[КАВИЛОШКИ] Сборник драбблов

I

Он все еще помнит - Алотерра. Спустя сотни тысяч километров. Просто это то, что он решил постараться запомнить навсегда. И каждые десять километров: Алотерра, Альт-Сити, Алотерра... иногда ему кажется, что смысл этих слов давно потерян. Он, безусловно, помнит названия, но значение... Сам образ города давно растворился где-то на периферии сознания, а те жалкие несколько строчек, записанных в дневнике, не дают ровным счетом ничего. Конечно, ведь тогда ему казалось, что не надо записывать очевидное. Достаточно короткого «Альт-сити, мегаполис. Рехобоам - компьютер, управляет государством. Райя - искусственный интеллект и «вторая личность» Рехобоама. Первая - Ровоам...» И так далее. Немного об Империи, немного о государственном строе. О людях - совсем мало. Какая-то Кейт, какой-то Радан. Кавински совершенно не помнит этих людей.

С километрами, проведенными в Организации, до него дошло, что сухие факты совсем не освежают память. И что он не помнит, как звучит голос его лучшего друга. Не помнит родной город и ни единой улицы. Не помнит себя до Отвязки. Почти.

А когда Кавински освоил телепорт, супервайзер предложил ему отправиться в свою ветку. Мертвую ветку.

И вот это было страшно.

Он ожидал разрушенные здания и выжженные леса, небо, затянутое дымом, и пепел, покрывший землю. Он ожидал апокалипсис. А в действительности оказалось, что Конец времени - куда хуже.

Алотерра была совершенно жива и совершенно мертва.

В окнах горел свет, а машины на дорогах застыли в бесконечном движении. Только люди исчезли, оставив после себя целую жизнь, - и это было страшно. Потому что теперь этот город остался призраком. С отголосками прошлого, повисшими в воздухе.

Он не мог находиться там ни секунды, но почему-то застывал, как и вся жизнь в этой ветке. Считал время в часах, часы - в минутах и всякий раз сбивался, потому что не было ориентиров. И приборов для измерения времени тоже, потому что времени больше не было. Но в общей сложности в родном мире он провел около восьмидесяти тысяч часов, просто гуляя по пустым улицам и крышам, смотря на вечный закат. Просто ошиваясь в тех местах, которые еще помнил, и специально, совершенно сознательно провоцировал слезы и все эти внезапные порывы вырвать себе волосы и разодрать руки в мясо от безысходности. Хотел чувствовать. Не хотел забывать.

Боролся со своим равнодушием как мог, когда играл в тетрис в автоматах и набивал невозможные рекорды. Впустую пялился на фотографии. Ждал в баре никого и с никем говорил о жизни. Обычно в пустоту, иногда - груде железа, оставшейся когда-то от Войда. Трупу. Мертвому телу в мертвой ветке.

Потом думал о Райе и о том, повлиял ли на нее Конец времени. Повлиял. И она исчезла, как и все, привязанные ко времени, существа. Хотя он надеялся. Так, что не мог не проверить...

А потом пришло задание с координатами этой ветки. Первое задание.

Мысль о том, что придется убить кого-то... кого он, возможно, знал... убивала сама по себе. Потому что вытеснялась мыслью о том, что это непременно кто-то знакомый. Кто-то близкий. Кто-то, кто мог быть записан в дневнике как «друг» или «подруга». Радан. Кейт. Или... кажется, там был еще кто-то с именем на «К», Кавински не помнит. И все равно жутко.

Даже если это оказался незнакомец. Незнакомец, который почему-то показался слишком родным, чтобы его убить.

А чем он раньше думал, когда до Отвязки убивал сограждан без зазрения совести?

А убивал ли?

Он всегда был убийцей или это мозг сбоит, чтобы не так отвратно было от собственного существа? Как будто бы убивал он всегда, и это не в новинку, а было ли это в действительности...

Еще была революция. Судя по записям в дневнике, он в ней сыграл не последнюю роль.

А еще были некий Лололошка и некий Дейв. Или это был один человек. Записи все настолько разрозненные, что при прочтении кипит мозг. Возможно, от нахлынувшей волны воспоминаний, которую сознание так упорно блокирует.

Поэтому дневник он больше не перечитывает. От этого болит голова.

А километры спустя...

- Это Лололошка, новый штурмовик. Прошу любить и жаловать. - Малецки весело хихикает и широко улыбается. Лололошка - тоже. Искрится счастьем, как будто ни о нем ходили разговоры про то, что в Синклит он ни в какую не хотел. Боялся Отвязки. Психовал и всячески юлил, лишь бы оттянуть момент. А теперь он улыбается и жмет Кавински руку, как будто действительно рад знакомству.

И именно в этот момент зарождается странное чувство дежавю.

Лололошка. С таким именем - один на всю вселенную, Кавински уверен. Но мог ли он?..

Если честно, Кавински не знает, куда пропал тот Лололошка из его прошлого после революции. И в дневнике об этом ни слова, будто бы он просто пропал. Последняя запись о нем: «Важен». Чем? Он без понятия.

Напротив «Радан» написано «друг».

Напротив «Войд» - «ублюдок».

«Кейт» - «хорошая знакомая», а «Калеб» - «придурок».

Определения, которые ничего не говорят об их личности. Кавински слишком надеялся на свою память.

- Кавински, - говорит он. - Можно просто Винс.

И Лололошка кивает со странным, почти неестественным энтузиазмом.

- Это он кажется добрым, - Малецки хочет пихнуть Лололошку в плечо, но из-за роста получается только в бок. Хихикает. - На самом деле он та еще язва.

- Да я тоже не!.. - Лололошка почти кричит. И голос у него подпрыгивает до ультразвука.

Малецки его осаживает раньше, чем тот успевает сказать, чего он там «не».

А потом объясняет:

- Его уже который километр штырит... Наверное, последствия Отвязки.

Кавински усмехается. И оглядывает Лололошку, в лицо всматривается особенно, пытаясь уловить то самое «дежавю». Понять, что его вызывает.

- Это еще повезло с побочками, у меня вот депрессия была, - говорит он то ли Малецки, то ли самому Лололошке. И тот выглядит заметно расстроенным тем, что его заткнули. - Радуйся, пока можешь!

- Спасибо, очень позитивно, - язвит Малецки и Лололошку пытается утащить за собой в тот же миг. Должно быть, показать ему очередной вагон. - Бывай!

- Рад знакомству! - кричит Лололошка откуда-то издалека.

***

«Койка» у него чем-то напоминает гараж с примесью вычурной роскоши, где рядом с шелковыми подушками спокойно существуют какие-то болты, гайки и полуразобранные механизмы. Где каждая комната должна была использоваться для чего-то конкретного, но все равно получается хаос, и все вперемешку: куча шмоток, в Синклите ненужных, книжки, на чтение которых есть вечность, техника из разных периодов и миров... Из родного мира он даже таскал поначалу импланты, ведь теперь никто не запретит разобрать на запчасти бионическое сердце.

Была даже идея притащить сюда тело Войда, разумеется, без сгнивших частей, однако быстро была отвергнута начальством. «Трупов еще нам тут не хватало».

А когда стало некуда ставить мебель, а предел возможных комнат был достигнут... Синкоины тоже стало некуда тратить, кроме как на еду и автоматы с играми. Большой минус Синклита - скука.

Когда переиграешь во все игры здесь, становится совершенно нечем заняться. Список возможной литературы тоже стремительно приближался к концу, и Кавински даже перешел на бессмысленные непотребные тексты. Бульварное чтиво. Потому что хорошая литература закончилась куда быстрее, чем он ожидал. Вся литература, которая когда-либо была или будет написана.

Все игры, все фильмы... от этого страдает весь Синклит. Но никто не жалуется и идет поглощать это по второму кругу, ведь память не вечная. И у Кавински тоже. Но сюжеты книг это помнить не мешает. Тем более, что «сюжетов» как таковых от силы пару десятков, а остальное - тысячу раз пережеванные клише.

А вот свою жизнь... да.

Ужасное чувство.

И немного парадоксальное, ведь большинство отвязанных наоборот стремятся забыть. Но не то чтобы это - правило. Скорее, особенность местных. Ты, конечно, можешь каждый метр напоминать себе, кто ты, откуда и какая травма стала фундаментом твоей личности, но зачастую это не имеет смысла. Потому что вне времени твои возможности расширяются до масштабов просто немыслимых, а началом нового тебя становится Отвязка.

Кавински это, как и все сотрудники, давно понял. Вот только чтобы быть исключением из правил, вернее, «особенностей», нужно об этом и не подозревать. Для таких фокусов подойдет кто-нибудь типа... Лололошки. Если ему не успеют промыть мозги раньше.

О, эта мысль кажется смутно знакомой.

А еще та, следуя которой, Лололошка этим манипуляциям не поддастся.

Кавински с тяжелым вздохом падает на огромную кровать, на которой при желании поместились бы штук шесть существ средних размеров. И не думает, как обычно, о бессмысленных вещах, лишь бы чем-нибудь занять мозг, потому что мысль появилась интересная и даже, наверное, важная...

Если этот Лололошка - тот самый, то помнит ли он?..

***

Единственный способ узнать - это поймать его где-нибудь в безлюдном вагоне или, если хватит наглости, завалиться прямо к нему. Наглости-то у Кавински, безусловно, хватит, вот только выследить Лололошку в Синклите выходит проще, чем искать его койку.

С Малецки он больше не таскается и вообще, как выяснилось, ошивается в местном бойцовском клубе. Колотит дворфов. И Эрика. Или это он его колотит. Кавински не очень в этом шарит, потому что предпочитает умственные тренировки физическим. Хотя в драке последние бывают полезны.

А еще Кавински не помнит, когда последний раз с кем-нибудь дрался. Вот чтобы всерьез, а не в качестве дружеского поединка, которые в Синклите в последние километры пользуются особенной популярностью. И не в игре.

Впрочем, иногда руки так и чешутся набить кому-нибудь морду...

Лололошка искрится добротой, когда говорит с коллегами. Даже с этими типами из бойцовского клуба, на которых сантиметр назад отрабатывал удары. И Кавински даже поражается его открытости и дружелюбию. Все-таки сам он общий язык нашел далеко не со всеми.

В том смысле, что за свою популярность приходится платить искренностью.

А Лололошке - нет. И это даже немного злит.

Кавински застает его уставшим, запыхавшимся, взъерошенным и с прилипшими от пота ко лбу волосами. После хорошей тренировки. И ни сантиметра не желает терять.

- Привет, - говорит он с самым обыденным выражением лица. И вопрос задает бессмысленный: - Тренируешься?

Лололошка в ответ даже язвит:

- Нет, просто так тут надрываюсь.

А потом, вздохнув, возвращает свою обычную манеру общения - такую, от сладости которой сводит зубы:

- Привет, Винс, - Улыбается. - Что-то нужно?

Кавински фыркает и звучит даже несколько высокомерно:

- С чего ты взял, что мне обязательно что-то нужно?

Лололошка пожимает плечами.

- Ко мне обычно первыми не подходят.

И чувство дежавю возвращается.

Кавински понятия не имеет, отчего. Просто кажется, что что-то похожее уже было между ними - подобные отношения. Когда «что-то нужно».

Только Кавински не уверен. Возможно, это самое обычное дежавю, не связанное ни с каким прошлым.

- Вообще, ты прав, - говорит он. - но я хотел просто... пообщаться.

И улыбается одной из своих шаблонных улыбок, предназначенной для флирта или выгодных сделок. И Лололошка тоже смягчается, кажется, расслабляется даже. Будто бы каждый второй здесь его использует, хотя это и довольно близко к правде.

- Не здесь, - добавляет он.

***

У Лололошки «дом» странный. Напоминающий бункер. Кавински не то чтобы обращает внимание, просто это кажется слегка странным. Будто бы этот «бункер» может хоть от чего-то защитить.

Лололошка ничего не объясняет, и экскурсию по своему жилищу не проводит. Только ждет.

И Кавински, выдыхая, говорит:

- Долго ты будешь делать вид, что мы не знакомы?

И это, кажется, вгоняет Лололошку в ступор. Он молчит пару секунд. Поджимает губы. Опускает взгляд - и это видно даже сквозь темные стекла. Кавински не мешает ему переваривать информацию. И придумывать отмазку. А может ли он действительно не помнить?..

В конце концов Лололошка выдает резкое и какое-то неожиданное:

- А мы разве знакомы?

И прежде чем Кавински успевает что-либо ответить, он продолжает:

- Ну, в смысле, нет, я тебя помню... но это не значит, что я должен что-то чувствовать по этому поводу.

Наверное, такой ответ даже хуже, чем вполне ожидаемое «не помню». А еще он ломает все надежды, ожидания и заранее заготовленные сценарии диалога. И Кавински изо всех сил старается подавить замешательство во взгляде, некоторую нервозность и очень заметное непонимание, как вообще на это реагировать. И Лололошка, конечно, это замечает. Пытается смягчить:

- Прошло так много... времени.

А Кавински сам не знает, какие отношения их связывали и связывали ли вообще. Что значит это «важен», записанное в дневнике?

- А я... я не помню, - Кавински горько усмехается. И поясняет: - Ну, я помню тебя очень нечетко. Потому что с тех событий прошло черт знает сколько километров. Я надеялся, ты расскажешь.

Лололошка молчит недолго, несколько сантиметров. Потом, хмыкнув, говорит:

- Империя. Революция. Рехобоам...

Кавински кивает:

- Помню.

А Лололошка не продолжает.

- И что тогда ты хочешь услышать?

***

Ну да, действительно. А что он ожидал? Что Лололошка после сотен тысяч километров разлуки бросится ему на шею? Может, еще заплачет?

Они сошлись на том, что не помнят друг друга, а значит и пытаться вспомнить нет смысла. Вот только Кавински бы этого очень хотел, а Лололошка наверняка ничего и не забывал. И в чем его проблема, Кавински не знает.

- Ты видел конец этой ветки? - спрашивает Лололошка. Он проводит пальцами по холодным перилам балкона и, конечно, не находит там пыли. Он глядит вниз, опасно свесившись. Небоскреб тонет в облаках.

Кавински кивает:

- Он начинался как обычный день, а закончился катастрофой. - Усмехается. - Как обычно.

- Ты помнишь? - снова спрашивает Лололошка, не отрываясь от созерцания облаков. Внизу, сквозь белый туман, все еще проглядывают огни голограмм. Вечные.

- Отчасти. - отвечает Кавински. - Все просто исчезло в один момент, в я - за секунду до. Ну, так работает Отвязка, ты знаешь...

Лололошка выпрямляется. Поворачивается к Кавински лицом и теперь выглядит несколько озадаченно.

Он спрашивает с недоверием:

- Как ты мог это видеть?

- Есть грешок... - Кавински загадочно улыбается. - Хочешь в начало Конца?

***

За время жизни в бункере Лололошка видел столько смертей, что теперь это все кажется ему совершенно привычным. Все еще ужасным, но уже привычным. Здесь проходят секунды. До того, как превратятся в сантиметры.

Лололошка видит, как в одно мгновение оживленная улица превращается в пустыню. Как замолкает гудящий город. Как пропадают люди, растворяясь во времени.

Вот это - точка невозврата.

Когда все умирает.

Наверное, Кавински видит это уже не первый раз. Лололошка - как будто в первый. Каждый раз как в первый. Каждый раз сердце болезненно сжимается при виде этих смертей.

- Это какой-то вид мазохизма?.. - выдавливает он в ответ на кривую ухмылку. О ее края режется, как будто не знал. Как будто хотел бы увидеть в лице Кавински сочувствие, но оно закончилось еще пару циклов назад.

- Это единственный временной отпечаток, максимально близкий к моему прошлому, в котором я могу находиться, - отвечает Кавински.

Лололошка кусает губы. Закрывает глаза и не хочет ничего знать.

II

Нет, он не собирается заступаться. И кидаться помидорами - тоже. И марать руки в драках за чужие чувства.

Кавински как обычно - наблюдатель. Настолько яркий и вычурный, что сливается с толпой. Он крутится рядом с Лололошкой от скуки и не цепляется, не пытается задеть словами и не отталкивает. И молчит, когда есть повод к разговору. И не вмешивается. И даже не пытается разобраться.

Лололошку такой расклад устраивает, и он не подает виду, будто бы что-то произошло конкретно между ними. Ничего и не произошло, в общем-то. В данный момент.

Произошло очень давно, в когда-то живой ветке. Что-то, что противно вгрызается в мозг, но никак не может вспомниться. Что-то, что провоцирует дежавю. И что-то, что перестало быть важным.

Кавински в дневнике чиркает обычной ручкой, на обычной бумаге. Это «важен» перечеркивает и пишет, что «это не он».

«Больше не он».

В Алотерре, кажется, была технология стирания памяти. У Кавински есть подозрения...

***

Дежавю.

Когда Лололошка - в крови по уши. Когда пытается спасать тех, кто его ненавидит, он становится похож на того Лололошку, у которого хватило бы духу совершить революцию. Даже если кровь - это помидоры.

***

Дежавю, когда чтобы поговорить, нужно застать его врасплох. Нужно зажать в темном углу в пустой комнате, где никого не бывает, и наконец говорить. О том, о чем они говорили уже множество раз, но похоже, в какой-то другой жизни.

- Я пришел к выводу, что у существ нет своих желаний, нет цели, кроме навязанной грезы о Пансионате, - начинает Кавински. - нет мыслей, кроме тех, что диктует начальство, нет выбора.

Лололошка усмехается:

- У тебя всегда было такое мышление.

Кавински продолжает:

- Это промывка мозгов, просто я это осознаю, а многие - нет.

Лололошка говорит:

- Я знаю, что ты скажешь дальше.

И Кавински не продолжает. Лололошка поясняет:

- Что «мы все - шестеренки».

- Ну да, - он соглашается легко. - что-то в таком духе. Организация - просто машина, а мы все...

Революция есть революция.

Где бы она ни происходила. Лололошка в состоянии разрушить еще один режим. И еще множество таких же.

Всей системе скоро конец, Кавински в этом уверен. Не уверен только, почему. Но чувство дежавю не покидает его практически никогда - и это не случайность. Это даже, наверное, уже не просто дежавю. Это точно было, тоже самое, что происходит сейчас, но сейчас Кавински далек от эпицентра событий. И в планы его никто не посвящает. И Малецки - часть этих планов, Кавински уверен. И, наверное, еще кто-то, но снова не он.

Он просто разодрал старые раны. Сам не знает, зачем. Не хотел забывать. И теперь вспоминает все. Медленно, но верно.

***

Он все еще помнит - Алотерра.

У него там первая война и добродетель, у него там измазанные кровью ладони и попытки спасти всех, у него там столько противоречий, и Дейв бы сказал, что верен принципам. Лололошка думает, что он - нет. Но где тот порог, после которого эти принципы начинают гнуться и растягиваться как кусок резины? Где грань между «жестоко» и «приемлемо», если уж речь о крайностях?..

Конечно, Винса он помнит. Он помнит его гибкие принципы и условия, при которых он мог бы выйти сухим из воды. Помнит, что у него никогда не было совести, а цинизм плотно засел в черепной коробке. Помнит теорию о шестеренках, странную философию и «убийство личности». Помнит все эти касания, неоднозначные взгляды, шуточный флирт и размытые границы между дружбой, неприязнью и чем-то за гранью понимания. Помнит, что мог бы попрощаться и не давать ложных надежд, но не сделал этого.

А теперь надежды оправдались. Каким-то невероятным образом. Встретить Кавински здесь - это тоже за гранью понимания.

Прошло столько времени и столько километров, что границы размылись еще больше, и теперь Лололошка не знает, что чувствовать, о чем думать, как с ним общаться - и надо ли? А еще он знает, что вот эта вся беготня - она тоже ненадолго.

Потому что Организации не должно было существовать.

***

В Синклите последние километры неспокойно. Что-то происходит. Что именно - не знает никто, кроме посвященных. Кавински в их ряды, конечно, не входит, потому что... наверное, Лололошка не посчитал нужным ему довериться. Кавински не знает, почему. В прошлом через революцию они прошли вместе.

Теперь, когда очередной режим на грани, он остается в стороне. Может, дело в том, что когда-то он уже пытался усидеть на двух стульях, а у Лололошки, как оказалось, память отличная.

Он исчезает из поля зрения - ненадолго, но это снова вызывает дежавю. И даже уже не просто дежавю, а конкретные ассоциации. Потом - воспоминания.

Наконец-то воспоминания.

И чем больше Кавински об этом думает, тем быстрее разматывается весь этот клубок, и в конце концов накатывает осознание - приступом. Внезапно.

Что слово «важен» на самом деле наилучшая характеристика их с Лололошкой отношений. И что все эти попытки понять всю их суть - тщетны по определению. Потому что Кавински никогда не понимал. Даже себя самого.

И когда туман в голове начинает рассеиваться...

- Все дружно решили, что ты умер. - Кавински усмехается.

Лололошка не понимает. Или только делает вид.

- Что, прости?

- Когда исчез, не попрощавшись.

Лололошка тогда вздыхает. Тяжело. Как будто уже устал от этого разговора, хотя Кавински еще даже толком не начал.

- И?

- Я... хотел поговорить, но, наверное, в этом уже не было смысла.

О, отлично. Теперь он думает, что в этом разговоре тоже нет смысла. Ведь как раньше уже все равно не будет. Не должно.

Однако Лололошка не перебивает. Просто молча слушает, и по его лицу не ясно, чувствует ли он что-нибудь вообще.

Кавински продолжает:

- Это все сейчас, конечно, такая фигня, но... Я же тогда, после твоего ухода, реально обещал больше никогда не убивать, а теперь... - На сантиметр он улыбается. Истерично. - А ты, если все помнил, почему пошел в штурмовики?..

Лололошка отвечает не сразу.

- Потому что это единственная возможность телепортироваться в ветки, разве не очевидно?

Кавински пожимает плечами. Не соглашается, но и не отрицает. Меняет тему:

- Я к тому, что... Я рад, что ты не застал этого. И вообще всего, что произошло потом. Ну, Конец времени в смысле. Каким образом?

И Лололошка не отвечает. Кавински ответа и не ждет.

- Мне сначала казалось ужасно несправедливым, что ты нас бросил. Но, наверное, это все же к лучшему.

Он замолкает. Лололошка ждет недолго. Потом спрашивает:

- Это все?

Кавински кивает. Он не рассказывает все. Не решается. Так и не решается - а зачем? Как будто это что-то изменит. И Лололошка, конечно, порывается уйти.

Кавински его тормозит. Словом:

- Стой.

Лололошка застывает. Не спрашивает «что?». Молчит. Ждет.

Кавински отчаивается окончательно.

- Ну не бросай меня, - Почти умоляюще. - Снова.

***

Кавински писал письма - в пустоту. Еще в живой ветке. Боролся с зудящим желанием рассказать обо всем, о чем не успел. Пытался жечь мосты с прошлым и рвать все нити. Не знал как жить - в свободе.

Теперь в своей кровати препарирует робо-собаку: в Алотерре тоже были похожие, но никогда его не интересовали. В ней микросхемы заменяют мозг, а с виду - идентичное животному поведение. Можно ли перепрошить и заставить ее чувствовать себя человеком, навечно запертым в железном теле железного пса?

Запрограммировать.

Она даже не будет об этом знать.

III

Утро никогда не бывает добрым.

Бывает пасмурным, бывает солнечным, бывает, начинается с кофе, бывает, - с ненависти к себе. Бывает сносным или отвратительным: зависит от градуса вчерашних коктейлей. Бывает ранним, когда ждет алгоритм, бывает поздним, если работы нет. Бывает обыкновенно ненавистным. Добрым - никогда.

Сегодня оно сносное и без кофе. Сегодня - отчеты, куча писанины вручную, на настоящей бумаге, настоящими чернилами. Сегодня спозаранку эти отчеты должны лежать на столе Инспектора.

Кавински иногда кажется, что тот вообще не спит. Кавински иногда хочется наоборот - чтобы уснул и не проснулся. Кавински в лучшем случае сотрут за такие мысли.

Сегодня - отчеты и сегодня же - алгоритм. Тот, который, автомастерская. В ней не выветривается запах курева.

Сегодня - руки по локоть в мазуте и, возможно, в крови. Потом перерыв на обед и обратно - в машинные внутренности, потом в человеческие. Потом в отчете он напишет «причина смерти: огнестрельное ранение», в другом - «оказанные услуги: диагностика, замена масла...»

А потом мир схлопнется до повторения одних и тех же действий. Из раза в раз. И это - нормальное состояние каждого гражданина Империи. Просто в этом суть: алгоритм действий на все случаи жизни - ты только делай, что скажут. От этой мысли свербит что-то очень глубоко в голове. Ощущением вторичности.

Иногда, конечно, посещают мысли о революции, но конечно, быстро пресекаются здравым смыслом.

Все вокруг пытаются искать в жизни плюсы. Оптимизм - не особенность мышления, а защитный механизм. Кавински уверен в этом, потому что в некоторых вещах плюсов нет, а люди все равно находят.

Здесь каждый надеется на лучшее, верит в будущее, которого нет.

И утро превращается в одно огромное дежавю.

***

Дежавю, когда постоянно присутствует чувство, будто чего-то не хватает. Или кого-то. Наверное, все же кого-то.

И это не просто дежавю, Кавински уверен.

В его номере нет единиц.

Именно поэтому оно ничем не объясняется. Поэтому оно ненормально. Поэтому в нем совершенно нет смысла.

Дежавю, когда они снова говорят о будущем.

***

Потом проходят годы.

С ощущением вторичности в каждом вдохе. С ощущением, что все это - неправильно. Что этого никогда не должно было быть. С чувством чего-то пропавшего. Но Кавински давно привык и даже перестал замечать.

Все привыкли.

Может, у них у всех есть это чувство. Вторичности. Как-то Радан говорил, что ему постоянно снится девушка, которую он никогда не знал. У нее красные волосы.

Кавински никто не снится. Ему вообще ничего не снится. Хотя это был бы хороший способ узнать, с кем конкретно это дежавю связано.

Радан говорил: Кейт снятся воспоминания, которых никогда не происходило. Это не просто сны.

Им снятся несуществующие люди. Несуществующие технологии. Несуществующие мысли вьются в голове. Никогда не происходившие вещи вызывают чувство дежавю.

Все привыкли. Они сами не знают, когда это началось.

А годы идут. И все это время на языке вертится несуществующее имя, которого Кавински никогда не знал.

И каждый год приближает к будущему, которого никогда не должно было быть.