[КАВИЛОШКИ] Сборник драбблов

Если ему кто-нибудь когда-нибудь посмеет сказать, что он неправильно распоряжается своей собственной жизнью… если кто-нибудь когда-нибудь посмеет обвинить его в прокрастинации… если кто-нибудь спросит, стоит ли это все потраченного времени… (Которое, разумеется, можно было бы потратить на гордое восхождение по карьерной лестнице прямиком к верхушке наглухо конченной власти). Если кто-нибудь и дальше будет накидывать говна на вентилятор всякими «ну я хотя бы не родился с косяком в зубах и на колесах, как на резиновом члене, не сижу – и наоборот»… Кавински просто расскажет свою историю. А перед этим хорошенько так раскрасит недоумку физиономию.

А где бы он сейчас был, если бы в один прекрасный момент не покатился по наклонной? В наблюдатели идут не от хорошей жизни, зато потом ценой совести эта хорошая жизнь вдруг оказывается в пределах досягаемости, и тебе хочется еще кого-нибудь побыстрее ебнуть, чтобы купить очередную неоправданно дорогущую шмотку. Так твоя жестокость определяет уровень роскоши в твоей жизни. Нищие, если так подумать, вообще святые люди.

Теперь Кавински чувствует себя размазанным по полу дерьмом, потому что в том состоянии, в котором он сейчас находится, просто невозможно взять себя в руки и встать. В глазах двоится и, наверное, это все-таки не магнитные бури.

– Доброе утро, – слышится чей-то бодрый голос. Вот только утро – это глубокая ночь. Кавински, может, и в говно, но счет времени еще не потерял. – Подъем, не пугай народ. Тут люди ходят.

Кавински открывает глаза. А вот и Радан. Радан – единственный гарант его еще пока что не съехавшей крыши, и Винс это, конечно, очень ценит, но обстоятельства вынуждают слать его на хуй. Всегда, когда он не вовремя. А не вовремя он… постоянно.

И поэтому Кавински просто показывает ему средний палец. И намеревается пугать народ дальше.

Это не очень мотивирует вступать в «Сияние». Когда при попадании в штаб-квартиру первое, что ты видишь – как один из сиянских «шефов» тащит другого, то ли обдолбанного, то ли пьяного в дрова, за ногу под громогласные возмущения.

– Эта ваша ебаная шарашкина контора зовется аж повстанческим движением, а вы, суки, подавляете мой протест!

– Это не протест, это безобразие. – Невозмутимость Радана в отношении цитирования Кейт иногда просто поражает.

– Она на тебя плохо влияет, – бурчит Винс, морщась от боли, когда ударяется затылком о какой-то порог. – Раньше ты не был таким душнилой.

– Ты раньше тоже нормальный был, я даже не знаю, что случилось…

Радан кряхтит, затаскивая винсову тушу в отдаленную комнату, где его никто не увидит, по крайней мере, до утра. Комната, впрочем, и должна была использоваться под спальню, просто ее пока еще никто себе не прихватизировал. И это неудивительно: никто не хочет ночевать непонятно где – то ли в канализации, то ли в заднице Алотерры, куда даже цепкие имперские ручища не дотягиваются. Всем комфортнее дома, под надзором правительства.

Радан вздыхает. Смотрит на Кавински сверху вниз, так, как будто ждет от него раскаяния, извинений и внезапного осознания проснувшейся совести. (Которой, разумеется, у него нет.)

– Я всегда таким был, – говорит Винс. – Просто сейчас меня не сдерживает ни Войд, ни Империя, ни страх стирания. И я могу делать все то, за что в Империи меня бы давно повязали. Могу сказать, что Войд хуесос. А это уже расстрел.

– Войд… хуесос. – Радан произносит это медленно, почти по слогам, смакуя каждую буковку смертельно опасного оскорбления. Ну да, при любых других обстоятельствах за такое их бы по головке не погладили. Впрочем, сам Радан для Империи и так уже мертв.

– Это не безобразие, это нонконформизм, – говорит Кавински.

***

А это – Дейв. И у Дейва тоже нет совести. Зато есть синдром спасателя. И он спасает всех подряд не только от имперского гнета, но в первую очередь – от себя. Что, впрочем, довольно полезная функция в команде. В команде шизиков, которые все поголовно мечтают убить либо кого-нибудь, либо себя. Калебу снятся сны, где он расчленяет Войда, засовывает в его робо-задницу самый длинный из имеющихся меч, а потом протыкает ему бионические внутренности и наматывает на лезвие спагетти из кишок.

Кейт доводит себя до состояния, в котором она не может жить без валидола. А, может, это все остальные ее доводят. Она еще не до конца понимает.

Кавински накачивает себя всякой гадостью разной степени паршивости и разлагается изнутри: жжет легкие сигаретами, водкой – печень, а чем похлеще – мозги. И чем ближе революция, тем дальше он от Света.

Короче, Дейву есть чем заняться унылыми вечерами, когда город кишит патрульными и роботами с лазерами, а его поселение оцепили копы и копаются в грядках, проверяя их на наличие повстанческой редиски. Короче, Дейв может слушать вместо подкастов на ночь чьи-то пьяные бредни о жизни нелегкой и вообще…

– Расскажи что-нибудь страшное, – говорит он, откидываясь на спинку дивана и закрывая глаза. Будто бы приготовился заснуть.

– Например? – Винс не то чтобы не понял… просто на Дейва это не похоже. Он, вообще-то, добрый. Аж до зубного скрежета.

– Например… про убийства.

Должно быть, Райя в его башке осуждающе посылает ему в мозг: «В этом нет ничего веселого!», но Дейв улыбается.

– Убийства? – переспрашивает Винс и чувствует себя идиотом. Потому что при слове «убийство» он думает о пистолете во рту и петле на шее, а приставка «само» рисуется в голове как само собой разумеющееся. И дело не только в том, что в прошлом он был монстром… хотя, к черту! – О, я могу рассказать такое, что ты неделю спать не сможешь.

А Дейв на это кивает. Улыбается…

И Кавински рассказывает. Потому что попросили, а не потому что… Нет, он бы в жизни об этом больше не вспомнил. Если бы не чужое любопытство… И он рассказывает:

– Кровавый резервуар. Там дно сплошь в костях и гнилом мясе. Туда сбрасывают тела. Что-то перемалывает их для добычи крови. Вода плюс кровь равно Купол… ну, ты знаешь.

Дейв кивает. Он это видел лично. Там было их первое настоящее свидание. А настоящее – это именно то, которое ты не назовешь свиданкой сразу же. Это рабочая поездка. Научный интерес. Как создавать защиту от АПМ, если не знаешь состава главного щита? И вот ты стоишь, смотришь в кровавый омут…

– Это место считается самым привлекательным для суицидников.

…и тебе в нос бьет запах крови. Запах гнили. Запах смерти.

– Так ты можешь принести пользу Империи. И вряд ли тебя назовут трусом или слабаком… после такого – нет. Империя только по головке погладит.

– Какая связь между самоубийством и убийствами? – спрашивает Дейв скучающим тоном. Он почти зевает.

Кавински хмурится. Но отвечает:

– Прямая. Сначала ты хочешь убить побольше предателей Империи, а потом – себя. Это закономерность. Все мои знакомые наблюдатели так или иначе… думали об этом.

– Дай угадаю, – Дейв усмехается. – ты тоже?

Кавински кивает. Отвечает невозмутимо:

– Да. Даже тогда, с тобой я хотел просто прыгнуть в это ебаное кровавое море. Но я не сомневаюсь, ты бы прыгнул следом.

– Это почему же?

– Ты супергерой. Всегда всех спасаешь…

– Но я бы не стал рисковать революцией ради тебя.

И Кавински сразу затыкается.

Не потому, что это его задело.

Потому что он ни в коем случае не давит на жалость. Эти отношения между ними… они не «навсегда». Они не как в сказке. Это просто приятный бонус, а жертвовать идеей, целью, к которой они шли изначально… жертвовать всем ради одного недоумка с суицидальными замашками… Это просто непостижимая глупость. И Винс с этим согласен. Именно поэтому он больше не думает об этом. Бессмысленность не равна депрессии, как и наоборот. Если все бессмысленно, почему бы просто не плыть по течению?

Он никогда не отговаривал друзей от самоубийства.

Просто когда сталкиваешься со смертью лоб в лоб, понимаешь, насколько легко просто взять и все закончить. Это выбор. Примерно такой же, как выбор между чаем и кофе. Зависит от предпочтений.

Большинство выбирают конец.

– Меня щас на такие философские бредни потянет, что ты охуеешь, – говорит Винс.

У Дейва уже слипаются глаза. Райя в его башке, должно быть, места себе не находит.

***

– Имей совесть, – Дейв шипит сквозь зубы. Шипит себе под нос так, чтобы только Винс это слышал. Для остальных он кажется невозмутимым. Серьезным. Хмурым – совсем чуть-чуть.

Радан спит, прикрыв глаза ладонью. Делает вид, что с интересом рассматривает стол.

Калеб глядит перед собой невидящим взглядом. Пытается слушать, ведь это важно.

Кейт рассказывает о плане. О революции. В основном – всем остальным повстанцам. Тем, кто как раз и слушает ее очень внимательно. Новобранцы. Они еще не знакомы с ужасами революции. Их не приговаривали к смерти и не заставляли убивать своих друзей, пусть даже друзья эти оказались умнее, чем среднестатистический Наблюдатель. И мозги им на допросах не ебали, и копы рожу начистить не пытались, и даже, казалось бы, причин бунтовать у них нет. Однако они вникают. И у них постепенно открываются глаза. Естественно, они должны так думать… что Империя теперь – страшнейшее зло.

Винс вообще думает, что клин клином, а заменить одного злейшего врага в виде повстанцев на другого такого же – в виде Империи, – это абсолютно нормальная практика. Люди – шестеренки, и собственного мнения у них нет.

А Кавински просто скучно. И он изо всех сил старается выбесить Дейва. Или развести на…

Уломать сбежать отсюда.

Всем плевать, что там пиздит Кейт.

Кавински всегда было плевать, что там пиздит Войд. Или Калеб. Или еще кто-нибудь, у кого хватало полномочий им командовать. Все равно он делал по-своему. И сейчас – тоже.

Сейчас он лезет Дейву под толстовку. Не натыкается там на костюм алгоритма (а кому теперь нужен этот бесполезный кусок ткани?) и щупает пресс, ногтями – царапает. Специально. И Дейв дергается, втягивает живот, напрягается, как если бы это был очередной обыск, и кажется, даже перестает дышать. Винс хихикает.

– Неужели тебе реально не насрать? – спрашивает он. – Ты же в курсе, что это точно такая же схема промывки мозгов, как у Империи, только в обратную сторону?

– Но это нужно, – отвечает Дейв. – Иначе до них не донести… Убери руки.

Винс только усмехается. И тянется к его ширинке.

***

У Райи горят процессоры, у Дейва – щеки. Потому что она всегда рядом и всегда все видит. Пусть за действия Кавински он не отвечает, но собственная реакция… Она заставляет Райю читать ему нотации.

Потому что это выглядело очень неуважительно – встать и выйти, пока Кейт распинается о тоталитарном режиме, свободе слова и прочей ебатории совершенно в одиночку. Калеб все же не помогает сестре – он не скажет ничего такого, чего уже не сказала бы она. И Дейв сваливает с этого праздника жизни как единственный символ «Сияния». Тащит за собой Райю. Смотреть кино.

«Лололошка, как ты будешь это объяснять?» – спрашивает она.

И Дейв думает, что никак. А зачем? Все же здесь взрослые люди. Все все понимают.

– Нагнись, – Винс хихикает. – Дейви.

Дейв вздыхает. И чуть наклоняется. И сам целует его, потому что, в отличие от некоторых, дотягивается и может сделать это в любой момент. В этом сраном коридоре посреди сраного собрания в сраном кружке юных революционеров.

У кого болт, который они клали на всю эту организационную деятельность, больше?

– Революция есть революция, – чуть отстранившись, говорит Винс. Не отпуская лица Дейва. Чтобы смотреть ему в глаза. Даже если между ними баррикада в виде цветных и черных стекол. Чтобы придать себе пафоса. – И она заденет всех вне зависимости от взглядов. Главное – вовремя перейти на сторону победителя.

– А если… если мы проиграем?

– Переобуюсь и сдам вас Империи.

Винс опять усмехается. У Дейва глаза ползут на лоб. Райя взрывается у него внутри. Она всегда распознает сарказм, но теперь… она беснуется, потому что это – совершенно серьезно.

– Но этого не произойдет, – продолжает Кавински. – Я в нас верю. Пока еще в «нас»…

Он отпускает Дейва. Отпускает и ждет, что тот просто уйдет, свалит обратно «вершить справедливость». Однако он почему-то остается на месте.

– А я бы не смог так, – в конце концов произносит Дейв после недолгого молчания. – Я бы боролся до конца.

Кавински хмыкает.

– Но если у тебя нет выбора? Если твое «бороться» значит смерть?.. В этой всей революции не так уж много смысла, если ты позволишь просто убить себя.

– А что ты там говорил о самоубийстве?

И Винс не успевает ответить, прежде чем дверь открывается. Сплошная несправедливость. Калеб, этот подсос системы (любой, на минуточку, системы!), он окидывает их грозным взглядом. Он смотрит на нечаянно прижатого к стенке Кавински и на Дейва, который ровно в это мгновение произносит слово «самоубийство». Это вызывает вопросы. Но Калеб не спешит спрашивать. Ждет, пока они начнут оправдываться.

– Секретаришка, – говорит Винс, широко улыбаясь. Дейв молчит, и он выдает совершенно неожиданное: – Хочешь присоединиться?

Калеб фыркает.

– Нет, спасибо. – И продолжает после короткого молчания: – Твоя невозмутимость меня поражает.

Кавински усмехается, а Дейв продолжает молчать. Не смущенно, а, скорее, отстраненно: ему просто плевать на все происходящее, каким бы отвратительным оно ни было. Даже если расценивать это все как ужасное пренебрежение обязанностями лидера, Дейв все равно не сможет заставить себя отказаться от Кавински и его дурного влияния. Райя предлагает психологическую помощь, когда он говорит ей о чем-нибудь вроде смысла жизни. Кейт самой нужен психолог. Радан – дурак, а Калеб – цепной пес, и они оба в вопросах смысла слегка некомпетентны. Дейв просто ищет такого же ебанутого на голову собеседника.

– Мы, в конце концов, серьезные люди, а не кучка маргиналов, – говорит Калеб. – Так ведите себя достойно.

И скрывается за дверью.

***

Если его кто-нибудь когда-нибудь посмеет обвинить в жестокости, в бессердечности… Кавински просто расскажет эту историю.

Где бы он сейчас был, если бы не покатился по наклонной? В сраной шиномонтажке с рожей в мазуте и сердцем, преданным Империи. В сраной шиномонтажке с рыжими очками на носу и водкой в крови. В квартире в ипотеку и с детьми. С кредитом на оплату какой-нибудь музыкальной школы или секции по волейболу. На оплату сраного маникюра трижды сраной жене. В сраном счастливом будущем. Как живут все.

Ах да, еще у него был выбор умереть. Но тогда Кавински бы не рассматривал его всерьез. Думал, что такая жизнь – лучшее, что когда-либо могло бы быть. Ее нет смысла обрывать.

А теперь… платежная система летит ко всем чертям, а все деньги, все, что у тебя было, вся твоя жизнь – кучка бесполезных пикселей. Никакого кредита, никакой ипотеки, никакой зарплаты. Революция есть революция.

Ты больше не платишь за воду. Ее отключили.

Ты больше не платишь за жизнь. Ты вырываешь ее силой.

Так живут теперь все.

Счастливое будущее.

В нем теряется Дейв. Потому что он – супергерой. И он спасает всех их – всех тех, кто свято верил в имперскую благодетель, кто был уверен, что за них уже все решили. Люди – шестеренки, и собственного желания у них нет.

Винс ловит его между вылазками и зажимает в углу. Когда в руках у Дейва пистолет, а на лице кровь, меньше всего сейчас он хочет разговаривать о будущем. Или о философии. Или о чем там любит пиздеть Кавински?

Когда вокруг грохочут выстрелы, а в спину упирается баррикада из железобетонных панелей разрушенной облицовки зданий. Отсюда удобно стрелять и здесь удобно прятаться от чужих глаз. Даже от чужих глаз своих людей.

– Что? – спрашивает Дейв. Он хмурится. Он хочет закончить это побыстрее.

А Кавински сам не знает – что. Просто это все кажется каким-то неправильным. Будто бы никакой революции никогда…

***

Революция есть революция.

– Будете с ними церемонится, никогда ничего не добьетесь. Так что возьмите яйца в кулак и стреляйте.

На самом деле Кавински вообще не удосужился поменять патроны на «снотворные». Каждый раз, когда его пуля попадала в цель, она убивала. По-настоящему.

Повстанцы прячутся за этими баррикадами, защищаясь игрушечными пульками, пока по ним стреляют настоящими патронами. И в этом заключается план Райи?

Кавински протягивает им несколько настоящих обойм.

Они достают из карманов такие же. Все решили перестраховаться. Никому этот план не показался хорошим. Честным. Революция есть революция.

Дейв кричит им из-под шквала огня: «Какого черта вы творите?!»

Все потому, что Райя возмущается в его голове. Она убеждена, что даже имперские мрази достойны жизни. Что нельзя убивать людей, вот только они уже давно не люди. Шестеренки. Когда Кавински был наблюдателем, эта мысль не давала ему окончательно поехать крышей, так почему теперь он должен от нее отступаться?

Радан его друг, но он все равно остается шестеренкой. «Убийство» убийством не было. Это было тотальное уничтожение собственной личности.

Дейв кричит ему, Винсу, что он совсем ебнулся.

Дейв кричит, что… Но его слова теряются где-то на периферии этого поля боя, где-то среди грохота автоматных очередей, громких выстрелов, свиста настоящих пуль.

Кейт, должно быть, тоже сейчас хватается за сердце и охает, ахает, как старая бабка. На собраниях она говорила о гуманизме.

Теперь это больше похоже на протест.

***

«Ты вернулся к тому, с чего начал, – голос Дейва до сих пор звучит в голове. Серьезный голос. Без тени иронии или сарказма. Дейв тогда действительно разозлился. – К убийствам».

Можно подумать, он тогда, пару месяцев назад, в поселении на коленях ползал ради того, чтобы вымолить у Богинь прощения за грехи. Можно подумать, он раскаялся за все эти убийства. Но такого не было. Кавински никогда не обещал не убивать, он просто больше не хотел брать на себя эту ответственность. И больше не хотел молчать. Потому и признал себя слабаком и трусом, но это не было обещанием.

«А я и не пытался убегать».

А теперь этот мамкин революционер пропадает хрен знает где и хрен знает зачем, пока сам Винс тащится через весь город, – через пиздец какой опасный город, – ради того, чтобы спасти задницу сраного Калеба. Потому что его гениальный шифр, вероятно, ни один адекватный человек не поймет. А Винс себя никогда адекватным не считал.

А Калеба вот считал. Ошибочно.

Это ж насколько надо быть конченным, чтобы переться к Войду, который убьет тебя, даже глазом не моргнув?

Как хорошо, что Винс поменял патроны.

Было бы очень тупо стрелять в этого киборга-убийцу шариками со снотворным. Когда он прикончит твоего брата, опять будешь втирать про «они тоже люди», да, Кейт? Тут ваш гуманизм не работает…

Бум!

Надо было смотреть по сторонам!

Огромный робот. Очень много роботов. Они походят на пауков-переростков с большим горящим красным глазом на башке. И стреляют лазерами, как выяснилось.

Винс с перепугу шмаляет по красным глазам как по мишеням. Пули отскакивают, одна даже плавится под лазером, не долетев. Но это не делает роботов непобедимыми. Они не такие проворные, какими кажутся, и больше напоминают очень медленных улиток с паучьими лапами. Их достаточно просто обойти, но честно… впечатляет. Молодец, Войд. Почти получилось. Кавински даже почти повелся.

Следующей мишенью станет Инспектор. И Калеб за компанию, чтобы не выебывался.

***

Нет, конечно, убивать Калеба было бы тупо.

Рубить Войда мечом – тоже. Но Калеба это не остановило, так почему Кавински должен?..

Ладно, Калеб просто заслуживает подзатыльника.

Теперь он чешет репу с недовольным видом, пока Винс тычет дулом пистолета в тело Войда. Оно, кстати, железное, и пистолет, ударяясь о него, издает металлический звон. Войд весь из железа, а Кавински целился в грудь. Потому что в голову – тоже тупо. Первое, что Войд установил себе – металлическая пластина в черепе.

Однако Инспектор действительно не успел защитить все жизненно важные органы.

– Как думаешь, – говорит Винс. – яйца у него тоже железные?

Калеб закатывает глаза.

– А ты проверь.

Винс только хмыкает. Выпрямляется. И целится Инспектору между ног.

Бум!

Калеба пробивает на истеричный смешок.

– Зачем тратить патроны вот на это?

Винс хихикает. На полу образовывается маленькая кровавая лужица.

Он говорит с широченной улыбкой:

– Всегда мечтал прострелить Войду член.

***

Дейв.

Этот придурок смеет пропадать на несколько дней. Он не отвечает на сообщения.

«Кому: R-710MC

Тема: Жду свиданки: день 1

Дейви, если ты пошел воевать с Империей в одиночку, то это хуевая идея. Ты же супергерой. Убьешь кого-нибудь? Скорее, они тебя. Это тупо.

Помнишь, ты просил рассказать об убийствах? Ты относился к этому так, будто это для тебя ничего не значит, но потом… началась вся эта херня со снотворными пулями. В чем прикол?..

Отвечай, я не верю, что ты сдох. Радан уже башкой об стенку бьется».

Кавински соврет, если скажет, что он – нет. На самом деле башкой об стенку бьются все.

«Кому: R-710MC

Тема: Жду свиданки: день 2

Я понял, это не лицемерие, ты просто конченный. Либо тебе нравится, когда люди мрут сами по себе. Если бы все эти прихвостни Империи сами себя застрелили, ты бы не злился?

Если бы я убил себя, это бы считалось?»

Это сообщение Кавински пишет глубокой ночью, когда какого-то черта во всем Альт-Сити вырубается электричество. Пишет пьяным и грустным, потому что обычно рефлексией они с Дейвом занимались вместе. Теперь остается только спаивать Радана, чтобы он, дебошир, наконец заснул.

«Кому: R-710MC

Тема: Жду свиданки: день 3

Кейт сказала, что ты, возможно, полез к Рехобоаму. Не ебу, нахуя и что ты вообще собрался делать. Вряд ли что-то, что уничтожит его: это ебаный суперкомпьютер!

Мы бы пришли на помощь, если бы знали, где ты. Во всяком случае, я бы точно. А ты говорил, что не стал бы спасать меня… Это не упрек, просто ты творишь какую-то абсолютно неразумную хуйню. Возвращайся, не строй из себя героя».

Но если электричества нет, значит и связи. Возможно, когда-нибудь это сообщение дойдет.

«Кому: R-710MC

Тема: Жду свиданки: день 4

Ты был прав, я вернулся к тому, с чего начал. Три дня назад мы с Калебом ебнули Войда. Я прострелил ему яйца».

Кейт возмущается:

– Какого черта, когда все пытаются хоть что-то делать, вы двое сидите тут и просто напиваетесь, будто ничего не происходит?!

– А что ты предлагаешь? – Винс вздыхает. – Мы не знаем, где он. Может, его давно пристрелили, как собаку, где-нибудь в подворотне, а мы его ищем…

Радан тут же вскакивает на ноги. Пошатывается, но выглядит грозно. Кейт хмурится и тоже вспыхивает холодной яростью.

– Не говори так, – произносит она, и голос ее едва заметно подрагивает. – Он обязательно сделает то, что задумал. И… и вернется.

«Кому: R-710MC

Тема: Жду свиданки: день 5

Не знаю, зачем занимаюсь этой графоманией, но Кейт, оказывается, делает тоже самое. Ты охуеешь с количества написанных за это время  сообщений. Бесит, что мы не можем сделать ничего, что помогло бы тебе. Потому что ты идиот. Мог бы взять кого-нибудь с собой или хотя бы предупредить. Бессмертный что-ли?

Как же я хочу тебе въебать…»

Сегодня отключилась вода. А у Кавински, вероятно, мозг. Вместо того, чтобы умыться с утра, он добивает себя алкоголем. Радан спит рядом, прислонившись к стене. Кейт говорит, что с нее хватит, и решает что-то делать. Хоть что-нибудь.

«Кому: R-710MC

Тема: Это последнее

Есть много чего, что я хочу сказать лично. Сначала побить тебя, а потом сказать. Она обещала прошерстить всю Империю, и я с ней согласен. Жди».

И больше Кавински ничего ему не пишет.

И на следующий день они с Кейт бредут по длиннющему, как кишка, коридору, найденному совершенно случайно где-то в руинах Исследовательского центра. Идут молча и матерят про себя Дейва.

А Кавински хотел бы спросить именно Кейт о пулях. И не столько о них, сколько о всеобщем отношении повстанцев к убийствам. А может, это он просто привык, не задумываясь, убивать всех неугодных, а на самом деле для нормальных людей это табу? А может, ненормально думать о самоубийстве постоянно, даже если исполнять это не планируешь? Может, нормальные люди не пишут ебнутых писем в пустоту? Кавински кажется, еще чуть-чуть – и он бы расписал весь этот пиздец подробно. Пусть Дейв разбирает его пьяный бред. Кавински бы написал о том, что не считает это все «приятным бонусом» и что хотел бы «навсегда». Но Дейву, должно быть, не до этого. И вообще, сообщений он наверняка не видит.

Поэтому Кавински молчит. Потому что вылить все это накопившееся в его башке дерьмо собирается лично на Дейва.

***

«Если бы я убил себя, это бы считалось?»

Дейв истерически хихикает. Он читает сообщения, потому что не может не читать. Не может игнорировать друзей. Даже если уже прошел стадию обнимашек. Даже если уже рассказал все, что случилось. Райя рассказала. Кстати, больше никто не сидит у него в башке и не подглядывает. Но отчего-то Дейв совсем не чувствует облегчения. Райя… она была частью его личности, а теперь ее нет рядом.

Дейв читает эти сообщения дальше. Последние несколько писем – от Кавински. И Дейв только сейчас узнает, что его, вообще-то, хотели избить. Но Кавински его не трогал. Даже обнимашек не было. И Дейв не то чтобы очень расстроен, просто это было странно: Винс выглядел веселым, но не сказал ему ни слова.

«Если бы я убил себя…»

Дейв не понимает, как все эти противоречия существуют в одном человеке.

Дейв бы тоже очень многое хотел сказать.

***

Они действительно избавились от Инспектора. И теперь… теперь весь Альт-Сити пылает. Потому что люди – это неудержимая буря, когда контролировать их некому.

Кто-то пытался что-то делать. Со слов Кейт, они пытались разносить еду и воду, когда системы отрубились, а магазины разграбили. Они пытались восстановить связь. Они успокаивали народ, но народ только больше бесновался. И беснуется до сих пор.

Транспорт не ходит, поэтому домой Дейву не попасть.

Канализация встречает его радостным гулом множества голосов. Дейв оглядывается: люди вокруг выглядят уставшими, измученными. У некоторых перебинтованы раны, у некоторых они перевязаны обрывками одежды. Но люди все равно продолжают улыбаться ему, потому что Дейв – герой. И в груди что-то противно колет.

Он пробирается в помещение, где Кейт проводила собрания. Здесь наверняка можно было бы застать либо ее, либо еще кого-нибудь из их компашки. Дейв, разумеется, надеется найти Винса, ведь действительно готов получить заслуженно по шее. А еще у него плохое предчувствие, и Дейв не может это никак объяснить.

Но в комнате никого не оказывается.

И больше некому сказать: «Лололошка, проверь там-то и там-то, я думаю, Кейт занята сейчас…»

На самом деле Дейв понятия не имеет, чем может быть занята Кейт. Да и зачем ему вообще Кейт – тоже. Без Райи он чувствует себя каким-то беспомощным.

Поэтому он пишет:

«Кому: WINS94

Тема: Ты где

Ты собирался побить меня. Я все еще жду».

***

Ванесса. Дейв считает ее сильной женщиной, ведь пережить то, что пережила она, способен не каждый. Наверное, она может позволить себе наконец стать счастливой.

Как и Кейт. Она выжала из себя все, что могла, и теперь заслуживает счастья.

Шерон…

Они все, безусловно, этого заслуживают.

Лионель. Хейли. Радан.

Они все.

Дейв не считает Калеба, потому что смотрит на него и видит в этих вечно серьезных глазах отражение бионических внутренностей Войда. А еще – прошлого, в котором Калеба воспитывали монстром. Он тоже заслуживает быть счастливым, но, наверное, обречен постоянно тащить на себе этот груз вины.

Дейв не считает Винса, потому что уверен…

– Дейви! – восклицает Винс, улыбаясь лишь на мгновение. Потом тушуется, поджимает губы и смотрит на свои ботинки – это первый раз, когда они встретились после того разговора с голограммой Райи.

Дейв сдержанно кивает и подходит ближе.

Это – дом, в котором теперь живет Ванесса. Дейв приглашен сюда на праздник, однако никакого праздничного настроения не ощущает. Напротив – гнетущее чувство пожирает его все стремительнее. Чувство, будто вот-вот что-то должно произойти. Что-то неотвратимое. Что-то ужасное.

От Кавински несет алкоголем, в руках у него бутылка, а взгляд какой-то потерянный. И Дейв его не узнает.

– Ты читал, да? – спрашивает Винс. Улыбается, но теперь – грустно.

Дейв кивает. Кавински продолжает:

– Не думай, что это что-то серьезное. Я писал в состоянии даже хуже, чем сейчас.

Дейв не находится, что ответить. Молчание повисает в воздухе. Не неловкое – гнетущее.

Кавински вздыхает. И говорит:

– Иногда я думаю, правильно ли мы поступили. – Он отхлебывает чего-то из бутылки. – Люди.. они ведь шестеренки… Они не в состоянии сами делать выбор. Мне кажется, это было нужно только нам, чтобы свести личные счеты с Империей.

Дейв спрашивает:

– Разве ты не отказался от этой теории?

Кавински медленно качает головой.

– Нет. С каждым днем я убеждаюсь в этом все больше. – Его губы растягиваются в кривой ухмылке, и Дейву она кажется какой-то неестественной. – Помнишь, тогда, на собрании?.. Я все еще думаю, что «Сияние» отличается от Империи только слоганом. Пропаганда работает в обе стороны. Это та же промывка мозгов, просто в красивой обертке, и…

– Заткнись. – Дейв перебивает его. Хмурится. – Зачем помогать, если ты не веришь в то, что мы делаем?

– Я не говорил, что не верю. Мне тоже промыли мозги, просто я это осознаю. Или только думаю, что осознаю. Иллюзия выбора. – Кавински усмехается.

– Может быть. – Дейв пожимает плечами и тоже хочет улыбнуться. Но ничего не выходит. Выходит только кривой оскал.

Кавински продолжает:

– Нами управлял компьютер, и ты победил его. Ты герой. Но к власти пришла другая машина, и где теперь обещанная свобода?

Наверное, Дейв должен разозлиться, ведь он ни за что не позволит говорить про Райю такие вещи. Райя – не просто машина. Она – человек, пусть и без тела.

Но Дейв почему-то кивает. А потом говорит:

– Она не станет повторять ошибок Ровоама. Она обязательно даст выбор, а не его иллюзию.

– Если кто-то попытается ее свергнуть, она примет те же меры. Это будет та же Империя. Новая, но Империя.

На этот раз Дейв не отвечает.

Райя. Она ведь хотела как лучше. Всегда хотела только справедливости, только свободы. Она – альтруистка. Снотворные пули – ее идея.

Кстати, об этом.

– Войда убил ты или Калеб?

Кажется, вопрос застает Кавински врасплох. Почему-то. Он мнется, но отвечает:

– Я, и что?

– Почему ты не убил Радана и Кейт уже после того, как все вскрылось? Ты мог выполнить свой долг наблюдателя и просто их пристрелить, но ты этого не сделал. Почему?

Кавински хмыкает.

– Потому что Радан мой друг, а Войда я ненавижу. Какого хрена ты их сравниваешь?

– Дело не в твоем к ним отношении, а в самом факте убийства.

…но это не было обещанием!

Даже если в действительности Кавински клялся самому себе, что больше – никогда.

Перед смертью Войд сказал: «Ты не будешь стрелять в меня, потому что я человек».

А Кавински ему ничего не обещал.

Дейв продолжает:

– Ты вернулся к тому, с чего начал. Вот что я имел ввиду. Ты не изменился.

***

Если его кто-нибудь когда-нибудь посмеет обвинить в эгоизме… Если кто-нибудь скажет ему, что во всем том пиздеце, происходящем в его жизни, Кавински виноват сам… Если ему расскажут эту историю заново – от третьего лица… Тогда он вынужден будет согласиться. И заткнуться раз и навсегда, потому что все эти недоумки, безусловно, правы.

Да, Винс, ты повел себя как последний идиот и теперь изволь расплачиваться за это.

Ебаные полгода выбили его из колеи и сломали все то, что он строил тридцать лет. А потом оказалось очень больно возвращаться обратно в свое болото.

«Зовите меня Лололошкой», – сказал Дейв тогда, на том празднике. Обращаясь ко всем ним, он прощался. А Кавински просто не сразу это понял и думал, как дебил, что все еще впереди. Ладно, на самом деле все так думали.

Ему лично Лололошка не сказал больше ни слова.

А Кавински решил, что эта обида не продлится долго. Может, без этих смертей революция бы не случилась. И тогда от рук Империи погибло бы куда больше народу.

Но тот вечер действительно был…

Никаких прощальных объятий и даже, сука, больше ни одного поцелуя. Лололошка просто исчез. Не сказав ни слова. Не услышав то самое важное.

И так и не узнав, стоило ли это все – разрушения, смерти и жалкие попытки разобраться в своих проблемах с башкой, – стоило ли это того, чтобы уничтожить исправно работающий механизм. Может, новая система обречена на гибель.

Кавински думает об этом, когда по белому потолку бегают разноцветные пятна, а кровать качается как на волнах. Когда взгляд размывается, стоит только взглянуть на комнату вокруг, а голова кружится. Алкоголь – определенно зло, но ведь иногда не удержаться.

Райя тогда соврала.

Она сказала, что Лололошка погиб, потому что не могла объяснить, что произошло на самом деле. Но при смерти импланты самоуничтожаются, а у Лололошки сохранилась даже сраная выделенная линия. И номер.

«Кому: R-710MC

Тема: Точно последнее...»

Кавински действительно отправил это письмо и написал в нем то, что так давно собирался. И осознал, что хотел все-таки не избить, а обнять. И теперь жалеет, что так этого и не сделал. Однако потом ему в руки попал его имплант.

Райя решила, что это будет отличным напоминанием о том, что Лололошка вообще существовал. Железная окровавленная штука из его башки.

Этот имплант не взорвался. Лололошка должен быть жив.

«Его нет в этом мире». Насколько двусмысленны эти слова?

А с другой стороны, Лололошка тоже никому ничего не обещал. Он просто появился, как короткая вспышка зажигалки, чтобы зажечь спичку революции. Но спичка догорела, и ничего не изменилось. Разве что дышать стало свободнее, но Кавински уверен – ненадолго. Сначала ты думаешь, как бы убить побольше предателей «Сияния», а потом – себя. Это закономерность. Себя всегда хочется уничтожить. Кавински всю жизнь только этим и занимается.

А кто-то кричит ему басом прямо в ухо:

– Хватит страдать, как будто конец света случился! – И трясет за плечи. – Подъем!

Кавински вымученно стонет, запускает руку в собственные волосы, царапает кожу и цедит сквозь зубы совершенно безразличным тоном:

– Иди-ка ты нахуй, Раданчик…

***

А на следующий день все становится как обычно. Как обычно – это, разумеется, до знакомства с Лололошкой. И, разумеется, не очень весело.

Но это действительно не повод впадать в депрессию. Радану, например, тоже больно. Кейт, например, даже всплакнула. Но жизнь продолжается.

Радан чувствует себя не то чтобы хорошо, но хотя бы не совсем мерзко. Потому что рядом Шерон, и она, наверное, благотворно на него влияет. Кейт может сказать то же самое про Хейли. Даже Калеб, насколько знает Радан, нашел себе кого-то в Омен-Сити. Все должно наладиться, ведь рядом самые близкие люди, а Империя разбита в пух и прах. Лололошка оставил свой след в истории этого мира, но из сердец людей он рано или поздно уйдет. Но жизнь продолжается.

Теперь в штабе так мало людей, что любые слова разносятся по помещению эхом. В этой базе больше нет смысла – она выполнила свое предназначение. Сейчас тут просто дружеские ностальгические посиделки. Ничего важного. Ностальгические – потому что прошло пару недель, как Империя рухнула.

Радан видит вокруг улыбки и тоже не может не улыбаться.

– Предлагаю тост, – говорит Кейт, поднимая бокал, разумеется, с газировкой. – В память Лололошки.

– Он не умер. – Радан на секунду мрачнеет. – Винс сказал, что…

– А ты кому больше веришь? Ему или Райе?

В ответ Радан молчит. Тушуется.

Кейт вздыхает:

– Ладно, я не так сформулировала вопрос. Кто робот, а у кого крыша едет?

Радан хмыкает, пожимает плечами и говорит:

– Все равно…

Но неловкую паузу прерывает звук резко открывшейся, будто с ноги, двери.

На этот раз уже Калеб включает язву:

– Вспомнишь говно…

И Кавински, появившийся так же внезапно, как ударилась о стену дверь, показывает ему средний палец. И улыбается во все тридцать два. И вообще, выглядит как-то… чересчур весело. Слишком дерзко и развязно даже для него. Потому что, не здороваясь, падает на свободный стул. Еще и взглядом прожигает столешницу. А что конкретно не так – ни Радан, ни кто-либо другой определить, кажется, не может.

Оказывается, радужка глаз у него ядрено-красная.

Не то чтобы Радан не знал, просто... Да, на нем нет очков, и это более чем непривычно.

Калеб спрашивает:

– Где твои побрякушки?

Винс усмехается.

– Я их разбил.

Никто не спрашивает, почему. Всем до дрожи в коленках интересно – это из-за Лололошки?

Но Винс просто не хочет возвращаться к прошлому. Не хочет жить в оранжевых цветах. И в голубых тоже. В какие цвета эти очки не раскрась, они все равно искажают реальность. Но от себя не убежишь, как ни старайся. И в этом проблема. Кавински не привык убегать.

И никто ничего не спрашивает. Все поднимают бокалы к верху. И говорят:

– За Дейва.

– За Лололошку.

– За «Сияние»!

А в воздухе висит безмолвное:

«За нашу новую Империю».