воздух сквозь сжатые зубы. После череды шорохов, он услышал, как шаги начали приближаться обратно к нему, но стали медленнее и будто бы тяжелее.
Он не успел ничего спросить. К горлу прижалось нечто холодное, вынуждая инстинктивно выгнуться, запрокинуть голову назад, затылком упираясь в бок стоявшего позади Не. Лезвие. Сабля, она не заперта на самом дне какого-нибудь сундука, не забыта в дальнему углу одной из многочисленных комнат дома. Ее сталь давным-давно звала своего законного владельца, требовала внимания, хотела быть прирученным, несмотря на смертельную опасность, затаенную в темной энергии, окутывавшей оружие. Тот смилостивился ответить на ее клич. Чем-то она напоминала самого Цзян Чэна. Он не шевелился, не имея шанса рассмотреть, острым или тупым концом прижата к нему драгоценная реликвия чужого клана. Угрожали ли ему по-настоящему, или это было частью собственной забавы.
— Теперь замолчал ты, — не видя, Цзян Чэн слышал в голосе улыбку. — Разве главу ордена Цзян так легко напугать? — лезвие немного отклонилось, спускаясь по шее, очерчивая изгибы, и замирло у ее основания. Неуклюжее движение, один нажим отделял от смерти. — Каково это, чувствовать слабость? Вам нравится?
— Еще одно слово…
— И за ним последует десяток слов. И ты ничего не сможешь сделать, — странно то, что это чистейшая правда, и, вероятно, поэтому Не Хуайсан говорил так, его голос был сладок, слова произнесены почти нараспев. Обойдя заклинателя, он теперь находился спереди, самый кончик сабли упирался под подбородком, не оставляя ничего другого, кроме как покорно поднять лицо. Из-за их разницы в росте один всегда смотрел снизу вверх, но никогда эти роли не распределялись подобным образом, и глаза Не светятся от удовольствия. — Тебе нравится.
Это не обещание приятных ласк в будущем, а констатация факта, Не Хуайсан прекрасно видел его возбуждение, которое стало болезненным от самого флёра смертельной опасности, которая затаилась в обманчиво невинных и слабых руках. Цзян Чэн знал, на что те способны, после внезапной смерти Не Минцзюэ он сам вызвался тренировать его младшего братца, с которым после минувшего обучения в Гусу не слишком хорошо ладил. Это не было актом милосердия. Просто казалось, что так правильно… Он ведь не знал, что на самом деле за тайны скрывались в истории одного из великих орденов, не знал, с чем связано укрепление наконец-то сформировавшегося золотого ядра Не Хуайсана. Что-то после гибели последнего родственника засело у него внутри, заставлявшее узнавать много нового. Поддержка Цзян Чэна оказалась кстати.
Он породил своего демона.
— Надеюсь, ты думаешь сейчас обо мне, — улыбнулся Хуайсан, заметив отстраненный взгляд мужчины. Острие надавило на грудь, на несколько сантиметров выше рассекавшего ее шрама от удара дисциплинарным кнутом. Любые другие следы, в отличие от этого проклятого клейма, заживут на молодом теле достаточно быстро, чтобы о них никто не успел узнать. Выступившая на месте пореза кровь смешалась с испариной, края раны саднили. Цзян Чэн не изменился в лице. — Или о моем предложении. Теперь ты знаешь, кто виноват в смерти твоей сестры и ее мужа в самом деле…
— Не говори о ней, мать твою, сейчас! Ты только и можешь, что трепать своим трусливым языком, ничего не предпринимая, — Цзян Чэн приподнялся, сам не замечая, как сильней напоролся под тихий испуганный вскрик Не Хуайсана на саблю, и был толчком усажен обратно на место. Можно было поклясться на чём и чем угодно, что в глазах, темнее грозового неба, сверкали фиолетовые вспышки молний. Рука, упершаяся в грудь, испачкалась в алых разводах. Вытирая ее о рубашку, владелец покоев поцокал языком.
— Ведь хотелось, чтобы все было по-хорошему. Но у тебя иные предпочтения, А-Чэн, не так ли? — остававшееся на нем испорченное кровью пленника белье было снято, отброшено в сторону. Нижние штаны предусмотрительно отсутствовали, видимо, чтобы избежать лишней возни.
Ежедневные многочасовые упражнения в течение минувших пяти лет принесли свои результаты, жаль, под привычными нарядами нельзя было по достоинству оценить их. Мышцы стройного тела окрепли, оно всегда было подтянутым, но стало гибким, похожим на натянутую и готовую к выстрелу тетиву. И, как завещали великие, если прицелился — стрелял. Не Хуайсан, удобнее перехватив рукоять сабли, прижал ту к ноге Ваньиня, вызывая дрожь. Холод распространился по телу, путаясь с жаром. Он шумно сглотнул. Два пальца надавили на головку члена, собирая вязкую смазку.
— Смотри-ка. Ты такой влажный. Тебе хочется принадлежать кому-то сильному, именно это ты так ненавидишь в себе? Дай угадаю. Поэтому ты так ненавидишь Вэй Усяня. Тебе когда-то хотелось быть с ним, а он предпочел других. Скажи, Цзян-сюн. Когда ты увидел его грозным Старейшиной Илин, твои колени также дрожали от предвкушения?
Цзян Чэн порывисто выдохнул, ритм сердца был бешеным, оно стучало, отдаваясь эхом в ушах. Спекшиеся губы едва получилось разлепить. Он нашел в себе силы пробормотать только одно слово, наполненное ядовитой желчью:
— Трус.
Лезвие ловко вспороло узлы на ногах, не оставляя новых ранений, и Хуайсан без труда столкнул Цзян Чэна с места. Хватило одного меткого удара в солнечное сплетение. Тот с силой приложился о пол, ударяясь затылком, выкрикивая очередное ругательство, которое осталось без ответа. Табурет был толчком отправлен к стене, пока сам юный глава ордена Цинхэ Не опустился рядом с Саньду Шэншоу… Нет. А-Чэном. Заклинатель под ним не имел никакого громкого титула, это была неизвестная никому его часть. Они оба показывали другие потаенные стороны своих душ. На богомола, который на деле обладал душой цикады, нашелся стриж.
Ступня Цзян Чэна больно ударила по ребрам, напоминая, кто он. Перехватывая ногу, которой его безуспешно попробовали оттолкнуть, Хуайсан развел ноги шире, легко устраиваясь между ними. Ему нравилась эта ярость, которой одаривал его любовник, как будто в самом деле не желавший происходящего. Отточенное сопротивление, достаточное, чтобы его почувствовали, но не в той степени, чтобы помешать им двоим. Назвав его «трусом», Цзян Чэн ловко спровоцировало зайти дальше, перейти к самой вкусной части их вечернего свидания. Тонкие пальцы нащупали растянутое кольцо мышц, не требовавшее подготовки, толкаясь сразу тремя, сразу до вторых фаланг, сгибаясь. Не успевшая высохнуть смазка стекла на ладонь по ним, отчетливо капнула на пол, вызывая довольный смешок. Цзян Чэн в кровь прикусил губу, едва не проскулив от безжалостного вторжения в себя. Это были лишь пальцы, хрупкие и длинные, созданные для росписи вееров и каллиграфии. Когда их уберут, придется намного хуже, придется обуздать самого себя, расслабиться.
И все-таки Цзян Чэн, против всей логики, сжался на толкнувшемся в него сразу наполовину Не Хуайсане. Снова и снова, это чувство заполненности изводило, первые секунды от него хотелось избавиться, от этой противоестественной боли. Меж бровей пролегла морщинка, он едва не отстранился, дернувшись назад, но бедра удержали на месте. Лежать на собственных связанных руках, зажатых между спиной и полом, было неудобно, болели как они, так и позвонки, в которые приходилось упираться. Самое мучительное началось с короткими, равномерными толчками, с которыми преодолевалось сопротивление мягкого, жаркого нутра, неподходяще нежного для такой грубости. С каждым последующим приходилось слегка проезжаться по полу, смешанные ощущения разрядами по всем уголкам тела.
Это обязано быть неприятным. Это не должно задевать что-то глубоко внутри, вынуждая трепетать.
— Ненавижу тебя, — до хруста сжимая кулаки, пробормотал Цзян Чэн. Волосы прилипли к взмокшему лбу, рот с припухшими от своих же усилий губами приоткрылся, с трудом сдерживая стоны.
— А-Чэн. Ты ненавидишь всех.
Не Хуайсан мог брать удивительно умело, в нужном темпе, глубоко, практически не выходя из него. Цзян Чэн нисколько не презирал в этот момент самого себя, то, каким вдруг стал послушным, как будто не его использовали как шлюху. Эта разрядка была нужна. Пусть и разводили его грязными разговорами, прекрасно зная, как легко он шел на поводу у эмоций, в этом была своя несравнимая прелесть. Ему дарили возможность снять с себя рано взваленную на плечи ответственность после потери семьи, помогали забыть проведенные без сна недели за работой по восстановлению Пристани Лотоса, помогали… пусть и таким низким способом. Не выдержав, он все-таки обхватил Не Хуайсана за шею, прижимая теснее к себе, прильнув так плотно, что тому пришлось прекратить ласкать его зажатой между ними ладонью.
«Идиот, он в самом деле использовал именно саблю», — проскользнуло осознание, от которого хотелось взвыть. Столько самоуверенности.
Почувствовав вцепившуюся в плечо руку, прохладу кольца на одном из ее пальцев, Хуайсан улыбнулся еще шире и покачал головой. Разумеется, руки они связывали исключительно при помощи Цзыдян, плеть подходила для многого и беспрекословно подчинялась признанному владельцу: Цзян Чэн не был из тех, кто всецело доверился бы кому угодно, позволяя делать с собой все, что заблагорассудиться. Ему нужно было сохранять часть контроля за собой… Иначе ничего бы не вышло. К слову, никогда они не прерывали игр по его воле или по воле семейной реликвии, почувствовавшей угрозу. Потому что Цзыдян отпустила бы господина, вернувшись в первоначальную форму, только если бы тот пожелал этого, но затуманенный похотью рассудок думал совсем об ином продолжении.
Это доказывало удовольствие даже сильнее, чем налитый кровью член.
— Цзян Чэн, разве я разрешил тебе освобо…
— Я согласен, — грубо зарываясь в волосы возлюбленного, оттягивая их назад, чтобы заглянуть в эти бесчестные лукавые глаза, Ваньинь быстро перебил его. — Я согласен со всем твоим планом.
Не Хуайсан, уже успевший направить плакавшемуся ему на досуге Мо Сюаньюю свиток с намеком на существование нужного заклинания, рассмеялся. Как удачно был изгнан тогда этот мальчик, потерявший всякую надежду на счастье, ведь за его счет то самое счастье заполучат другие. Само собой, Цзян Чэн был бы согласен, никакого иного выбора тут не оставалось. Просто нужно было подождать, чтобы до него, наконец-то, дошло, как необходима и вкусна месть, даже распитая одна на двоих.
— Умничка, А-Чэн, — очередное движение двух переплетенных тел, за ним последовал обоюдный стон, утонувший в поцелуе. Иногда быть самую малость плохим, это единственное правильное решение.
    Комментарий к Изнасилование (?) (Не Хуайсан/Цзян Чэн)
    Выпавший кинк: Игровое (!) изнасилование,
Но я решила не сразу раскрывать вам, что это ролевая игра. К тому же, тут дополнительные скрытые манипуляции. Надеюсь, не дурно вышло.

Дополнительно: почти BDSM, почти dark!Не Хуайсан/dark!Цзян Чэн