Сборник Шипера ✨

========== Хэ Сюань/Ши Цинсюань, модерн!АУ ==========

Хэ Сюань начал подозревать неладное с заметным опозданием. В свою защиту он мог бы сказать, что всё это произошло, будто снег на голову: однажды Ши Цинсюань просто переехал к нему с кучей вещей, посреди бела дня, когда ничто не предвещало беды, и в ответ на попытки не пустить его за порог с возмущением продемонстрировал графу «семейное положение» на своей страничке в фейсбуке. Графа указывала, что на данный момент он уже две недели как состоит «в отношениях». У Хэ Сюаня фейсбука не было, поэтому активная ссылка на его профиль не прилагалась — и этому Цинсюань, который и помыслить не мог, что Хэ Сюаня о смене статуса их отношений следовало оповестить лично, возмутился в отдельном порядке.

Глядя в телефон Цинсюаня с чрезвычайно глупым видом, Хэ Сюань только тогда и узнал, что не просто вляпался в этого ужасного человека, а вляпался капитально — по самую макушку. Будто мало ему было бед!

А ведь он с самого начала подозревал, что трахать этого избалованного сукина сына — плохая идея. Ши Цинсюань был хуже счетов за электричество и дней, когда в его квартире за неуплату отключали воду. У Хэ Сюаня было множество хороших идей, но, как назло, в процессе их реализации пришло осознание, что видеть Цинсюаня голым и с членом во рту ему хочется сильнее, чем публично его распять. В целом, одно другому не мешало — Хэ Сюань очень старательно убеждал себя в этом целых пять или шесть минут, прежде чем прижать Цинсюаня к стенке, — и могло даже приукрасить картинку (приукрасило в итоге только список его сокрушительных неудач).

Поначалу Хэ Сюань планировал не только добиться исключения мелкого засранца из университета, где тот незаслуженно занимал его законное место, но и добиться публичной огласки — чтобы факт подкупа и обмана был широко известен, чтобы деньги этой семейки уже не могли так просто решать проблемы за чужой счёт. Хэ Сюань лишился возможности получить высшее образование, потому что его место в последний момент отдали мальчишке, чей средний балл был ниже на жалкие купленные четыре десятых, лишился возможности найти хорошую, «чистую» работу — лишился всего. В конце концов, на его учёбу и переезд семья в своё время спешно собирала деньги, набрала уйму долгов и даже заложила старый родительский дом за чертой города — и чего ради?

Как так вышло, что вместо этого Хэ Сюань проводил вечера, помогая Ши Цинсюаню с домашней работой, позволял тому оплачивать аренду, засыпал с ним в обнимку и даже трахал так, будто чувствовал чувства, которых, по идее, и вовсе не должен был знать — всего этого он понять не мог, сколько ни ломал голову.

Что жизнь его стала лучше, когда Ши Цинсюань появился в его жизни не теоретически ненавистной фигурой, а собственной лучезарной персоной, Хэ Сюань оспаривать и не думал. Стала, да ещё как. С практической точки зрения это был регулярный секс плюс явная экономическая выгода — а с другой тревожно маячило что-то ещё. Хэ Сюань понял, что именно, когда Хуа Чэн, на которого он, случалось, работал и который всегда наливал ему в долг у себя в баре, вдруг так удивился, что нечаянно облил его текилой.

— Ты что — улыбаешься? — не поверил Хуа Чэн собственным глазам. Глазу.

— В упор не видно? Зрение проверь, — беззлобно огрызнулся Хэ Сюань, который как раз читал сообщение от Ши Цинсюаня — тот в очередной раз попытался самостоятельно приготовить ужин и в очередной раз едва не уничтожил их несчастную квартиру.

— Раньше у тебя таких привычек не водилось, — вкрадчиво заметил Хуа Чэн. — Выглядит просто ужасно. Что произошло? У тебя кто-то умер?

— Хуже, — объяснил Хэ Сюань. — Придурок, с которым я живу, снова спалил наш ужин.

Ответ был дурацкий, но Хуа Чэна почему-то устроил. Во всяком случае, в ответ он кивнул с выражением просвещённого понимания на лице.

Чуть позже Хэ Сюань провёл эксперимент. Он встал перед зеркалом, уставился на собственную мрачную физиономию, почему-то уже не привычно бесцветную и осунувшуюся, а вполне себе похожую на физиономию обычного — живого! — человека. Не отрывая взгляда от зеркала, он подумал о Ши Цинсюане. Морщинка на лбу его зеркального отражения чуть разгладилась. Тогда он подумал снова и с ужасом увидел, как, подрагивая от попыток удержать улыбку, тянутся вверх уголки губ.

После этого он полез за телефоном в карман, чтобы завести, наконец, эту чёртову страницу на чёртовом фейсбуке, которым даже не умел пользоваться. Вопрос о статусе следовало закрыть решительно — раз уж на третьем десятке лет проклятый, будь он множество раз неладен, Ши Цинсюань всё-таки научил его улыбаться.

========== Му Цинфан/Лю Цингэ ==========

Сегодня выглядит ещё хуже обычного — лицо залито кровью, правая рука неестественно вывернута в плечевом суставе, и по тому, в какой неловкой позе он лежит на кровати, Му Цинфан догадывается, что у шисюна Лю сломаны минимум два ребра.

Видит Создатель, у него уже нет сил ругаться. Запасы трав, зелий и чистых бинтов предусмотрительно перенесены учениками из рабочего кабинета к нему в спальню, потому что несносный лорд Лю Цингэ повадился игнорировать двери и заявляться в его личные комнаты полумёртвым — сразу через окно. Обычно в работе Му Цинфан не допускает эмоций, но при более пристальном взгляде на шисюна всё же цепенеет на миг: тот без сознания, мертвенно-бледный, и крови на его одеждах столько, что не хочется думать даже, сколько из всего этого количества принадлежит ему. Тихо бранясь, Му Цинфан заливает тщательно отмеренную дозу кроветворного зелья ему в рот, с тревогой проверяет дыхание — не повреждены ли лёгкие? Лю Цингэ дышит тяжело, но без характерных признаков, указывающих на серьёзные травмы внутренних органов, и Му Цинфан уже до привычки отточенными движениями распарывает и снимает его одежду.

Шисюн Лю обладает невероятной способностью к регенерации, честное слово, на нём всё заживает, как на собаке, и всё-таки его раны, полученные в предыдущую осаду дворца Хуаньхуа, не затянулись до сих пор. Неудивительно, что ему уже не хватает ни духовных сил, ни выносливости: он ведь всё делает на износ. Жалеет себя ещё меньше, чем своих учеников — да что там, совсем не умеет себя жалеть. То, как заживают его раны сейчас — на взгляд Му Цинфана, плохой знак. Отвратительный. Самый что ни на есть дерьмовый.

Однако сейчас лекарь, в котором нуждается пациент, не позволяет себе лишних раздумий. Для него всё это происходит в десятый, двадцатый, сотый раз, чёртов порочный круг, будь они все неладны! Он бережно обрабатывает раны шисюна, накладывает фиксирующие повязки на рёбра, вправляет вывихнутое плечо. Обезболивающие заклятия не столь сильны, и всё же шисюн Лю до сих пор не приходит в сознание. Закончив с перевязкой и вливанием зелий, Му Цинфан распоряжается принести таз с тёплой водой. Отдавая приказ, он стоит в дверях так, чтобы наверняка скрыть шисюна от любопытных глаз учеников. Так и думает: знай Лю Цингэ, что на него пялятся, пока он лежит здесь без сознания, точно наподдавал бы всем нечаянным зрителям. Му Цинфан, конечно, исключение — но лекарям вообще позволено многое, что не светит обычным смертным.

Му Цинфан аккуратно и неторопливо обмывает шисюна от крови. Грозный лорд пика Байчжань даже во сне кажется напряжённым — он весь неподатливый, жёсткий, будто в любую секунду готовый снова кинуться в бой. Глупый, думает Му Цинфан и задыхается от невозможной нежности, — ведь здесь тебе не грозит ничего. Не с кем сражаться и некуда бежать. Здесь предпочли бы вовсе не видеть твоих ран, но лучше так, чем понимать, что иначе ты просто забудешь дорогу к лекарям и сгинешь в очередной из грядущих битв не за живых даже — за мертвеца. Смыв запёкшуюся кровь с безупречно красивого лица, Му Цинфан легко и мимолётно касается его впалой щеки. Ловит себя на глупой мысли: множество горных лордов сохраняют свои тела молодыми на десятки лет, но что-то в Лю Цингэ и впрямь дышит молодостью — настоящей, отчаянной и кипящей страстями. Гнева в нём столько, что, не всматриваясь, не увидишь, как за всей этой яростью прячутся то растерянность, то чувственность его горячего и доброго сердца. Слабости. Вот только Лю Цингэ никому, кроме избранных, которых мог бы пересчитать по пальцам одной руки, не позволяет видеть себя слабым. Элемент доверия, о котором не говорят вслух — вот что это, — и Му Цинфан думает, что если Лю Цингэ приходит к нему исцелить новые раны, то это значит, по крайней мере, что он не пал на поле боя. Что ещё будет с ним, пока не ввяжется в авантюру похуже — всё это лорд пика Цяньцао, увы, знает не понаслышке.

Склонившись над шисюном Лю, он с нежностью целует того в лоб. Болезненное отрицание ещё никому не приносило добра, а потому сам себе касательно своих чувств Му Цинфан не врёт из принципа. Задай Лю Цингэ ему вопрос — и ему бы ответил без промедления.

Разумеется, шисюн никогда не спросит. Пускай. На всё наплевать — лишь бы продолжал возвращаться.

========== Мобэй Цзюнь/Шан Цинхуа ==========

Соизмерять силу оказалось непросто, потому что человек был до смешного чувствительный и хрупкий. Разумеется, Мобэй знал это раньше, потому и бил не в половину силы даже — в десятую часть, — но с тех пор, как выяснил, что все эти годы Шан Цинхуа не ценил по достоинству его техники флирта, начал опасаться даже простых прикосновений. Он обнаружил, что если, забывшись, сжать в пальцах тонкое запястье, под бледной кожей непременно расцветут кровоподтеки. Если целовать, не сдерживая желание, поцелуй обретёт привкус крови, а синяки даже от легких укусов держатся неделями — меняют цвета, темнеют, и Цинхуа непременно вздрогнет, если коснуться губами любого такого следа.

Медленно, шаг за шагом, Мобэй осваивал концепцию человеческих отношений. Это давалось ему непросто, но Шан Цинхуа оказался отзывчивым до невероятного, и то, как он реагировал на те или иные проявления привязанности, очень помогало. Мобэй каждый день вёл мысленный список: придержать перед ним тяжёлые двери — да, добыть новые одежды из наземного мира с тёплыми меховыми подбивками — да десять раз плюс восторженная улыбка и крайне прочувствованное объятие. Поводок на шею, чтобы проще было держаться с Цзюнем рядом, когда тот отправляется из замка по делам — оскорблённый бойкот на целую неделю. Убить демона из своих солдат (после расчленить и выкинуть ошмётки из окна, чтобы остальным было неповадно), осмелившегося вести с его слугой чересчур учтивую беседу дольше семнадцати минут, кстати, и вовсе оказалось чревато скандалом.

Шан Цинхуа любил сидеть у него на коленях, обожал приготовленную им еду и буквально расцветал, когда король обращался к нему за советом в вопросах логистики, торговли с южным королевством или наземным миром. Или когда хвалил его рукописи, или когда доверял ему вести очередные нудные переговоры. Серьёзно, Мобэй искренне полагал, что теперь понимает капризную человеческую натуру куда лучше своих сородичей, большинство из которых изначально имели преимущество, не являясь «эмоциональными калеками с нулём вместо эмпатии». Мобэй Цзюнь понятия не имел, что такое эта «эмпатия», о которой Цинхуа кричал практически в каждую их ссору, но смутно желал ею обладать — чтобы ссоры эти, после которых Шан Цинхуа хлопал дверью и убегал в свои покои, где затапливал камин так жарко, что король едва мог сунуть к нему нос, происходили как можно реже.

Вероятно, у него получалось. Так он считал. А потом Шан Цинхуа припёр его к стенке, взял за руку и с удивительно бесстыдной улыбкой на лице положил его ладонь к себе на горло. Мобэй инстинктивно начал было сжимать пальцы, но сразу же, спохватившись, расслабил их. Этого хватило, чтобы щёки Цинхуа подёрнул лёгкий румянец.

— Ты снова простудился? — уточнил Мобэй. — Горло болит? У тебя жар?

Пару месяцев назад его слуга всё сетовал, что в этом дремучем заклинательском мире со всеми его целебными припарками, которые вызывают аллергию, кошмарными на вкус зельями и балансировкой внутренних потоков энергии вместо приличной госпитализации по страховке нет даже такой прекраснейшей вещи, как каких-то там «антибиотиков».

«Здесь ведь полно плесени! — каркал он сиплым от болезни голосом, замотанный в две мобэевские шубы и один плед. — Так какого хрена по сей день никто не додумался, как это можно использовать?».

Мобэй не очень понимал, что он имеет в виду, но тем же вечером раздобыл заплесневелый кусок хлеба и буравил его грозным взглядом несколько часов кряду, пока Цинхуа не застал его за этим непростым занятием. Этот невозможный, абсолютно непостижимый человек ужасно обрадовался чему-то и в благодарность долго целовал его, гладя тёплыми, мягкими ладонями по щекам, и почему-то всё посмеивался ему в губы.
Тот кусок хлеба Мобэй заморозил и сберёг до лучших времён. У него было не так много вещей, с которыми переплетались хорошие воспоминания, и по понятным причинам все они были связаны с Цинхуа. Такие вещи он сохранял, смутно ощущая, что делает что-то правильное.

Теперь, нависая над своим слугой и держа руку на его горле, Мобэй — который с недавних пор даже дышать на Цинхуа боялся слишком угрюмо — не понимал совсем ничего и чувствовал себя очень глупо.

— Да ничего у меня не болит! — фыркнул тот и сердито дёрнул покатым плечом. — В этом-то и проблема!

Мобэй выразительно вскинул брови, надеясь, что охватившее его возмущение не слишком явно читается у него на лице.

— По-моему, — хмуро ответил он, — ты сам себе противоречишь.

— Да нет же, мой король! — Цинхуа ещё крепче вцепился в его запястье. — Послушай, я ведь не сахарный!

Хотя к рукам он подчас лип хуже карамели, это утверждение всё же было правдиво, чем радовало безмерно. Мобэй терпеть не мог сладости.

— Не сахарный, — с уверенностью подтвердил он, и Цинхуа торжествующе улыбнулся:

— Так что же ты ведёшь себя со мной так, будто я в любой момент могу переломиться? Или, чего хуже, растаять?

— Второе тебе вряд ли грозит, — ответил Мобэй очень серьёзно, — а вот первое может стать проблемой.

Цинхуа вздохнул так тяжело, будто на его плечи свалилась вся тяжесть этого мира. Этот вздох был знаком Цзюню слишком хорошо — он означал, что сейчас его Шан Цинхуа снова будет вести себя, как засранец (с недавних пор он начал делать так не только при своём короле, и однажды Мобэй даже стал свидетелем того, как прежде тихий и мягкий со всеми лорд Ань Дин дерзко, с вызовом одёргивает какого-то попытавшегося было по привычке нахамить ему лорда; он испытал в тот момент весьма непривычное, странное чувство волнения, а Цинхуа позже клялся, что впервые увидел на его щеках намёк на стыдливый румянец).

Потом Шан Цинхуа произнёс уверенным тоном:
— Показать будет проще, чем объяснить. Не мог бы ты меня шлёпнуть?

— Ты говорил, что я могу катиться ко всем чертям от тебя подальше, если сделаю так ещё раз, — напомнил Мобэй.

— Да, но я ведь не прошу бить меня, понимаешь?

Мобэй не понимал, и лицо его приняло несчастное выражение. После того, как Шан Цинхуа во всех подробностях объяснил, насколько обидны и унизительны были эти попытки выразить своё расположение посредством единственного понятного Цзюню с детства способа физического контакта, больше всего он не желал снова причинять своему слуге боль.

— Если я тебя ударю, тебе будет больно, — сказал он. — Какая разница, просишь ли ты об этом сам или нет?

— Разница огромная! — с энтузиазмом откликнулся Цинхуа. — Видишь ли, вся соль тут в намерениях. Никто в здоровых отношениях не имеет права поднимать руку на партнёра, но если это по взаимному согласию происходит в постели — это ведь совсем другое дело!

Он думал, что всё объяснил, но Мобэй лишь растерялся сильнее прежнего.

— Я несколько раз бил тебя, когда был в постели, — подозрительно сощурился он. — В самом начале знакомства, помнишь?

Шан Цинхуа закатил глаза.

— Тогда это был лишь эпизод бессмысленного насилия, мой король. А я говорю о сексуальном подтексте проявления силы.

«Так это он и был», — хотел сказать Мобэй, но ввиду своей обычной немногословности промолчал, дабы окончательно не потерять лицо.

Какое-то время он непонимающе разглядывал своего слугу сверху вниз, и у того довольно быстро кончилось терпение. Он бесцеремонно подтолкнул Мобэй к кровати, усадил на край, сам, раздвинув ноги, уселся к нему на бёдра, чтобы их лица были совсем близко друг к другу.

Цинхуа являлся единственным человеком в мире, прикосновение к горячей и нежной коже которого не вызывало у Мобэй омерзения. Совсем напротив — он был лучше даже того бледного ледяного солнца, что поднималось над дворцом каждый день на рассвете.

— Я вот что хочу сказать, — быстро и сбивчиво проговорил Цинхуа, когда Мобэй с осторожностью проник ладонями под его одежду, — не думай, что я не понимаю, мой король. Ты стараешься, ты просто дьявольски стараешься, и я обожаю тебя за это так сильно! Но изначально я создавал тебя для себя и, если хочешь знать, жёсткий и властный повелитель северных демонических земель по сюжету такой суровый не просто так. Это же типа… сублимация? Не знаю, потаённые фетиши? Чем ты мягче, тем больше я понимаю, что где-то решительно прокололся! Если честно, я душу готов продать за то, чтобы в койке ты меня чуть-чуть придушил. Или ремня всыпал. Да хоть бы пару раз к кровати привязал или там укусил за задницу — ну, разве тебе трудно?

Пару секунд Мобэй смотрел на него в упор. Потемневшим, голодным взглядом. Морщинка у него на лбу разгладилась, и безупречное лицо приняло привычный невозмутимый вид.

Кажется, Мобэй начинал понимать.

— Люди сложные, — мрачно прокомментировал он, а затем, в порядке эксперимента, с силой стиснул пальцы на стройных бёдрах. Шан Цинхуа ахнул от удовольствия, заёрзал на нём и с довольным видом прикусил губу, когда по его обнажённому бедру звонко и до умопомрачения хорошо шлёпнула жёсткая ладонь.

— Пожалуй, с самого начала следовало написать для тебя инструкцию, — сдавленно хмыкнул он. Вместо ответа Мобэй рывком опрокинул его на постель.

— Разве без неё я справлялся плохо?

Он был почти уверен, что всё делает правильно — пятьдесят на пятьдесят (ощущалось на миллион).

Цинхуа податливо выгнулся под его руками и рассмеялся, когда король по привычке припечатал ласковым поцелуем плечо, которое сам же и прикусил:

— Замечательно, мой король.

========== фем!Мобэй Цзюнь/фем!Шан Цинхуа, модерн!АУ ==========

Смотрит глаза в глаза — холодом обжигает пуще льда в приторном коктейле. От такого взгляда Цинхуа неловко ёрзает на табурете и пытается поймать своё отражение в глянцевой поверхности барной стойки — не иначе, что-то не так с её прической или её лицом, раз Мобэй пялится… вот так.

Такие взгляды должны быть незаконны. Цинхуа думает, что Мобэй, должно быть, собирается сожрать её на закуску к чистой водке, которую пьёт уже пятым шотом и не меняется в лице. Да к чёрту — такие женщины в принципе должны быть незаконны! Мобэй выше Цинхуа на голову, её прямые распущенные волосы гладкие, точно шёлк, черты лица правильные и строгие, взгляд — стылый лёд. Чёрное платье ниже колен застегнуто наглухо, и Цинхуа украдкой смотрит на её ноги — ту часть, что видна под длинным подолом. В призрачном голубом неоне бледная кожа отдаёт синевой, а голень сильная, стройная, и рельефный перекат мышц хочется старательно и влажно обвести языком. Мобэй обута в ботинки с грубой подошвой, и Цинхуа, весь вечер цедящая один коктейль, лишь от их вида чувствует себя пьяной смертельно. Хочется взвыть: «Да наступи ты на меня уже!». Хочется опуститься на колени перед высоким табуретом, залезть под подол её платья, слизнуть с её кожи льдистые пятна неона, поцелуями под колено и над отогреть холод во взгляде, пару раз укусить, если не прибьёт — чтобы проверить, живая ли. Хочет ли.

Нестерпимо тянет увидеть свой след с внутренней стороны её бёдер, чтобы потом, стоя перед зеркалом, с упоением рассматривать собственное тело сплошь в синяках и укусах — не обидных, само собой, не болезненных. В самых-самых желанных, ведь у Цинхуа с болью вообще сложные отношения (утром между занятиями Мобэй отвесила ей очередную хлёсткую пощёчину за который подряд поганый подкат, потому как Шан Цинхуа катастрофически безнадёжна во флирте, и едва ли Цзюнь вообще хоть раз поняла, что это был флирт, а не приступ эпилепсии и не издевка — но Цинхуа, задыхаясь, думала лишь о том, как вылизывала бы пальцы Мобэй, как вылизывала бы её всю, да ещё сотню раз сказала бы «спасибо», отлупи её Цзюнь не здесь и не так, а с особым пристрастием в своей постели).

Мобэй будто бы с неохотой отводит взгляд и коротким жестом подзывает бармена. Вскоре тот опускает перед Цинхуа новый коктейль, и та растерянно смотрит через барную стойку — Мобэй на секунду отрывается от телефона, где печатает что-то, и выразительно выгибает безупречную бровь. Её бледно-голубые глаза обрамлены чёрными, густо прокрашенными ресницами, и за один такой взгляд Цинхуа чувствует себя готовой умирать тысячу раз. Делать что угодно и как угодно, хоть вечность плавиться в аду — лишь бы в одном котле с ней, ведь у этой стервы и там наверняка есть связи!

Дождавшись, пока она прикончит коктейль, Мобэй поднимается с места и, обернувшись напоследок, направляется к выходу. Меньше слов, больше дела? Цинхуа выходит из ступора пару секунд спустя и, волнуясь до слабости в коленках, на ходу спотыкаясь, спешит за ней. Сердце колотится часто-часто, ноги будто ватные, щеки и кончики ушей пылают. Она не уверена, что правильно распознала знаки, она не уверена вообще ни в чем, но точно знает, что сойдёт с ума, что всю оставшуюся жизнь будет исступлённо выть в подушку, если сейчас не попробует поймать своё счастье за хвост.

Мобэй и впрямь ждёт у выхода, изумительная, ледяная и бесконечно далёкая, но почему-то едва заметно (впервые, Создатель, в самый первый раз!) делающая шаг вперёд при её появлении. И Цинхуа, замирающей от желания и волнения, приходится даже привстать на носочки, чтобы, наконец, поцеловать её. И Мобэй отвечает, за талию грубовато притягивая к себе. Руки у неё сильные, губы — чуть прохладные на контрасте с лихорадочным жаром в груди от прикосновения к ним, и всё это — в миллион раз лучше, чем можно было мечтать.

========== Фэн Синь/Му Цин ==========

    Комментарий к Фэн Синь/Му Цин
    я впервые трогаю этих персонажей, поэтому трогаю их СТРАННО
АУ, в которой боги лишились верующих, обессилели и пали на землю, хотя сохранили бессмертие
Ему не нравится это место. Не нравятся местные, не нравится удушающая жара и влажность, от которых пот заливает глаза и нет спасения даже в тени. Не нравится, что работа, которой он занимается здесь, сплошь политическая бессмыслица — впрочем, ему за это неплохо платят. Обилие кусачих насекомых, диких обезьян и хищников, страшащихся лишь огня, но не человека, не нравятся ему ещё больше. Камбоджа слишком дикая даже под правящей рукой французов; кроме того, почти семь десятилетий сытой жизни в Европе порядком его разнежили. У него, чёрт возьми, слишком давно не было хороших битв (войны, которые он ведёт из штаба — чушь собачья). Он запрашивал перевод сюда лишь потому, что надеялся немного встряхнуться, но сейчас думает, что лучше бы остался во Франции. Сражения с местными дикарями и войной-то не назовёшь. Лук и копьё он даже в собственных руках не поставил бы против хорошего мушкета, и редкие стычки с сопротивлением для него больше похожи на ленивый забой скота, чем на достойную драку.

Прибывший издалека, он не ожидает встретить здесь память о прошлой жизни. Если взглянуть на мир с Небес, его прежний дом будет находиться совсем рядом — за цепями из гор, за коротким движением пальцем по карте. Дом — понятие условное, но ведь Фэн Синь и не отказывается от своего прошлого — он просто за него не цепляется. В его сердце нет ни ностальгии, ни сожалений. Их время давно прошло. Раскинувшаяся в джунглях Камбоджа не находит отклика в нём, как не находили его ни одна из стран, меняющих друг друга на землях давно исчезнувшего Сяньлэ. Фэн Синь слишком давно встречал кого-то из прошлой жизни, чтобы думать об этом. То, как двести лет назад они с Его Высочеством оказались на одном приёме при дворе, не считается — им едва удалось обмолвиться парой слов, а Хуа Чэн под личиной нынешнего монарха с любезной улыбкой дал понять, что отголоскам прошлого здесь рады исключительно на большом, весьма значительном расстоянии. Фэн Синь понимает, что согласен с ним от и до, когда, раздражённо отмахиваясь от насекомых, заходит в палатку, где ждёт допроса один из захваченных повстанцев. Сначала Фэн Синь не видит лица — только идеально прямую спину. Крови на рваных одеждах слишком много, чтобы полагать, будто вся она принадлежит пленнику, а руки крепко связаны за спиной. Повстанец поворачивается на звук его шагов, и Фэн Синь думает — неужели после стольких лет, стольких эпох, стольких пережитых цивилизаций он всё ещё узнаёт его в краткую долю секунды? Но узнаёт. Скалится и тянется невольно к поясу, где в кобуре висит заряженный револьвер.

— Ты.

Му Цину тоже достаточно взгляда. Он презрительно кривит рот и кивает на его оружие:
— Думаешь, это поможет?

Фэн Синь быстро убирает руку от кобуры. И впрямь, глупый жест, но ему позволительно. Кто знает, чего ждать от подобных встреч?

— Думаю, выстрела в упор было бы достаточно, чтобы разнести твоё прелестное личико на куски. Впрочем, уже не такое прелестное, — улыбается он; тон его почти дружелюбен, но в груди точно льдом сковывает — до того, что едва удаётся совладать с дыханием. — Ты уж извини — привычка. Не ожидал встретить старых друзей.

Он не знает, трогают ли его слова Му Цина, потому что тот не ведёт и бровью — только глядит выжидательно и устало. Не взрывается проклятиями, не цедит яд. Пожалуй, такая холодная безучастность тревожит Фэн Синя даже сильнее агрессии. Фэн Синь подходит к нему, пинком подталкивает походной табурет и садится так, чтобы оказаться с бывшим богом лицом к лицу. Неясно, плакать ему или смеяться — сделать ли вид, будто когда-то они действительно были друзьями? Отпустить ли?

С тех пор, как мир перестал нуждаться в богах, все они, один за другим, пали на землю. Кто-то сгинул сразу, кто-то перешёл в другой пантеон, да и там протянул недолго. Его Высочество, черпая духовную энергию у своего трижды клятого Хуа Чэна, который, будучи демоном, не зависел от Небес и лишь продолжал накапливать силы, под руку с ним отправился исследовать мир. Многие павшие, со временем смирившись, последовали его примеру. Так боги разбрелись по свету, не нужные никому, кроме себя самих. Духовных сил у них было достаточно, чтобы сохранять бессмертную жизнь, но слишком мало для былого величия. Фэн Синь пал одним из последних, значительно позже Му Цина, и научился выживать — приспособился. И был горд, что в обучении этому не утратил ни себя, ни своего достоинства. Он рассуждал прямодушно: что толку цепляться за прошлое? Если мир изменился, богам оставалось лишь с гордо поднятой головой двигаться вслед за ним.

— Дурацкая форма, — вдруг хрипло произносит Му Цин. Он говорит на чистом французском, холодно и спокойно глядя ему в глаза. — Ты в ней — неповоротливый увалень и выглядишь посмешищем. Даже большим, чем на самом деле являешься, а это уже тянет на рекорд.

От нежданного оскорбления Фэн Синь теряется всего на секунду.

— Молчал бы о посмешищах, — коротко смеётся он и чувствует, как тревожно, волнительно тянет под сердцем. — Это ведь не я захвачен смертными и поставлен на колени! Скажи на милость, сколько ещё веков опыта тебе нужно, чтобы научиться драться, как полагается?

Всё не так и неправильно. Это даже не похоже на их прежние перепалки. О чём они ругались тогда, Фэн Синь едва помнит — но точно вспоминает, что это было куда более пылко, зло и неудержимо. Тогда ему стоило бросить на Му Цина с его безукоризненной сучьей мордой один короткий взгляд, чтобы раздражение в нём вспыхнуло жарче огня. Тогда находиться с ним рядом было едва выносимо: они и рады были бы избегать друг друга, да только судьба раз за разом неотвратимо сталкивала их лбами. Подумать только, это происходит снова — даже столетия спустя!
Фэн Синь соврал бы, если бы сказал, что не скучал. Впрочем, от этой встречи он ожидал другого.

Му Цин, стоящий перед ним на коленях, связанный, коротко остриженный, покрытый корочкой грязи и спёкшейся крови, меньше всего походит на могущественного бога в изысканных одеждах, вечно раздутого от чувства собственной важности — на того Му Цина, которого Фэн Синь привык знать. Он не похож даже на себя до вознесения, когда они, не зная слабостей, сражались бок о бок за свою страну и своего принца. Фэн Синь думает, что дело в его глазах. Даже в худшие их дни Му Цин не глядел на него с такой смертельной усталостью, никогда не показывал свои слабости, кроме пороков или дурного нрава. Му Цин, знакомый ему, в ярости исхаркался бы кровью, окажись он перед Фэн Синем на коленях — куда бы ему до подобного равнодушия! Тон его дерзок и ядовит, и даже он не способен рассеять впечатление, будто бывший бог вовсе не хочет ни ругаться, ни драться с Фэн Синем — впервые в жизни, — будто и спорит с ним по привычке. Будто в самом деле очень устал.

Му Цин пару секунд разглядывает его, а потом презрительно сплёвывает на землю:
— Что ты можешь знать о драках? О, я вижу, как ты проводишь своё бессмертие среди смертных. Стало быть, ты ради этой формы коленей не преклонял? Стыдился бы — тоже мне, славный бог войны…

Фэн Синь вынужден сдержать желание пнуть его хорошенько — видит, что Му Цин ранен, и руки у него всё ещё связаны. Кем он был бы, если бы позволял себе бить лежачих? Пусть даже лежачие несут такую беспросветную чушь.

— Я больше не бог, — сухо перебивает он. — И ты, видно, совсем не рад меня видеть. Я подумывал развязать верёвки, но, знаешь — посиди-ка ты так ещё немного. Тебе пойдёт на пользу.

Странно говорить с Му Цином на французском, но древние языки забыты давно, и Фэн Синь не собирается вспоминать их. Му Цин отворачивается и равнодушно дёргает плечом. Фэн Синь с силой прикусывает щёку с внутренней стороны, чтобы не наброситься на него с руганью — это всё до того нелепо! Он изменился, чтобы выжить, бесспорно — но вид заклятого друга, которого всегда тянуло придушить голыми руками, лишившегося самых узнаваемых и самых ненавистных черт, вызывает по-детски глупое, несдержанное желание разгромить всё вокруг.

— Почему ты здесь? — спрашивает он. — Ты бьёшься не за свой народ и не со своими врагами. С каких пор тебя вообще волнует политика?

Му Цин даже не поворачивает к нему голову.

— Не волнует, — коротко отвечает он. — С каких пор ты сражаешься за последователей лживого бога?

— Это за христиан-то? — Фэн Синь усмехается. — Новый мир жесток к настоящим богам. Если ты не заметил, мы давно уже вышли из моды.

— Что ж, лично я сражаюсь за людей, которые ещё способны верить.

Фэн Синь не верит собственным ушам. Его разбирает смех, и он невольно подаётся к Му Цину ближе.

— Только не говори, — выдыхает он, — что снова надеешься вознестись!

Ему, возможно, лишь кажется, но Му Цин будто вздрагивает — почти что тянется к нему нестерпимо знакомым движением. Фэн Синю любопытно: ударил бы его Му Цин за этот издевательский смех, если бы мог?

Но Му Цин лишь цедит сквозь зубы:
— Не будь ты слеп и непроходимо туп, видел бы, сколько на этих землях чистой энергии. Вера множества страждущих помогла бы поглотить её. Ты знаешь, сколько здесь древних храмов? Эти боги мертвы, но духовная сила до сих пор течёт в них бурной рекой. Даже одного храма в мою честь хватит, чтобы самосовершенствование сработало нужным образом.

— Совсем с ума сошёл?

— Если ты забыл, что мы из себя представляем, — отвечает Му Цин просто, — то я не забывал об этом ни на минуту.

Он звучит так, как Фэн Синь привык, чтобы он звучал. От такого его тона смех затихает сам, и лёд в груди тает. Фэн Синь думает о нём — о заносчивом сукином сыне с непомерным эго, о своём заклятом враге. О предателе, Боге-с-метлой, единственном, с кем он всегда мог сражаться плечом к плечу, — и не может издеваться дальше, глядя ему в глаза. Разумеется, Му Цин слишком упрям. Быть может, после смерти матери его вознесение было единственным, что вообще представляло для него ценность. Фэн Синю почём знать — он ни во что не вцеплялся так остервенело, как это делал Му Цин. Просто не умел делать так же с тех пор, как и преданность его обернулась для него пустым звуком.

Может, поэтому ему проще — было и есть.
Честное слово, Фэн Синь почти восхищён.

— Что же ты представляешь из себя? — беззлобно усмехается он. — Расскажи на милость — а то я пока вижу лишь непроходимого дурака, вздумавшего попасть на опустевшее Небо.

Му Цин не прав на его счёт — он, несомненно, не слеп. Сила, живая и сырая, кипит здесь. Она льётся в землю тропическим ливнем, прорастает буйными цветами, кроется в хищном рыке ягуара перед прыжком и в пронзительном птичьем крике. Боги здесь мертвы, эти силы не принадлежат никому — Фэн Синь видит всё это, чувствует кожей. Но ещё он знает, каким законам подчиняется новый мир, и не верит ему. Небожители пали не просто так — просто люди больше не нуждались в них. Люди придумали себе новых богов, объявили себя пророками и пошли войной на тех, кто верил в иных бессмертных. Этот процесс не остановить, и прошлое не вернуть. Как можно быть настолько наивным, чтобы снова и снова считать себя исключением, способным сработать против правил?

Он говорит и знает, что этот разговор никуда не приведёт их. Будто он тянет время, хотя следовало бы, как при той встрече с Его Высочеством, сразу раскланяться и уйти. Фэн Синь думает об этом и, конечно, теряется, когда Му Цин говорит вдруг:

— Сделай это со мной.

Он не шутит, не смеётся над ним — смотрит пристально и пытливо. Фэн Синь достаёт из кармана чистый платок и почти уже тянется, чтобы стереть кровь и грязь с его лица, но трусит в последний момент и вместо этого промокает собственный лоб.

— Кошмарная идея, — пытается отшутиться он. — Становиться богом в таком-то климате?

Му Цин чуть щурит глаза. Он связан, но наконец-то снова похож на хищника, в любой момент готового к прыжку. Фэн Синь не уверен даже, не вцепится ли старый друг ему в горло, если разрезать верёвки.

Он не уверен и в том, что ему не почудилось. Что Му Цин правда позвал его с собой.

— Ты и впрямь обезумел, — усмехается он, уже не скрывая горечь. — А ведь именно ты однажды научил меня, что безнадёжное нужно уметь отпускать в срок. Ты пойми: твоё прошлое давно ничего не стоит.

— Однако оно всё ещё моё, — тихо и жёстко отвечает Му Цин. — Всё, что у меня есть. Если нужно вечность сражаться за него — пускай. Нам с тобой доводилось сражаться и за большую бессмыслицу.

— Пускай так. И всё равно никто уже не поверит в тебя, — выдыхает Фэн Синь. — Больше никто не будет строить для тебя храмов.

Му Цин не отвечает, и он всё-таки смеётся, надломно и тихо, когда тянется разрезать его верёвки. Те впивались в запястья так туго, что на тонкой коже остаются уродливые багровые вмятины и корка запёкшейся крови. Смотреть на это неприятно — хочется приложить жалкие крохи духовных сил, чтобы залечить раны, но Фэн Синь, конечно, не делает этого — Му Цин бы и не позволил. Му Цин слишком худ и едва заметно дрожит. Фэн Синю хочется думать, что от злости, хотя верится в это с трудом.

— Вернёмся во Францию, — предлагает он и сам поражается тому, что произносит это на самом деле. — Вместе, ты и я. Сядем на следующий же корабль, я найду тебе там достойный дом, почти что твой бывший дворец, я…

Это почти ожидаемо - острый локоть в ответ пребольно бьёт под рёбра. Фэн Синь быстро перехватывает руку Му Цина и скручивает в попытке обездвижить, но получается плохо — он только пропускает удар по лицу. Вывернувшись в его руках, Му Цин на мгновение жмётся лбом к его лбу и с каким-то сдавленным, жутковатым отчаянием выдыхает:
— Да пошёл ты.

Фэн Синь мог бы поцеловать его, как это происходило после десятка, сотни их драк в давно позабытых жизнях. Ему кажется, что Му Цин почти ждёт этого — потому-то и смотрит так, будто хочет порвать на части, потому тянет к себе, сердцем к сердцу, дышит так горячо и рвано. На мгновение Фэн Синю кажется даже, что сейчас Му Цин кусал бы его губы в точности как прежде. Так же жадно вжимался бы в него гибким телом, и поцелуй этот был бы так же сладок и так же зол. Он думает об этом, пока плавится и плавится лёд в груди, но проверять не решается. Трусит.

Это время прошло, говорит он себе, прошлое остаётся в прошлом.
(почему-то нестерпимо смотреть, как яростный огонь в глазах Му Цина блекнет, как разглаживается морщинка у него на лбу, как лицо его вновь становится усталым лицом почти что незнакомца — чужого человека из давно забытого сна)

Тогда Му Цин молча забирает своё оружие, лежащее на столе, и уходит. Совсем скоро за пределами палатки слышатся отдалённые крики — Фэн Синь не идёт за ним, зная, что путь на свободу бог войны, война в котором не стихла даже в конце их мира, и без его помощи выгрызет с мясом. На душе у него неспокойно. Чувство огромной ошибки, чувство незавершённости ест проедом — пускай даже он точно знает, что прав был от первого до последнего слова.

Фэн Синь выходит, лишь когда по навесу палатки с силой начинает бить дождь. Тёплая вода струится меж пальцев, стоит ему выставить вперёд чуть подрагивающую ладонь. В удушающей жаре такой дождь не приносит долгожданной прохлады, но он, по крайней мере, смывает с земли запах крови. Земля впитывает жадно, как губка — кровь и дождь, и силу, которой впрямь слишком много. Её, копившейся здесь так долго, хватило бы на всех старых и новых богов, хватило бы на лживого бога, хватило бы, чтобы заново заселить Небеса.

Да только чего стоят боги без веры в них?

Корабль, который должен вернуть его в Европу, Фэн Синь пропускает. Глубоко в лесах он находит один из старинных храмов, где сосредоточие энергетических потоков особенно сильное, и рядом с ним намечает место для нового. Пускай в затерянных джунглях смертным не добраться до это храма, пускай строительство отнимет неоправданно много сил, пускай он даже не умеет делать подобное, и ему привычнее выслушивать молитвы, а не возносить их — к дьяволу всё.

Фэн Синь не верит в смертных, в других богов и себя самого. Но он верит, что Му Цин отчаянней его и сильнее. И что каждая война однажды должна подойти к концу.

Если вера одного небожителя стоит молитв десятка людей, то этому богу немыслимого упрямства Фэн Синь будет молиться достаточно часто, чтобы заменить собой сотню.

========== Лань Цзинъи/Цзинь Лин/Лань Сычжуй ==========

К прикосновениям Цзинь Лин привыкает мучительно. Он до того напряжённый, дёрганый и капризный — как вообще можно его терпеть?
Честное слово, Цзинъи придушил бы его задолго до того, как осмелился поцеловать, если бы не Сычжуй, всё время держащийся рядом. Сычжуй удивительный — он и клубок ядовитых змей примирит между собой, и Цзинъи до последнего не уверен, почему так пересыхает в горле, почему так сильно бьётся сердце, когда он смотрит, как мягко, успокаивая, изящная ладонь его брата по ордену гладит Цзинь Лина по плечам. Такие прикосновения этому негоднику чужды, и он всегда замирает под ними, морщится, будто в любое мгновение готовый дать дёру — и всё равно терпит. Корчит недовольные мины, но остаётся рядом, разве что бубнит недовольно что-то себе под нос. Раньше так и вовсе взрывался бранью, стоило только дотронуться до него, поэтому улыбка у Лань Сычжуя, не встретившего отпора, радостная. Когда он улыбается так, любоваться на него можно вечность. Цзинъи и любуется — кто ж ему запретит?

Он делает вид, будто не замечает, как его друг будто бы невзначай задерживает руку у Цзинь Лина на плече. И как Цзинь Лин заливается от этого румянцем — тоже будто не видит в упор.

Цзинъи не слишком-то понимает, что чувствует и чего желает. Почему ему так волнительно? Разве так может быть — чтобы хотелось сразу обоих? Чтобы хотелось вместе?

Подумать только — в распутстве своих чаяний он превзошёл даже непревзойдённого Старейшину Илин!
Возможно, ему следовало бы избегать компании друзей и не давать этим побуждениям новой искры, но Цзинъи тянет к обоим с силой, сопротивляться которой не хочется совершенно. Ему всё интересно узнать — стерпит ли Цзинь Лин, если он коснётся его столь же ласково, как делает это Сычжуй? Захочет ли Сычжуй касаться его так же?

Цзинъи чувствует — что-то происходит между ними. Оно натянуто, как тетива, готовая не то оборваться, не то выпустить стрелу в цель, оно связывает их троих крепче любых пут. Если выстрелит — ранит всех сразу. И если в битве Цзинъи не боится прикрывать товарищей, если сам чувствует себя в безопасности за их спинами, здесь ему всё непонятно и страшно. Даже волю мечтам давать боязно — а ну как мечты эти зайдут совсем не туда?

На привале он чаще вызывается сторожить лагерь, потому что точёный профиль Цзинь Лина может рассматривать, замирая от желания взять в ладони его лицо, до бесконечности долго. Он слышал, отец Цзинь Лина был красавчиком, каких мало, а красота его матери, сдержанная и мягкая, расцветала одновременно с улыбкой. От того ему досадно, что Цзинь Лин не улыбается вовсе. Даже во сне между его бровями пролегает хмурая морщинка, совсем как у его кошмарного дяди, и сон у него беспокойный. Костёр, разведённый неподалёку, рыжим и золотым бликом облизывает его бледную щёку. Цзинъи думает: золото ему к лицу, — и думает, что ночь выдалась промозглой, а одежды его товарищей совсем легки, и аккуратно складывает огненную печать, чтобы пламя горело жарче.

Уже потом, когда они остаются наедине, Сычжуй, почему-то не глядя ему в глаза, спрашивает:
— Он ведь нравится тебе, правда?

Уточнять, о ком речь, нет необходимости, Цзинь Лин покинул их всего пару минут назад, и Лань Цзинъи только что смотрел на то, как Сычжуй помогает ему заколоть волосы в причёску, подобающую главе ордена, глазами приговорённого к смерти, и его друг точно видел это — и всё же он смешливо кривит рот, потому что иначе паника в его голосе будет совсем очевидна:
— Юная госпожа-то? — фыркает он ехидно. — За кого меня держишь?

Сычжуй лишь склоняет голову к плечу.

— Ты ему нравишься, — просто говорит он. — И мне тоже.

Признание даётся ему так легко, будто он не говорит вещи совершенно немыслимые. Будто это в порядке вещей — говорить подобное!

— Тебе нужно меньше бегать по лесам с Вэй Ином и этим твоим лютым мертвецом. Видно, совсем с ума сошёл! Чего несёшь? — выдаёт Цзинъи, не знающий, что ещё он может сказать и не скончаться от всех этих чувств на месте. Звучит грубо — он, вообще-то, и сам обожает, когда Лань Сычжуй зовёт его на ночную охоту с Вэнь Нином и когда Вэй Усянь берётся вести у них уроки, и сам был бы не прочь спросить совета у старших, если бы имел кого-то из близких, к кому обратиться было бы не стыдно — но его друг не обижается. Только берёт его за руку и улыбается так тепло, что никакого огня не надо — и без того в ту же секунду бросает в жар.

— Может, и сошёл, — соглашается Сычжуй, кончиками пальцев осторожно поглаживая его ладонь с внутренней стороны — откуда волнительная дрожь течёт по всему телу до слабости в коленях да звенящей пустоты в голове. — Да только что с того? Вы оба такие упрямцы — ни за что не признаетесь первыми.

Они об этом больше не говорят, а Цзинь Лин не видится с ними ещё целый месяц. На его плечах целый орден, идущий ко дну, ответственность давит непомерной тяжестью, и Цзинъи волнуется о нём тем больше, чем больше отпускает колкостей на этот счёт. В конце концов, они с Лань Сычжуем, не поднимая снова ту тревожную тему, решают навестить друга в башне Золотого Карпа.

Там они и целуются в первый раз. Цзинъи шутит, мол, с этими синяками под глазами юная госпожа уже не так хороша собой, а Цзинь Лин даже не вспыхивает в ответ. Он усталый, осунувшийся, и глаза у него покраснели от чтения великого множества важных документов и писем.

— Мы могли бы помочь, — предлагает Лань Сычжуй. Цзинъи усмехается — разве согласится этот упрямец принять помощь адептов другого клана, если не обращается за ней даже к своим старейшинам?

Но Цзинь Лин, помедлив, кивает, и сердце у Лань Цзинъи переворачивается в груди.

Он задаётся вопросом, что смущает до глубины души: если это не проявление огромного доверия к ним — что тогда?

У них уходит добрых два дня, чтобы втроём хоть немного разгрести накопившиеся заботы ордена Ланлин Цзинь. У Цзинъи голова пухнет от такого количества прошений, официальных запросов, выписок со складов и денежных счетов. В родном ордене его не так часто подпускают к бумажной работе ввиду некоторой рассеянности, но сейчас он старается даже больше, чем старался бы дома. Сычжуй даже хвалит его — и это приятно до ужаса. Почти так же приятно, как смущение на лице Цзинь Лина, когда тот с видимым трудом выдавливает слова благодарности, а потом машет рукой — всё прочее ждёт, а сейчас им троим очень нужно как следует отдохнуть.

Кровать у Цзинь Лина в покоях всего одна, на ней бы и двое поместились с трудом, но никто не заговаривает о том, чтобы расселиться по другим комнатам. Цзинъи оказывается ровно посередине — между Цзинь Линем и Лань Сычжуем. Последний осторожно прижимается лбом к его виску и, помедлив, опускает руку поперёк живота. Здесь мало места, но это совсем не похоже на попытки друзей потесниться в малом пространстве. И Цзинь Лин глядит на них, приоткрыв рот.

— Вы… — выдыхает он. Потом замолкает, не в силах продолжить. У него даже шея и мочки ушей залиты румянцем, и Цзинъи решается — будто ныряет в омут с головой:

— Мы, — нагло усмехается он. — А ты никак особого приглашения ждёшь?

Цзинь Лин целоваться не умеет совсем. Только кусается, напряжённый, весь жёсткий и неподатливый — и цепляется ему за плечи, и обнимать себя не даёт. От таких поцелуев у Лань Цзинъи страшно саднят губы, и он отрывается, и задыхается тут же — Сычжуй, подавшись к нему, целует совсем невесомо и обводит его губы влажным языком. Мягко наваливается сверху, сжимает его талию, но углубить поцелуй не смеет.

Пару секунд адепты ордена Лань смотрят друг другу в глаза, а потом, не сговариваясь, кивают общему решению, невысказанному вслух. Цзинъи снимает свою лобную ленту и, хмурясь, дрожащими пальцами повязывает её на правой руке Цзинь Лина, который выглядит так, словно не знает, ругаться ему, плакать или смеяться — или сделать всё это одновременно, или зарубить их обоих мечом, или залюбить до беспамятства.

Лань Сычжуй бережно обматывает свою ленту на левом запястье Цзинь Лина, пока Цзинъи вяжет свободный край на его руке. Цзинъи протягивает руку молча — переплетает пальцы с тёплыми пальцами Лань Сычжуя, пока тот улыбается, сильно взволнованный и, кажется, даже дышащий через раз.

Цзинь Лин, наконец, обретает дар речи.

— Вы там в Гусу Лань все такие ополоумевшие? — уточняет он — будто бы желчно, но голос у него тихий и севший, и по глазам видно, чего ему стоит этот насмешливый тон.

Цзинъи толкает его на кровать. Очень хочется отдохнуть, думать не хочется ни о чём, ещё меньше хочется спорить — и всё-таки, чтобы убедиться напоследок, он аккуратно касается ладонью плеча Цзинь Лина. И тот не отстраняется — только прикусывает нижнюю губу, и без того раскрасневшуюся от поцелуев, — и на сердце у Лань Цзинъи становится совсем легко.

— Вовсе нет, — весело отвечает он. — Но, видно, правду говорят, что подобное тянется к подобному.

========== Хэ Сюань/Ши Цинсюань ==========

    Комментарий к Хэ Сюань/Ши Цинсюань
    сонгфик вот на эту песню:
https://youtu.be/FURg-af4VaA

переделала из махонького твиттерского скетча
Черновод — покойник, ил у него под ногтями, за рёбрами — вода из пруда, что подёрнута гнилостной ряской. Ему не нужно возвращать краденое, не нужны трижды клятые Небеса. В нём, кажется, ничего не осталось, что могло бы желать и нуждаться — одна мертвечина.

Тёплый ветер стынет у Цинсюаня в волосах, и свет в лучистых глазах меркнет. Было солнце — погасло, выплакалось, коснулось на горизонте чёрной воды и камнем на шее ушло на дно. Его не жаль ни капли, но счастье его, украденное, мёртвое сердце не согревает.

Намотать бы на кулак его волосы, заставить бы посмотреть на себя, чтобы не прятал взгляд — любуйся же, лучший друг, смейся же!

О чём думаешь ты, беззаботный, живущий за чужой счёт? Скорбишь ли по брату, тоскуешь ли по любви своей?

Не свой Мин И смотрит в глаза, а белки глаз подёрнуты мутной плёнкой. Ши Цинсюань плачет, жалкий: ему жаль, жаль, ему жаль так сильно, что крик дерёт горло, но вырывается только всхлипом — он видел смерть брата, видел его ошибки, а теперь, задыхаясь, только и может, что глотать слёзы. Он ведь на самом деле жалкий — всего лишь смертный, вознёсшийся обманом. Лжец. Самый плохой друг на свете.

Хэ Сюань тянется было — и не решается прикоснуться. Утянуть бы его на дно за собой, отдать бы на корм рыбам, сгноить бы в болотах, да всё не поднимается рука. Есть участь похуже смерти — он знает это и тянет, тянет, до последнего продолжает тянуть, не делая шаг.

Ночь за ночью тело Ши Уду гниёт до костей. Хэ Сюань не позволяет его хоронить — много чести. Он не желает уже ничего, но ему непривычно не видеть, как Повелитель Ветра улыбается ему — каждый чёртов день, каждый чёртов раз. Ныне блёклая тень улыбки расцветает на его лице лишь в те редкие минуты, когда он подползает к мёртвому брату, берёт его голову на колени и, пальцами расчёсывая спутанные волосы, шепчет что-то — слова утешения ли, обвинения ли, мольбы о помощи? Хэ Сюань не слушает. Ши Уду не помогает.

Однажды Цинсюань всё-таки улыбается ему, но в этот миг горечи в глазах его больше, чем в целом море.
— Лучше бы ты убил меня, — просит едва слышно.

— Ты будешь жить вечно, — говорит Хэ Сюань в ответ.

Теперь он знает: Ши Цинсюань, когда-то обласканный всеми ветрами, согретый солнцем, не получит спокойной смерти от его руки. Долги не уплачены — и что же с того? Карманы Хэ Сюаня прохудились давно, всё из них вновь утечёт, будто вода.

Черновод не помнит лица своей семьи, не помнит родного дома. Память давно утонула в море — он помнит только, как медленно гнил изнутри, пока легкомысленный бог согревал его ледяные пальцы в своих ладонях.

Когда он засыпает, Хэ Сюань несёт его в большой город, где оставляет в тени. Скрывает от солнца, починенный веер, помедлив, прячет ему в рукав.

Пускай есть участь похуже смерти. Быть может, в один из далёких дней его украденное счастье вновь ему улыбнётся.

========== Ши Цинсюань/Хэ Сюань ==========

    Комментарий к Ши Цинсюань/Хэ Сюань
    Эльза сказала, что Цинсюань в постканоне точно стал бы богом бедняков, попрошаек, бездомных и нуждающихся
И я, разумеется, не устояла

Clan of Xymox - Cry In the Wind
https://youtu.be/Juk4fEhTJwU
Едва вознёсшись на Небеса, он неделями не покидает дворец — точную копию его обиталища на острове среди чёрных вод. Делать снаружи нечего, терпеть недовольные и пугливые взгляды — удовольствие сомнительное. Многие помнят его, как Непревзойдённого, спасшего всех и каждого здесь, но ещё больше видят в нём недавнего шпиона, обманом прокравшегося в самое сердце Небес. Впрочем, Хэ Сюаню плевать — Небеса, пускай даже и перестроенные, знакомы ему, как пять пальцев, и интереса не представляют. Он изучил их вдоль и поперёк, когда под сотнями обличий мелких божков, их прислужников и самого Повелителя земли добывал ценные сведения для Хуа Чэна и ближе подбирался к своей цели. Это должно было принести спокойствие — да только мёртвая стылость в груди там и осталась. Но цель была достигнута, и реальность даже превзошла ожидания, пускай Хэ Сюань и не ощутил долгожданного удовлетворения, даже когда узнал, что первый храм в его честь поставлен на месте сожжённого храма бывшего Повелителя вод и его драгоценной супруги, всегда идущей с ним под руку.

Его дворец внутри пуст и холоден. Хэ Сюань, расплатившийся, наконец, с долгами, получивший в руки свою заслуженную судьбу, по старой памяти чающего человека тянется к красоте, но создавать её не умеет. Он помнит, каким был дворец Ши Цинсюаня, и пытается повторить хотя бы в деталях, но красочное убранство из-под его руки выходит аляпистым и безвкусным, больше похожим на насмешку. Он мастерит веер, но тот выходит некрасивым, лишенным всякого изящества. И, хоть ему и удаётся создать мощный артефакт, Черновод ломает его без сожалений. Мастерит новый — теперь уже куда проще. Не украшает даже, так и затыкает за пояс, зная, что в бою к нему и в последнюю очередь не потянется рука.

Хэ Сюань пробует одеваться в его цвета, но ему кажется, что даже отражение его вот-вот рассмеётся над ним. В белый шёлк одежд Ши Цинсюаня будто солнечным светом вплетались золотые нити — нежно-зелёный был похож на весну, этим солнцем обласканную. И кожа его была высвечена мягким золотом, и под руками Мин И он плавился и стонал, задыхаясь, так сладко, но думать об этом теперь — тошно. Если Цинсюань был тёплым весенним ветром, Хэ Сюань — ледяная стужа, и в попытке подражательства он смешон. Жалок.

Он день за днём создаёт, а затем ломает всё, что создал, и комнаты в его просторном доме пустеют, как и те, что затонули, покинутые, в толще вод. Разве что в дальних покоях остаётся простая кровать, рядом с ней — стол, одновременно обеденный, письменный и рабочий, а этажом ниже на несколько комнат озером разливается купальня. Повелевает Хэ Сюань ветром или нет — близость воды дарит ему покой, словно цель его всё ещё придаёт ему силы существовать вечно.

Молитв ему с каждым днём всё больше. Новый бог милостив — силы в нём через край, только вот сила эта теперь ему не нужна, и лишь в ответы на молитвы её и можно вливать, преумножая снова и снова. В голосах просящих легко потерять счёт времени. Хэ Сюань, будто подражая кому-то беспечно щедрому, исполняет одно желание за другим, пока сила пьянит его крепче вина. Это могущество — совсем не то, что было разбавлено в чёрном море. Он уже чувствовал его вкус, когда забирал себе духовную силу настоящего Мин И, но своё, оказывается, разительно отличается от украденного.

И сейчас его сила принадлежит лишь ему. Он заслужил её, выстрадал. Выстелил каждый шаг к ней слезами и кровью, смертельным голодом. Костьми любимых.

Отчего же тогда он чувствует себя вором?

Хэ Сюань не покидает своего дворца, пока небесный колокол не звонит снова.

***

Даже не глядит на него, спокоен и мягок — его отражение рябит и пляшет на глади реки, встревоженной ветром. Искажает черты — впрочем, кто узнал бы его таким? Он осунулся, повзрослел, коротко остриг волосы. Взгляд другой — этого не видно, но Хэ Сюань почему-то знает. И смотрит на него жадно, голодно: его плечи, едва прикрытые, расслаблены, голос почти неслышен, будто он знает, как близко подобрался Хэ Сюань.

— Давно не виделись, — замечает миролюбиво и с силой выжимает выстиранный ханьфу. От холодной воды ладони его наверняка ломит, острые костяшки до того покраснели, что кажутся стёртыми до крови. На его больную руку вовсе страшно смотреть. Прохудившиеся нижние одежды открытые, выставляют напоказ больше, чем скрывают, и Хэ Сюань с раздражением думает — лучше бы они прятали руку, искалеченную и плохо сросшуюся в костях ниже локтя. Лучше прятали бы безобразную худобу, но Ши Цинсюань не выглядит смущённым — пожалуй, пара лет бродяжничества выбила из него последние крохи стыдливости. Хэ Сюань делает шаг и послушно выходит из тени. Толку скрываться дальше?

— Цинсюань, — произносит он мрачно. Ему не по себе, самую малость — всё же день сегодня особенный. Помнится, из года в год в это время Ши Цинсюань обожал закатывать пышные празднества, словно подобные условности для небожителей имели смысл! Помнится, брат потакал ему в этом, как потакал любым его капризам. Помнится, в такие дни для лучшего друга, Мин И, его дорогого Мин-сюна, всегда было придержано лучшее место в начале стола. Мин И не пропускал ни одного пира, но ни разу не выдал себя — не говорил, что это и его день тоже.
Какие уж дни рождения для мертвецов?

— Господин Хэ, — Ши Цинсюань всё же поворачивается к нему и неловко поднимается на ноги. Глядит глаза в глаза — пытливо и будто с насмешкой. Страха в его прямом взгляде нет ни капли. — Ну что же ты, в самом деле? Разве подобает Непревзойдённому вот так вот прятаться по кустам?

— Я больше не Непревзойдённый, — замечает Хэ Сюань мрачно. — А ты мог бы уже и излечить себя. К чему это всё, Цинсюань?

Он стискивает зубы, рассматривая изувеченную ногу Цинсюаня, на которую тот старается не переносить вес. Нога выглядит плохо — раздробленные кости срослись, да криво, и наверняка каждым шагом причиняют боль. Цинсюань ведь неженка и плакса — никогда не умел терпеть молча. Хэ Сюань невольно удивляется тому, что не видит на его исхудалом лице ни болезненной гримасы, ни слабости. Примерил на себя сиротливую маску — так держался бы до конца! Не жалко его ничуть. Ни капли.

Но Цинсюань ухмыляется, и в смешке его не сквозит даже горечь, и что-то ядовитое, едва уловимое, комом встаёт у Хэ Сюаня поперёк горла.

— Ты про ногу? О, не стоит твоего беспокойства. Право слово, мне гордиться здесь нечем. А вот тебе не стоило бы отказывать себе в заслугах, — отвечает он мягко. — Пускай Повелитель ветра — титул весьма примечательный, но разве от того ты перестал быть Повелителем Чёрных вод? Это двойная победа, не так ли? Я всегда говорил, что ты далеко пойдёшь.

— Кто бы на этот счёт рассуждал, — машинально огрызается Хэ Сюань. — Повелитель всех бедняков.

— Покровитель, — смеясь, поправляет Цинсюань. — Сдалась им моя воля! Нет уж, я теперь впрямь один из них, не над ними — таковым и останусь, пожалуй. В мою честь всё равно не построят храмов, да и благовоний никто не зажжёт.

Он стоит на расстоянии вытянутой руки, но кажется столь далёким. Непостижимым — весенний ветер невесомо тает в сжатой ладони, утекает сквозь пальцы.

Хэ Сюань больше не понимает его, когда-то понятного запредельно. Когда-то он знал, почему Цинсюань смеётся и почему грустит. Мог сказать, о чём тот думает прямо сейчас — только по выразительному изгибу губ, по тому, как изящные пальцы обхватывают веер, по наклону головы, едва заметной морщинке между бровями.
Ши Цинсюань, которого он знал, не скитался бы в мире смертных, не прося о помощи. Не вознёсся бы своими силами. Не примирился бы с позорным титулом покровителя нищих, калечных — и не стирал бы сам свои простые одежды, и не терпел бы боль от увечий…

Он не покинул бы Небеса, едва обретя их, чтобы влачить здесь существование столь жалкое. Или это Хэ Сюань заставлял себя думать о нём хуже — будто бы никогда не знал его? Будто не угадывал до мельчайшей черты?

Обозвать бы это дурным примером Его Высочества, да только и Се Лянь теперь позволяет возлюбленному одевать его в изысканные одежды и любить в спальнях, где хотя бы не протекает крыша — о, Мин И до сих пор помнит, с каким жалостливым выражением Цинсюань осматривал впервые тот убогий монастырь. Он подумал тогда: что ты сказал бы, если бы увидел ту каменную клетку, в которой я сгинул? Какими глазами глядел бы на неё, если бы знал, что это тебе суждено было заживо в ней иссохнуть?

Сейчас Цинсюань смотрит так, что его легко представить на своём месте. Не в шёлковых одеяниях, не в соблазнительном женском теле, нет — в камне, в цепях, с мучительной пустотой внутри и сердцем, сгорающим в ненависти. Даже улыбка не помогает — Ши Цинсюань ведь никогда прежде не улыбался ему так.

— Больше не боишься меня?

— Не боюсь, — и улыбается шире. Почти светло — почти солнце. — Давно уже перестал. До того, как вознёсся. Ты бы уничтожил меня, если бы захотел, но ты ведь не захотел? Спроси лучше, ненавижу ли я тебя.

— А ты ненавидишь?

Цинсюань делает к нему шаг — он неловко подволакивает ногу, и его хочется удержать, но в то же время хочется отстраниться. Всё вместе, и в результате Хэ Сюань лишь нервно дёргает плечом. И всем телом, когда Цинсюань вдруг с улыбкой опускает ладонь на его щёку.

Рука совсем тёплая — но прикосновение это обжигает холодом. Хэ Сюань вдруг задумывается, кто из них нынче сильнее — он, владеющий сотнями храмов, исполняющий тысячи молитв, или его ненавистный бог, что влюбил в себя всех отчаявшихся?
Ответ ему ясен предельно — в конце концов, сам он отчаялся сильнее их всех.

— Нет, — говорит Цинсюань и гладит его мертвенно-бледную щёку. — Больше нет.

А потом добавляет:
— Ты же мой лучший друг. И ты пришёл ко мне в той битве, хотя я не просил. Ши Уду бы это понравилось, верно?

Хэ Сюань кривит рот, недовольный и отчасти даже встревоженный звучанием этого имени.
— Он бы всё сделал, чтобы не пустить меня к тебе.

Ши Цинсюань смеётся, чуть запрокинув голову:
— Он и сделал. Но разве это помогло? Ты ведь такой упрямый, господин Хэ.

Если Ши Цинсюань — весна, то весна, в которую лёд не тает. Тает лишь Хэ Сюань, безвольно тянущийся за его рукой и его смехом. Он думает: раз он лишён цели, чему бы вести его сейчас? Не руке ли этой, ни жёсткости ли во взгляде?

И всё же хочется уволочь его, запереть в своём дворце — чтобы не было так пусто. Хочется вместить его всего внутри — чтобы сам не был пуст, чтобы не был мёртв, как сотни лет прежде. Чтобы был.
Хэ Сюань больше не жалеет, что пришёл. Теперь он знает, что за чувство вело его к берегу реки, и невольно хватается за невзрачный веер, что висит у него на поясе. Цинсюань подарок принимает молча, но глядит растерянно — и всё же улыбается, когда внимательно изучает полученный веер со всех сторон.

— Сам распишешь, — говорит Хэ Сюань. — Я не сумел. Прости.

Пускай этот бог покровительствует нуждающимся — спустя осознание Хэ Сюань нуждается сильнее всех прочих. В цели. Смысле. В ком-то, кто присутствием заполнит пустые комнаты, зальёт их солнечным светом или просто задушит его в собственной постели.

Может быть, он нуждается даже в прощении — дьявол его разберёт.

Но если Хэ Сюань — ледяное течение, пускай Ши Цинсюань станет волной, что догладка вылижет его кости.

========== Хэ Сюань/Ши Цинсюань ==========

Казалось бы, за столетия мог уже научиться разбираться в богах и людях — наблюдая, примеряя тысячи одежд и тысячи лиц. Мог бы научиться не другим даже — себе хоть не врать.

Хэ Сюань не дурак, но чувствует себя идиотом.
Мог бы научиться понимать себя самого, да только в зеркало смотреть тошно, блики на тёмной воде смешливо искажают лицо, полузабытое, тёплый и ласковый ветер, что прячется в волосах украдкой, пахнет уже не весной — гнилью да мертвечиной.

Месть не приносит успокоения. Дворец на дне океана пуст, его затапливает прилив — по коридорам, по необжитым комнатам, пока всё, что он строил в попытке окружить себя красотой (а дворец его больше напоминает родовой склеп, где всё ещё слишком много свободных мест), не скрывается в чёрной толще.

Вода точит камень, вода всё кроет. Повелителя вод, чьё тело давно разлагалось, забытое в дальних комнатах, до костей обглодают рыбы. Утонет родительский прах. Хэ Сюань потонул бы с ними, как хороший и любящий сын, да только вода в его мёртвых лёгких — что пустота, что огонь, что камень — ему ни черта не стоит.

Хэ Сюань тосковать не может. Не может больше мечтать о мести, не знает, куда идти. В Призрачном городе ему всё тошно, среди Небожителей — суета сует, переполох, от которого за минуты распаляется мигрень. Среди людей — и того хуже — он.
К нему Хэ Сюань и идёт. Думает — один вид его оживит мёртвое сердце злостью, напомнит, ради чего он боролся так долго. Ему неважно уже, чем заполнить пустоту. Ненавистью ли, смыслом?

Повелитель ветра теперь — оборванец. Он так гордился своей красотой — а теперь, калечный, с трудом подволакивает изувеченную ногу. Исхудал безобразно, и щёки его, бледные, ввалились, и улыбка щербата. Волосы, прежде мягчайшим шёлком ниспадающие ниже талии, коротко обрезаны — криво, будто их ножом отсекли, не глядя.

Он так упивался своим богатством, а теперь его одежды, некогда безупречные, сплошь в заплатках, грязны, и на зиму нет тёплых сапог, на холодные ночи — ни одеяла, ни крыши над головой. Он наслаждался непроходящей юностью, но теперь его дни безвозвратно утекают сквозь пальцы подобно ветру, что нельзя удержать в руках.

Он так сильно любил своего брата, такими влюблёнными глазами глядел на лучшего друга, и Хэ Сюань убил первого, и Хэ Сюань носил шкуру второго. Это Хэ Сюань его влюбил, не Мин И — чтобы было больнее, потому что уж в чём, а в пытках он разбирается лучше прочих.

Знает — Ши Уду должен был сойти с ума от боли, когда умирал, зная, что не сумел защитить брата. Ши Цинсюань должен был страдать всю свою жалкую человеческую жизнь. Должен был оплакивать брата и своё разбитое сердце, и слабость, и голод, и одиночество.

Но перед смертью Ши Уду ему улыбнулся — с насмешкой, будто знал что-то наперёд. Но Ши Цинсюань, хоть и вор, с мягким смешком отдаёт голодному ребёнку свой скудный ужин. Хоть и слабак, не просит о спасении, лишь смеётся, стоит Пэй Мину или Его Высочеству протянуть руку помощи. Хоть и неудачник, улыбается счастливо, ночуя на улице и глядя на ясное небо, что сплошь усеяно звёздами.

Он всеми покинут, но бедняки следуют за ним, слушают его безумные истории и, не скупясь, делятся жидкой кашей. Верят в него — и собрать бы всех их молитвы, так вышло бы на добрую сотню храмов!

Хоть он и трус, но без страха кидается на Хэ Сюаня, когда всё-таки обнаруживает его, наблюдающего издалека. Слабыми человеческими руками снова и снова бьёт по лицу, в живот, толкает в грудь, скалясь.
Хэ Сюань может ответить, но не смеет поднять руки. Только смотрит в упор — и ему чудится, будто под его мертвецкой безжизненной кожей там, где врезались кулаки Цинсюаня, льётся живительное тепло.

Презирать его образ, созданный обидой и ненавистью, было намного проще.

— Мне жаль тебя, — выдыхает Ши Цинсюань. Прерывисто, хрипло, чуть задыхаясь — будто готовый сорваться на крик. — Я сожалею о том, что отнял, но ведь не я сделал это с тобой, ублюдок!

Он сгребает Хэ Сюаня за грудки так порывисто, словно тот не может одним лишь мимолётным желанием размазать по земле его хрупкие кости.
Его обида и жалость коробит пуще слабых ударов, и Хэ Сюань в ответ болезненно кривится:
— Не я сделал это с тобой, — вторит сухо. Ши Цинсюань лишь смеётся:

— Но разве не этого ты для меня хотел?

Этого, верно. Насыщаться чужими страданиями, наполнять ими дыру вместо сердца, утолять неизбывный голод — когда ещё верил, что пустота эта заполнится лишь удовлетворением от свершенной мести.

— Я никогда не прощу тебе Ши Уду, — говорит Цинсюань. — Будь ты хоть тысячу раз прав — никогда, слышишь?

Он говорит это, а Хэ Сюань невольно вспоминает, как этот мальчишка, разбитый на куски, лишь цепями удерживаемый воедино, тихо и горько плакал, когда Хэ Сюань бросил голову Ши Уду к нему на колени. Как подвывал сорвано, ткнувшись носом в волосы, спёкшиеся от крови. Как умолял о прощении. Как просил о смерти. Тогда дыра в груди стала кратером, и чужое счастье утекло из неё, ни мгновения не держась.

Когда-то он, вылизывая губы своего Мин-сюна мягким и влажным языком, целуя его за ухо и в уголок рта, ловкими ладонями проникая под нижние одежды, смеялся, жался красивым и гибким телом, с пьянящим бесстыдством предлагал себя и глядел так влюблённо — и меньше всего походил на могущественного бога. Больше — на избалованного мальчишку, которому неведомо слово «нет». Но разве сейчас он похож на того Повелителя ветра, всем сердцем любящего себя, свою жизнь, своего лучшего друга, у которого, сам не ведая, украл счастье?

Сейчас он — тот бог, глядеть на которого страшно. Перед кем преклонить бы колени, на кого бы не сметь поднять взгляд.

Он изменился — или оба они, или Хэ Сюань всё это время был так чудовищно слеп?

Часть его снова хочет увидеть любящий взгляд, вернуть отобранное насилу. Не шевелиться бы всю ночь, когда ласковый бог доверчиво засыпает у него на плече.

Сейчас Цинсюань глядит на него с таким отвращением, словно он гниёт заживо (уже сгнил), и вдруг кидает ему в грудь обломки сломанного веера. И Хэ Сюань будто веер этот, и знает, что починенное дважды уже не склеить. Ему уж точно не под силу. Позволяет обломкам упасть, стискивает зубы до того, что по лицу ходят желваки.

— Мусор, — кривится Цинсюань. — Забери его — мне он уже ни к чему.

Человеческий век недолог. Хэ Сюань думает: пускай, пускай дыра в его груди сейчас стала глубже. Пара десятилетий — и она зарастёт, как зарастают любые раны. В день, когда он предаст воде тело Ши Цинсюаня, чтобы покоилось рядом с братом, рядом с прахом его семьи, рядом с домом; когда приложит руку к груди и обнаружит, что вечность эта имела цель, что выстрадана была неспроста.
Потом вспомнит — раны у мёртвых не зарастают.

И ляжет рядом на дне.

========== Цзян Чэн/Не Хуайсан, Лань Чжань/Вэй Ин ==========

    Комментарий к Цзян Чэн/Не Хуайсан, Лань Чжань/Вэй Ин
    В этом доме мы делаем вид, будто постканона, в котором персонажи травмированы и разбиты, не существует.
В этом доме они счастливые дураки и живут свою лучшую жизнь.
(Стёб и флафф со всех сторон, герои ордена Цзян опять меряются мужьями по пьяни, каждую пятницу одно и то же)

Это, безусловно, не было соревнованием, но чем больше под столом скапливалось опустевших винных сосудов, тем больше Цзян Чэн преисполнялся стремлением победить.

Чёртов Вэй Ин, чтоб его трижды через колено, во всём утирал ему нос. С детства был лучшим в учёбе, лучше ладил с людьми, лучше владел мечом, лучше охотился на фазанов, лучше стрелял из лука. Прикончил больше Вэней во время Аннигиляции солнца, стоял выше в рейтинге красивейших заклинателей… Мог, в конце концов, выпить в два раза больше вина и всё ещё крепко держаться на ногах — и это не в родном теле даже! Без золотого ядра!

— Ничего, — фыркнул Цзян Чэн на очередную подколку, напустив при этом самый надменный вид, на который он, истинный сын своей матери, был способен. — Зато твой Ванцзи с моим А-Саном не выдерживает никакого сравнения.

Хуайсан поперхнулся вином. Лань Ванцзи, до сих пор изображающий дохлого крокодила у Вэй Ина за спиной, едва заметно изменился в лице. Вэй Ин же просто расхохотался:

— Помилуй, Цзян Чэн! Неужто их можно сравнивать?

— Нельзя, — согласился Цзян Чэн. — Мой партнёр — глава великого ордена Цинхэ Не, тогда как твой… всего лишь второй господин, не так ли?

Хамить в лицо было приятно — Лань Ванцзи ему никогда не нравился. Из-за него Вэй Ин, будто припадочный, без конца метался между Юньмэн и Гусу — и это вместо того, чтобы, пускай и с опозданием в добрые лет пятнадцать, в полной мере взять на себя положенные обязанности правой руки главы Цзян! Возмутительно! Из-за него Вэй Ин вёл себя, как идиот (в смысле, ещё больше обычного). И из-за него издавал все эти кошмарные звуки по ночам! Такие, что Цзян Чэн даже грозился переселить брата из выделенных комнат в стойло к его ослу, который и то вёл себя приличнее хозяина — орал ровно так же, но, по крайней мере, делал это в дневное время и не грозил своим поведением подорвать психику благопристойных адептов.

— Что же ты такое говоришь, А-Чэн! — поражённо и взволнованно выдохнул Не Хуайсан. — Ведь второй господин Лань — почётный гость в Юньмэне. Разве допустимо вести подобные разговоры?

На него обернулись, и он, спешно спрятав вспыхнувший румянец за веером, замолчал и потупил взгляд. Явно старался не рассмеяться — плечи его мелко дрожали, а в глазах так и сияли смешливые искорки. Вэй Ин тоже улыбнулся лукаво. Махом допил вино, склонился к брату через стол.

— Лань Чжань — драгоценный нефрит ордена Лань, братец, — возразил он, ухмыльнувшись. Ванцзи за его спиной неслышно выдохнул, выражая не то недовольство, не то смущение — для Цзян Чэна его лицо было всё равно что булыжник, так что разбираться в его недопроявлениях эмоций он не планировал.

— Достопочтенный глава Не будет избран Главным заклинателем на следующем совете, — парировал он. — Это ясно, как день.

— Полагаю, что так, — не стал спорить Вэй Ин. — Зато Лань Чжань — второй по красоте среди всех заклинателей!

— Вот как? — ядовито осклабился Цзян Чэн. — И здесь он второй, смотри-ка. Видно, такая у многоуважаемого Хангуан Цзюня судьба — всегда оставаться на втором месте.

— Мгм, — флегматично отозвался Лань Ванцзи. Цзян Чэн покосился в его сторону. Ничего не изменилось — тот всё так же сидел с бесчувственным булыжником вместо человеческого лица, только кончики ушей у него покраснели, будто обданные кипятком.

— А на каком месте там ты, а, братец? — расхохотался Вэй Ин и беззлобно пнул его под столом. — И — ты уж прости, Не-сюн! — разве Хуайсан вообще есть в этом списке?

Хуайсан милостиво кивнул, прощая, и незаметно подсунул к их столику ещё пару сосудов с вином.

— Есть, но лишь на одиннадцатом месте, — скромно заметил он. — Увы, природа не наградила меня красотой в достаточной степени, чтобы равняться с присутствующими здесь прекрасными господами.

— Не неси чушь! — возмутился Цзян Чэн. — Можно подумать, мы не в курсе, кто на самом деле создавал этот список. Делал бы его кто другой…

— Уж ты-то его уместил бы на три первые места сразу, даже не сомневаюсь, — весело фыркнул Вэй Ин. — Брось, Не-сюн, с одиннадцатым местом ты и впрямь поскромничал — ты же такой хорошенький! Впрочем, за веерами твоими тебя ещё поди разгляди.

— У него замечательные веера, — ледяным тоном отрезал Цзян Чэн. — Он расписывает их сам. Его коллекция славится во всём свете. Лучшие из художников с самых дальних земель приезжают в Нечистую Юдоль, лишь бы взглянуть на неё хоть одним глазом.

Хуайсан вздрогнул и на секунду даже прекратил обмахиваться веером. Поразмыслил чуть и сосуды с вином, что до этого сунул спорщикам под руку, забрал назад. Подумав ещё немного, откупорил один и сделал глоток прямо с горла.

Вэй Ин раззадорено хлопнул ладонью по столу.
— Никто не играет на гуцине лучше Лань Чжаня!

Цзян Чэн, сам того не заметив, в точности скопировал его движение — многострадальный стол едва не пошёл трещиной, но чудом устоял.
— А-Сан весьма искушён во всех четырёх искусствах!

— А ты видел Бичэнь? Он один — уже произведение искусства! Великолепный от и до! Самый прекрасный, восхитительный, красивейший меч, который я только…

Лань Ванцзи, у которого, вдобавок к ушам, румянец вдруг залил ещё и шею, вскинул на супруга подозрительный взгляд и зачем-то спрятал Бичэнь за спину.

— Если не прекратишь пускать при мне слюни, я тебе врежу, — буркнул Цзян Чэн. — Кроме того — кого здесь ты надеешься удивить хорошим мечом? Чем он лучше нашего оружия?

Вэй Ин рассмеялся и разлил вина им по чашам.
— Ты даже не представляешь, — мечтательно вздохнул он.

— И не хочу представлять, — скривился глава Цзян. — И если уж мы говорим о хороших клинках, сабля Хуайсана — мощнейшее духовное оружие, которое…

— …Он не использует, — подмигнул Хуайсану Вэй Ин.

— Пусть так. Вместо неё он использует острейший ум, — отрезал Цзян Чэн. — Это лучше любого оружия, как оказалось. Тебе бы тоже не мешало попробовать хоть изредка пользоваться мозгами, кстати — может, и из тебя вышел бы толк?

— Ой, как обидно, — хихикнул Вэй Ин. — Я ранен в самое сердце. А Лань Чжань, между прочим, усыновил ради меня ребёнка.

— Тоже мне, большое дело — А-Сан так и вовсе вытащил твою идиотскую задницу с того света! — возмутился Цзян Чэн. Голос его, впрочем, малость потеплел. Хуайсан потянулся к нему, обнял со спины и смешливо фыркнул в шею:
— Разве я способен на что-то подобное! Помилуйте! Понятия не имею, о чём речь.

Вэй Ин чуть сощурил глаза.

— Лань Чжань посвятил жизнь защите простых людей, — с лёгкостью соскользнул он с опасной темы. — Разве это не делает его образцом благородства и доброты?

— Земли ордена Цинхэ Не не отличаются плодородием, однако уровень бедности их жителей — стараниями главы клана, разумеется! — запредельно низок. Под его руководством там как нигде благополучно и безопасно.

— Ещё бы там не было безопасно — Лань Чжаню и в Цинхэ Не по просьбе Не-сюна доводилось истреблять нечисть!

Цзян Чэн предпочёл сделать вид, будто и не услышал.

— Хуайсан, — торжественно изрёк он, — планирует построить множество школ, общедоступных, для простого народа. На территории всех орденов!

— Ага, и Лань Чжань согласился давать там уроки, когда будет поблизости любой из таких школ!

— Хуайсан умеет разговаривать, — с видом безоговорочного победителя заявил Цзян Чэн. — Словами. Через рот. И его словарный запас побогаче будет десяти слов и одного выразительного «мгм».

— Мгм, — неодобрительно вклинился в спор Ванцзи.

— Пускай Лань Чжань неразговорчив — зато он бесподобно готовит! — расплылся в блаженной улыбке Вэй Ин. Цзян Чэн в ответ закатил глаза:

— Добавлять во все блюда тройную порцию перца, чтобы ублажить твои извращённые вкусы, не значит бесподобно готовить, придурок.

— Ох, братец, — мурлыкнул Вэй Ин и напустил на себя отвратительно томный вид, — знал бы ты, насколько хорош Лань Чжань в ублажении моих извращённых…

— Мгм, — не то согласился, не то возмутился Ванцзи. Видно, это всё-таки было согласием, потому что супруги уставились друг на друга такими влюблёнными глазами, что Цзян Чэн буквально ощутил, как скрипит на зубах сахар. Но тут, пользуясь тем, что на них не смотрят, Хуайсан аккуратно прикусил его ухо, мягко лизнул и шепнул, обжигая выдохом влажную кожу:
— И даже не возразишь, что я куда лучше в ублажении твоих?

По спине волнительно пробежались мурашки.

— Это само собой разумелось, — согласился Цзян Чэн разом осипшим голосом.

— Хотелось бы дослушать список до конца, — улыбнулся Хуайсан, — когда мы с вами останемся наедине, глава Цзян. Полагаю, некоторые пункты в нем не предназначены для чужих ушей.

Цзян Чэн махом допил вино и, плюнув на приличия, утянул посмеивающегося главу Не к себе на колени. Что бы там Вэй Ин ни говорил о достоинствах своего Лань Чжаня, уже от одного объятия Хуайсана в этом споре он ощущал себя безоговорочным победителем.

========== Мобэй Цзюнь/Шан Цинхуа ==========

Шан Цинхуа был не слишком-то озабочен собственной внешностью. В прежней жизни особенной красотой он не отличался — при виде него дети не разбегались с воплями, но и красавицы не валились штабелями к нему под окна. Вообще-то, Цинхуа привык считать себя, ну… никаким. Не особенно симпатичный, но не урод. Рохля без намёка на мускулы, но до сих пор влезающий в старый костюм с выпускного. В зеркало он смотрелся без особого интереса, а его уход за собой заключался в том, что при выходе в люди его одежда была чистой (если не сильно приглядываться), а сам он не забывал чистить зубы и (хотя бы время от времени) принимать душ.

Возможно, при создании своего романа он и впрямь вложил туда некоторое количество комплексов, о которых предпочитал не задумываться всё остальное время. А как иначе было объяснить, что персонаж, названный его именем, среди ослепительных красавцев-заклинателей обладал внешностью достаточно невзрачной, чтобы не получить от автора в свой адрес ни единого лестного эпитета, характер имел отталкивающий, а судьбу — такой, что и врагу не пожелаешь?

Оказавшись в его шкуре, Шан Цинхуа впервые провёл перед зеркалом больше пятнадцати секунд подряд, изучая нового себя с немым изумлением. Следовало догадаться, что даже второстепенный персонаж в этой новелле не будет обладать заурядными внешними данными. Пусть даже ничем не примечательный, плохо обработанный, кусок нефрита всё ещё был нефритом и выгодно отличался от того замшелого булыжника, которым Шан Цинхуа привык быть.

Черты его лица были правильными и аккуратными, кожу, лишённую благородной бледности, вызолотило солнце, а россыпь веснушек только прибавляла очарования. Как и все заклинатели, оригинальный Шан Цинхуа заботился о волосах, в его юном возрасте длиной уже достигших лопаток, и собирал их в простую, но аккуратную, гладкую причёску. Глядя на такого себя, Цинхуа почти успел проникнуться симпатией к этому телу. Почти — потому что вскорости имел удовольствие лицезреть истинных нефритов, созданных его же предательской рукой. Что на главу школы, что на других горных лордов (даже на скромного Му Цинфана, описанию чьей внешности Цинхуа не посвятил ни единой строчки, что за несправедливость!) невозможно было смотреть без благоговейного трепета. Шэнь Цинцю выглядел небожителем, сошедшим с небес, и только мысли о его мучительной и неизбежной гибели позволили Цинхуа на месте не захлебнуться завистью. Встретив же Лю Цингэ, он едва не словил искажение Ци и вновь утратил всякий интерес к собственному отражению в зеркале.

Очевидно, в обоих мирах он не был тем парнем, который мог себе позволить строить из себя что-то эдакое. Как будто внешность была отображением личностных качеств, способностей и сюжетного потенциала. Не то чтобы смазливая физиономия могла компенсировать недостаток всего остального — глянуть хотя бы на Шэнь Цинцю, преступно красивого, но бездарно откинувшегося мудака до мозга костей. Только вот самооценке на здравый смысл было плевать, и Шан Цинхуа махнул рукой. Второстепенный персонаж — по сути, никто, выдающимися качествами обладать не должен и в целом вполне соответствует его отсутствующим возможностям. Вывод напрашивался сам собой: если ты никакой, то и красоваться нечего — это же курам на смех.

Ещё чуть позже он увидел Мобэй Цзюня, и все эти переживания разом потеряли смысл. Разве может нефрит, даже самый изысканный, драгоценный, соперничать красотой с луной и звёздами? Цинхуа был потрясён им настолько же, насколько уничтожен. Растоптан в ничто. Ничем он считал себя и раньше — и в этом прослеживалась определённая стабильность, осознавать которую было почти приятно.

Вскоре он сменил одежды, полагающиеся адепту столь прославленной школы, на вещи простые, практичные. Он пока ещё не стал во главе пика и мог позволить себе подобную небрежность. Такую ткань легко было стирать, да и заплатки на ней не так бросались в глаза. Спустя ещё пару месяцев — коротко остриг волосы. Их, блестящих, гладких и мягких, подобных дорогому шёлку, было немного жаль — о такой длине в прежней жизни можно было и не мечтать, но они же приносили массу неудобств. Цинхуа был так загружен обязанностями адепта и служением Мобэй Цзюню, что времени на самолюбование не находил вовсе. Вся эта копна требовала тщательного ухода, тогда как даже простое мытьё с расчёсыванием отнимало у него не меньше часа. И это не говоря уже о причёсках! Собирать волосы должным образом Шан Цинхуа так и не научился. Даже простой хвост получался у него недостаточно гладким, пучок так и норовил сбиться на сторону, заколка держалась плохо или, напротив, стягивала так крепко, что даже пара минут с ней на голове превращалась в пытку с последующей мигренью. То ли дело его король. Чаще всего Мобэй просто распускал волосы по плечам, и это лишь придавало его прекрасному облику величественности (которой, на взгляд по уши влюблённого Шан Цинхуа, и так было через край). Демоны с причёсками, как правило, не заморачивались, и Цинхуа завидовал им от всего сердца. Сам он, когда не собирал волосы — что, вдобавок ко всему, делало его работу весьма неудобной, — лишь становился похожим на грязного бродягу.

Пускай в этом мире так было не принято, а пряди, коротко обрезанные ножом, на шедевр парикмахерского искусства не походили, Шан Цинхуа издал удовлетворённый вздох. С такой стрижкой он даже смахивал чем-то на себя прежнего. С непривычки голова ощущалась по-странному лёгкой, и можно было выкинуть куда подальше ненавистные заколку и гребень, и мытьё головы теперь обещало занимать не дольше пары минут…
Мечта, просто мечта!

Мобэй Цзюнь при следующей встрече разглядывал его так удивлённо, словно он не постригся, а отрастил лишнюю пару глаз и ещё одну задницу в неположенном месте. Кажется, он ни разу не смотрел на своего слугу так пристально, но сейчас буквально пялился и делал это самым смущающим образом. Шан Цинхуа, почти физически ощущающий, как под этим взглядом его медленно покрывает корочка льда, не был уверен, что не падёт сейчас смертью храбрых, но даже пискнуть не смог, когда Мобэй опустил тяжёлую ладонь ему на затылок. Провёл по всей голове, пробуя на ощупь, больно потянул за прядку, а потом с недовольством нахмурился:
— Ты обрезал волосы.

Это не было вопросом, но Цинхуа, занервничав, поспешил кивнуть:

— Понимаете, они ужасно мешались! Да и зачем они мне сдались? В них ни вида, ни толку. Вот я и решил… — он осёкся, потому что Мобэй смерил его ледяным, мрачным взглядом и убрал руку, будто бы брезгуя. — Мой король, вам не нравится?

Мобэй ему не ответил. Но лицо сделал такое, что без всяких слов было понятно: причёска Цинхуа не нравилась ему ни до, ни после преобразований — просто потому, что ему не нравился сам Шан Цинхуа, целиком. И так же, как на самого Цинхуа, ему плевать на любые его составляющие, будь то волосы, фигура, личное мнение или что угодно ещё.

Выражение чувств демону особо-то не давалось, но это он всякий раз изображал превосходно. По крайней мере, так Цинхуа казалось. Вплоть до обещанной миски лапши, которую Мобэй, хмурясь, водрузил перед ним на стол. А сам, усевшись напротив, с мрачным видом в духе «если-ты-не-съешь-эту-лапшу-я-сожру-тебя» принялся наблюдать. Нет, даже не так. Наблюдать.

Это его выражение лица было отлично знакомо Шан Цинхуа, но сейчас не вписывалось в ситуацию настолько, что он, озадачившись вдруг, вгляделся внимательнее. С критичностью, которую не позволял себе прежде, опасаясь, что в увиденном найдёт для себя одно лишь горькое разочарование.

Тогда он вдруг осознал с сокрушительной, прозрачной, как лёд, ясностью — его король, глядящий на него вот так, вовсе не был сердит. Скорее… растерян?

Он поверить не мог, что не видел этого раньше! Не замечал неуверенности в себе, которую сам же и прописал. Любил своего лучшего, самого замечательного (хоть и слегка дурного и уж точно кошмарно воспитанного) персонажа с болезненной, всепрощающей нежностью, был ближе, чем кто-либо, пробил ледяную броню, которой его король, так сильно обиженный в детстве, окружил себя — и только сейчас разглядел, как за хмурым видом Мобэй старательно прячет все свои уязвимости. Привязанность к Цинхуа среди прочих явно маячила на вершине списка. Осознавать это было… ошеломительно.

Несмотря на похрустывающий на зубах лёд, лапша эта показалась ему лучшей лапшой на свете, о чём он не замедлил сообщить демону в самых цветастых выражениях. Голос дрожал от эмоций, ещё сильнее дрожали руки. И Мобэй в ответ улыбнулся. И сделался ослепительней солнца. Десятка солнц. Тысячи. Будто забывшийся на мгновение, он сразу же поспешил согнать улыбку с лица, но Шан Цинхуа, всё успевший заметить, внутренне умер, воскрес и, кажется, даже полюбил его заново — сильнее прежнего. Надо же.

***

Волосы он не трогал вот уже несколько лет. Сначала ленился, всё откладывал на потом, а потом обнаружил, что длина уже достигает плеч, а значит, волосы можно закалывать самой простой заколкой, чтобы не лезли в глаза. При нынешних обстоятельствах волосы ему совсем не мешали: он был заклеймен предателем и не мог появляться среди других заклинателей, и, к тому же, больше не занимался столь изнуряющим физическим трудом, как раньше. Так что он даже приноровился собирать волосы в пучок, пускай неряшливый, но надёжный. Это было вполне удобно, пока в одно прекрасное утро Шан Цинхуа не обнаружил, что пучок стал непомерно большим и едва держится на голове. Он удивлённо моргнул, подошёл к зеркалу и впервые за долгое время внимательней вгляделся в зеркало. Увиденное оказалось приятным сюрпризом — он едва мог узнать себя самого. За последние месяцы, когда, ввиду своего улучшившегося положения уже не слуги, но ближайшего советника и правой руки Мобэй Цзюня, он начал куда меньше нервничать, питаться регулярно, спать больше трёх часов в сутки и медитировать с достаточной частотой, чтобы понемногу укреплять слабые меридианы, его физическая форма заметно улучшилась. Тело, привыкшее к постоянному стрессу и непомерным нагрузкам, на любое проявление заботы реагировало с благодарностью. Исчезли болезненная худоба, синяки под глазами и тусклость кожи. Плечи, обычно поникшие, расправились, увенчались подарком Мобэй Цзюня — тяжёлыми мехами, в которых совсем не тревожил холод северных земель. И волосы начали расти с сумасшедшей скоростью. Всего пару месяцев назад они были лишь на уровне лопаток — но сейчас, гладкие и блестящие, доставали ему до самой поясницы.

Это объясняло, почему промывать их всякий раз было так трудно. И почему за последний месяц он поломал целых три гребня, пытаясь причесаться, как привык, на скорую руку.

Он тяжело вздохнул, сомневаясь, но всё же достал меч. Пару недель назад он проснулся от того, что Мобэй просто уронил ножны на него, спящего, и с каменной миной заявил, что прежний меч ни на что не годен, а ему следует быть способным защищать себя сейчас, когда его влияние при дворе возросло. Так и сказал: влияние при дворе. Как будто кому-то из демонов хоть задаром сдалась его должность советника, учитывая, что Мобэй Цзюню до правления своими землями не было никакого дела, и вся организаторская работа от и до упала на Цинхуа. Он не возражал, вообще-то — это получалось у него намного лучше готовки и стирки, позволяло развернуться в фантазии, с успехом применять знания об устройстве этого мира и удовлетворённо пожинать плоды своей осведомлённости, — и всё же он предпочёл бы, чтобы вещи называли своими именами. «Тебе следует уметь защищаться, потому что я всех раздражаю, а мои поданные в курсе, что ты — буквально единственный человек, которого я не ненавижу, и, как показывает практика, через тебя легко можно повлиять на меня», к примеру, звучало бы лучше. Но Цинхуа не жаловался. Новый меч действительно был хорош: сияющая сталь, выкованная будто бы в лунном свете, пела в его руках, и от названия на рукояти, серебрящейся искристым инеем — «Прозрачнее льда» — волнительно, счастливо тянуло за рёбрами.

Мобэй что в романе, что в жизни славился способностью оказываться в нужное время в нужном месте. Вот и сейчас Шан Цинхуа, уже почти поднёсший лезвие к волосам, испуганно ойкнул — демон стоял за его спиной, хотя он совсем не слышал шагов.

— Зачем обрезать их? — спросил Мобэй хмуро. Он поймал взгляд заклинателя в отражении и насупился, напустив на себя вид почти обиженный. Цинхуа вздрогнул, когда Мобэй, всё ещё стоящий у него за спиной, взвесил тяжёлую прядь в ладони, пропустил её через пальцы, и другую, упавшую на глаза, с невиданной осторожностью завёл за ухо.

Несколько секунд Цинхуа не дышал — просто не способен был сделать вдох.

— Они слишком длинные, мой король, — попытка улыбнуться получилась откровенно жалкой, потому что Мобэй продолжал касаться его волос и смотрел завороженно — глаза в глаза, пусть и через зеркало. Не украдкой, даже не прячась за непроницаемой ледяной бронёй! — Я не умею за ними ухаживать. Знаете, сколько времени нужно, чтобы просто их расчесать? И, честное слово, я скорее с ума сойду, чем хоть раз сумею заплести их в приличную причёску!

Мобэй сделал шаг, и Цинхуа почти прижался спиной к его груди. В глазах потемнело, и он подумал даже, что ослышался, когда демон заявил:
— Оставь их.

— Я не… Что? — не понял он. — Это ещё зачем?

— Красиво.

Это было уже слишком. Шан Цинхуа опустил меч и развернулся к своему королю, издав слабый, жалобный смешок:
— Вы, должно быть, смеётесь надо мной. Я же вижу, как нелепо выгляжу, а вы…

Скользнув под волосы, пальцы Мобэй Цзюня несмело дотронулись до его голой шеи.

— Ты красивый, — голосом, в котором Цинхуа с ужасом и восторгом услышал глубокий надлом, перебил он. — Ты разве ослеп? Ты красивее любого и намного лучше всех. Оставь свои волосы в покое, я сам буду расчёсывать тебя и заплетать, если проблема в этом.

Он всё не убирал руку, и Цинхуа потянулся навстречу этому касанию, едва осознавая, что вообще творит. Сердце билось часто-часто — вот-вот не выдержит, захлебнётся, а в голове от счастья стало пусто и звонко.

— Да вы в жизни ни одной косы не заплели! Думаете, я вам поверю? — с неловкостью рассмеялся он. Другая ладонь демона опустилась ему на затылок и надавила, притягивая ближе — хотя куда ближе, если прерывистый выдох уже прохладой касается губ, а такое же частое, пугливое биение чужого сердца можно слышать, как собственное?

— Научусь, — просто сказал Мобэй. Видно было, что он хочет улыбнуться — улыбка, несмелая, дрогнула даже в уголках его губ, но вот-вот готова была угаснуть. Улыбаться он не привык. Не умел даже.

Тогда Шан Цинхуа поцеловал его — боясь, что улыбка эта подёрнется льдом. Её холод, дрогнув, забылся и уступил жару в груди. Мобэй прижал его к себе крепко-крепко — а руки у него дрожали. Вот же глупый! Целуя его, никем Цинхуа себя больше не ощущал — только не так и не с ним.

Лёд таял, и Шан Цинхуа впервые в жизни заслуженно ощущал себя целым миром.

========== Хэ Сюань/Ши Цинсюань ==========

    Комментарий к Хэ Сюань/Ши Цинсюань
    постканонная АУ, в которой Хэ Сюань вознёсся новым повелителем воды
!!tw!!: ангст гроб гроб кладбище
Некогда здесь протекала река — неслась шумными потоками по камням, облизанным догладка, на солнце искрилась прозрачной водой, тянула по ветру сладким запахом ила. Храм у самого берега был построен в честь божества, повелевающего водной стихией. Ныне мало кто мог вспомнить имя того бога — тот был замкнут и холоден, вовсе не отвечал на молитвы страждущих, не творил чудес, даже во снах не являлся ни простым верующим, ни их земным правителям, — но всё же долгие три столетия он входил в пантеон сильнейших и храмы его отличались богатством и роскошью, захватывающей дух. Только этот храм был совсем не таков: простой, сколоченный неумелыми руками, скудно обставленный. Триста лет назад сюда редко забредали случайные верующие, что спускались от ближайшей деревни к реке. Но со временем в реке перевелась рыба, и путников стало меньше, а спустя десятилетия и вовсе иссох бурный поток, а русло простёрлось мёртвой землёй, где не росло ни цветов, ни трав. Храмы водного божества были разрушены и забыты, его статуи в чёрном шёлке и золоте сменились небожителями, чьи голоса были громче, а улыбки — ярче.

Остался лишь этот маленький храм у пересохшей реки.

Отворилась, скрипнув, кособокая дверца. Старик, прихрамывая и опираясь на изношенную годами трость, прошёл внутрь. Преклонил колени перед алтарём, поставил миску с рисом перед портретом, поплывшим чернилами, и смахнул с деревянных досок сухие осенние листья. Улыбнулся — по-старчески некрасиво, запавшими из-за отсутствия нескольких зубов губами, — и почтительно опустил голову:
— Здравствуй, Хэ-сюн.

Посидев так некоторое время, дабы отдохнуть от долгой дороги, он принялся за работу. Вымел из комнатки палые листья, уже начавшие подгнивать по углам, зажёг благовония, починил покосившуюся дверь, чтобы крепилась ровнее да не так скрипела. Не мешало бы ещё залатать крышу, но старик был немощен, и покалеченная нога его, как всегда бывало, совсем разнылась по осени. Он закончил к закату, вновь опустившись на колени у алтаря. Устало вздохнув, положил щёку на грубо отёсанную доску и мысленно попросил прощения. Когда-то он приходил сюда каждый день. Тогда этот храм был всё так же беден, но аккуратен и чист. Всё получалось держать в порядке долгие триста лет — когда из зеркала год за годом глядело всё то же юное лицо, когда молодостью горели глаза, а духовные силы в нём, смертном, поддерживали жизнь. Они кончались на закате, но чудесным образом вновь появлялись к утру, позволяя годам, будто влекомым течением, проплывать мимо. Раньше каждую ночь сквозь сон ему чудились невесомые прикосновения к волосам, и в воздухе витала сладость гнилостной ряски, и казалось даже, что лёгкое дуновение ветра осознанным поцелуем касалось губ. Потом иссохла река, опустели храмы — и однажды смертный состарился. Последние несколько лет его сил едва хватало, чтобы добираться сюда из города, и всё же он старался приходить чаще — последний верующий был предан своему забытому богу, будто единственному, возлюбленному, доброму другу.

Сегодня этот старик пришёл в последний раз, зная, что назад уже не уйдёт.

— Всё однажды находит конец, — шепнул он и ласково улыбнулся. Сквозь брешь в прохудившейся крыше на его щёку упала пара капель дождя, и он рассмеялся, утирая влагу подрагивающей рукой:
— Не жалей ни о чём, Хэ-сюн. Не надо. Не горюй и не плачь. Когда я найду тебя в следующей жизни, мы всё сделаем по-другому, веришь? Ты только пообещай мне, что в каждой жизни будешь со мной до конца.

Солнце клонилось к закату, а дождь всё сильнее стучал по крыше. Тушь на портрете поплыла, смыла черты некогда великого божества, но старик, щурясь подслеповатыми глазами, продолжал любоваться им, пока сонливая усталость, наконец, не смежила его веки.

Дождь прекратился к утру — тогда старик уснул, больше не просыпаясь. И вместе с последним верующим беспробудным сном забылся его бог, и мёртвое устье реки за ночь сплошь поросло цветами, душистыми травами, что навеки укрыли маленький храм от сторонних глаз.