[КАВИЛОШКИ] Сборник драбблов

I

Может быть, жизнь - это не такая уж и срань господня. Может, в ней есть смысл. И не важно, в чем он заключается: копаешь ли ты картошку в огороде или коллекционируешь аквариумных рыбок - ты ведь нашел свое призвание. Наверное, революция - смысл жизни Дейва. За этим он, должно быть, и появился в этом мире, ибо есть цель куда более возвышенная, чем выращивание плесени на пятой точке. Пока некоторые просиживают штаны в офисе, Дейв проворачивает прямо под носом Империи такие вещи, за которые его бы расстреляли на месте. Если бы им было не наплевать. (Если бы самому Дейву было не наплевать, революция уже бы случилась. Но он просто следует чужим указаниям. Потому что нужен, чтобы решать проблемы других. Радикально. Если его не сдерживать, кто знает, на что он способен?) Но в целом, в жизни есть цели, а значит, есть и смыслы. Не всякие глупые и метафорические, а реальные. Те, что выгравированы по ту сторону черепа, выжжены красными буквами - свобода и жизнь. Выживание, скорее, но тут уж дело во взгляде на мир. И в этом есть смысл.

Но Дейв думает об этом только теперь. Когда навстречу на полной скорости несется грузовик. Он светит фарами в глаза и громко сигналит, так, что закладывает уши. Имплант бьется как настоящее сердце и норовит взорваться. Хочется кричать от неистового страха, но Дейв молчит, потому что это не в его стиле. Он - это лицо бесстрашия; это леденящая стойкость металла; это решимость и абсолютная трезвость ума. А не крикливая обезьянка, испугавшаяся смерти. Он не боится, нет. Совсем. Он примет ее с достоинством, присущим герою.

Но только никакого героизма в этом нет.

Грузовик в секунде от столкновения лоб в лоб с красивой кастомной легковушкой. Фары - свет в конце тоннеля. Сердце - ядерный реактор. Тормоза визжат, колеса стираются об асфальт, слышится грохот железа. Дейву кажется, что секунда давно прошла.

Машину заносит в кювет - и на мгновение болью пронзает все тело. Грузовик проносится мимо и тормозит в паре метров поодаль.

Подушка безопасности смахивает на огромную зефирку.

- Ты живой? - слышится под ухом почти в то же мгновение. В глазах пляшут искры, а в голове звон. А потом его тормошат за плечи.

Может, это была попытка жизни образумить его.

Дейв открывает глаза и фокусирует взгляд. В затылке противно пульсирует. Сердцебиение выравнивается.

Только на грани смерти ты понимаешь, как же все-таки хочется жить. Но Дейв никогда не думал об этом в таком ключе. Ему просто казалось, что смысл найти немного сложнее, чем спасти мир.

- Я в порядке, - говорит Дейв.

- Охренеть ее раздолбало!

Дейв не выходит из машины, а выползает из-под груды металла. Капот тачки сложен в гармошку. Двигатель дымится. Фонарный столб не пострадал.

Водитель фуры выходит на трассу.

II

Он - это полная противоположность Дейву; это огненный вихрь; это сплошное, яркое, пестрящее всеми цветами радуги безумие; это шальная безрассудная мысль. Это то, что при всей своей веселости, может убить тебя раньше времени. В целом, он - это маленькое стихийное бедствие. Незначительное такое и не очень приятное - но ведь не отвертеться.

Винс совсем не выглядит расстроенным.

- Это не моя тачка, - говорит он.

- Как так? - спрашивает Дейв.

Винс пожимает плечами:

- Клиентская.

Дейв спрашивает, как он собирается объясняться. Ответа не следует.

Трава шуршит под ногами. Над головой - макушки деревьев, а где-то за ними - звезды. В лесу темно. Кавински сказал, что до ближайшей шиномонтажки можно срезать лесными тропами. Трасса, убитая машина и фура вместе с водителем давно остались позади, а копы, которых тот вызвал, должно быть, уже ищут виновника аварии. Дейв не станет отрицать, что именно его друг зачем-то выехал на встречку. Более того, друг этого тоже отрицать не станет. Но свалить с места преступления - худшее решение из всех возможных. Потому что шиномонтажка наверняка закрыта.

- Ты не видишь в жизни смысл, - говорит Кавински. - а она потому и не имеет ценности. Ты даже не кричал. Даже не попытался меня остановить. Ты типа... смирился?

Дейв не отвечает, потому что в этом смысла тоже не видит. Люди вокруг все равно находят его сами и молчание трактуют по-своему.

Он не может сказать точно, хотел ли Винс умереть в действительности или это все же был просто фарс и очередная безумная (в самом наихудшем смысле) выходка. Может, это все задумывалось театральной постановкой с глубоким философским подтекстом, где Дейв бы переосмыслил ценности некоторых вещей. Вполне возможно. Не появись вдруг из неоткуда грузовик.

Кавински имеет право рассуждать о таких вещах, потому что в его жизни наверняка есть смысл. Потому что он не инструмент для решения чужих проблем. Потому что все, что задумывалось человечеством как важное, на самом деле является лишь навязанной общественностью нормой: моральные принципы, понятие нравственности и милосердия, стойкая убежденность в том, что ты - это нечто большее, чем грязь под чьими-то ботинками. На самом деле, - говорил Винс. - чем раньше ты поймешь свою ничтожность и ненужность этому миру, тем быстрее научишься жить так, чтобы не обременять себя сожалениями. Никогда. Жить надо в моменте. А что твое существование привнесет в развитие общества - дело десятое.

Дейв бы очень хотел с этим согласиться. Но он не может, ибо это противоречит тому, чего от него ждут. Он должен свергнуть неугодное правительство, он должен помочь людям, должен остановить все ужасы, творящиеся в Империи, должен спасти, должен победить, должен... Он постоянно что-то кому-то должен. И не может просто так все бросить. Герой бы так не поступил, а Дейв - герой. Или во всяком случае, очень хочет им быть.

Поэтому они бредут по лесу, где даже разглядеть сквозь темноту лица друг друга довольно проблематично. Но Дейв видит рассеченную бровь товарища и улыбку, похожую на рваную рану ничуть не меньше. И понятия не имеет, что происходит с его собственным лицом. Должно быть, оно привычно никакое. Блеклое, как и он сам.

Кавински говорит:

- Проблема не в раздолбанной тачке, а в том, каким образом она была раздолбана. Копы заинтересуются этим, когда тот водила все им расскажет. Тебе-то ничего не грозит, а вот меня ждет долгий и крайне неприятный разговор с Инспектором.

- Ты поэтому решил сбежать? Глупость какая-то.

- Я могу дать им взятку, а потом доложить об этом самому себе, - Винс усмехается. - Сказать, что это была проверка - и они сделают что угодно, лишь бы их не обвинили в госизмене. Однако это не помешает донести на них верхушке. Кто знает, расценят ли их действия как преступление против власти? Может, мне лично доведется осуществить смертный приговор.

И Дейв этому ничуть не удивляется, потому что система доносов в Империи работает с невероятной скоростью и дотошностью. Но не для того, чтобы доказать виновность потенциального преступника, а чтобы сделать его виновным в том, о чем он даже не догадывается. Бывает так, что засыпаешь ты порядочным гражданином, а просыпаешься убийцей, предателем и изменником. И весь мир тогда против тебя, даже ты сам. Предателя нужно покарать, а ты, как выясняется, - предатель. Всю жизнь ты ненавидишь их, а сам став таким, начинаешь осознавать свою беспомощность.

И Дейв считает, что именно бездействие - худший из исходов. Именно оно убьет тебя в самый неожиданный момент, когда ты будешь уверен, что тебя-то это не коснется. Лучше умереть героем, чем жить в страхе.

Винс продолжает:

- Вот причина.

На его ладони - несколько круглых белых таблеток. И тогда Дейв понимает.

III

Райя-Прайм. Она кажется Дейву более живой, чем он сам.

Он - холоден, бесстрастен и непредвзят. Он не испытывает абсолютно никаких эмоций. Иногда он думает о том, что было бы, попади он в руки Империи сразу же. Если бы RATARETO не нашла его, он, быть может, работал бы сейчас на правительство. Потому что ему, в сущности, все равно. Революция - не его желание, не его идея и не его идеал. Она может быть целью до тех пор, пока все важные решения принимают за него другие. И Дейв не жалуется, потому что собственных стремлений у него нет.

Он бы стал идеальным гражданином. Таким, чей образ превозносят в массы; тем утопичным желанием людей у власти; тем, кому в голову можно вложить совершенно любые мысли.

Если бы у него не было Райи.

Она может заставить его одуматься. Поэтому периодически он ее отключает. Наверное, это весьма обидно, но насколько бы близки они ни были, иногда постоянный наблюдатель в собственном мозгу надоедает.

Дейв стоит на крыше.

Вид открывается не просто красивый, а до того завораживающий, что перехватывает дыхание. Он в космосе, а тысячи огней под ногами - сплошь звездное небо. Космос снизу и космос сверху - и ты вне реальности.

Дейв подходит как можно ближе к краю и вдыхает морозный воздух: он приятно колет легкие изнутри. Холодок пробирается под тонкую ткань имперского костюма, покрывает кожу мурашками, заставляет то и дело вздрагивать под ветряными порывами. Но Дейв не хочет никуда уходить. Он так и стоит на краю, смотрит вниз, и в его глазах перемешивается все - голограммы, светодиоды, фонари и рекламные вывески. По закону город должен спать ночью, но он кипит жизнью, несмотря на запреты, искрится яркостью неона и бесконечно движется.

Дейву это нравится.

Нравятся пустые улицы в окружении бессмысленно светящихся фонариков, нравится тишина, нравятся пустынные трассы без единой машины и нравится абсолютное его одиночество на этой крыше. Это - ночной Альт-Сити, крайне спокойное место, а вовсе не то пестрое, вычурное безумие, о котором с таким трепетом рассказывают друзья. Дейв не был ни в одном подпольном клубе, не получал штрафов, не наворачивал круги от ментов и не превращал арест в гонку. Единственное, в чем он виноват, - стоять на крыше после комендантского часа тоже незаконно. И совсем не справедливо. Это лишает людей возможности лицезреть вокруг себя космос.

Но это успокаивает.

- Комендантский час, Лололошка. Автобусы не ходят.

Райя-Прайм.

Он все же не один. Более того, он никогда не бывает один. Даже если ее выключить, она рядом. Но Дейв не злится, потому что она - это часть его личности. Без нее он не был бы Лололошкой. Он был бы просто Дейвом, комиссаром R-710MC, гражданином Империи.

- Да, - соглашается он. - Домой я не попаду.

И он бы искоренил всех неугодных.

Потому что он - инструмент и страшнейшее оружие в руках того, кто сумеет с ним совладать.

IV

Одной ночью он напросился к Кавински домой, потому что опоздал на автобус. И тот принял его с распростертыми объятиями.

Кажется, это было давно. Дейв точно уже не вспомнит - насколько.

Вокруг - безжизненная пустота стен. Минималистичный, режущий глаза своей стерильной белизной, ремонт; черная мебель; вмонтированные в потолок лампы; шкафы без ручек, открывающиеся нажатием; блестящий паркет - здесь никогда не жили люди. Это - офис. Это - больничная палата. Это - все, что угодно, только не жилое помещение. И Дейв думает, что ошибся дверью.

Кавински смеется.

- Это все, - Он обводит ладонью комнату. - не соответствует твоему представлению о доме. Так?

Дейв неуверенно кивает.

- Я думал, ну... у тебя тут как-то живее.

- С чего бы?

- Ты сам говорил что-то, кажется... «...жить стоит для себя, в моменте...»

Винс только усмехается. И говорит:

- Бессмысленно.

Дейв снова обводит помещение взглядом. Панорамные окна с видом на город - тридцать пятый этаж. Должно быть, по утрам можно оказаться внутри облака.

Он и сам не заметил, как оказался за столом - черным, лакированным, - сидя на барном стуле - из переработанного пластика. Перед ним - стакан. Дейв не знает, что в нем, но янтарный цвет жидкости и запах спирта говорит ему о том, что пить можно и даже нужно.

- Есть разница между жизнью в моменте и эстетической ее составляющей, - говорит Кавински. - Важны ощущения, а не то, как выглядит бетонная коробка, в которой ты спишь. Разумеется, если ко мне заявятся с проверкой и увидят разгром, это вызовет подозрения. Внешняя сторона твоей жизни должна выглядеть удовлетворительно по стандартам современности.

С тех пор прошло некоторое время.

- Что это? - спрашивает Дейв.

- То, чего тебе не хватает, - отвечает Винс. - Счастье.

Дейв не врубается. Ему поясняют:

- Ну... в широком смысле. Увидишь.

И протягивают таблетки.

Дейву это не нравится.

- Давай без загадок. Скажи точно, что ты мне хочешь подсунуть.

- Я тебя не заставляю. Просто... грустно, когда ты такой.

- Какой?

- Серьезный.

Если это и убьет его, то во всяком случае, Дейв будет готов. Сегодня он уже чуть не погиб, так что же мешает ему пережить смерть во второй раз?

Если бы Райя не была выключена, она бы отговорила его.

Она бы с самого начала не позволила Кавински сесть за руль под какими-то таблетками.

Но сейчас она не увидит, не услышит и не узнает ничего, что здесь происходит.

Поэтому он берет таблетку.

И почему-то ничего не чувствует.

- Подействует не сразу, - говорит Винс. - Но ты поймешь, когда это случится.

Впрочем, Дейв уже очень давно ничего не чувствует. Пребывание рядом с другом должно вызывать радость, авария - страх. И облегчение, когда грузовик промчался мимо. Но нет.

Проходит время.

Ему тоже захочется творить безрассудства? Тоже захочется умереть? Или философия «жизни в моменте» вдруг станет ему ясна?

Проходит время.

О каком таком счастье идет речь?

Проходит время.

И Дейв слышит шум ветра среди крон деревьев. Слышит шорох травы под ногами. И не слышит, что ему говорит товарищ.

Он ощущает природу. Она дышит и пульсирует с каждым его шагом, она стучит в унисон его атомному сердцу. И этот лес оживает. Дейв может распознать каждый поток воздуха, почувствовать жизненную силу каждого цветка, и это единение кажется ему таким правильным, таким... будто так было всегда, но он просто не замечал.

Он готов ненавидеть себя за это.

Этот лес оживает. И тянет к нему свои лапы - огромные паучьи лапы, - обхватывает, обнимает, будто хочет сделать частью себя. И Дейв совсем не против. Он готов отдаться лесу и слиться с ним, потому что все это - все, что сейчас происходит, - должно быть, нереально. Оно где-то за гранью. В реальности такого нет. В реальности нет этого. Нет этой всеобъемлющей любви, нет этих пульсаций, означающих жизнь в каждой травинке. В реальности все мертво, а сейчас Дейв с уверенностью может сказать, что жив.

Ноги его не держат, потому что тело подхватывает поток воздуха.

Этот лес оживает. И тянет к нему свои огромные паучьи лапы. Они обнимают. Они хотят сделать частью...

Дейв не знает, в какой момент это началось.

В реальности нет любви, и вдруг она появилась.

- Дейв!

И его зовут - не деревья. Голосом - не они. Они не издают звуков, кроме шуршания листьев. И зовут они по-своему. Они тянут к нему свои огромные паучьи лапы. Обнимают...

- Твою мать, где Райя?!

Райя.

Райя-Прайм.

У нее забавное имя. Дейв смеется. Не знает, отчего. Должно быть, от переполняющего чувства. Чувства. Не ощущения, а именно чувства. Эмоции, рождающейся из недр души, из подсознания - она идет с той стороны его разума, которая еще способна чувствовать. Которая может смириться. Может стать природой, может быть с ней в гармонии - и это так радостно... Это - спусковой крючок и крайняя точка. Оно позволяет смеяться, потому что больше нет смысла сдерживаться. Нет смысла игнорировать себя.

Райя.

Райя-Прайм.

Она должна почувствовать это. Она должна узнать, каково это. Она должна видеть его. Видеть и знать, что ему хорошо. И радоваться вместе с ним.

Он может включить ее.

- Лололошка!

Хватайся за этот шанс.

И этот лес оживает.

Он видит луну - серебряный диск в небе. Она говорит: «Лололошка! Я выведу токсины из твоего организма, но понадобится время».

Он смеется.

Небо падает. Следом за луной - сначала она исчезает, а потом и небо рушится. Оно тоже говорит с ним: «Прости!»

Дейв не понимает, за что.

Эти звезды, эти осколки света, эти деревья - разве они могут навредить ему?

«Дозировка слишком большая для твоего организма, я не думал, что...»

Этот лес оживает. И тянет к нему свои огромные паучьи лапы. И душит.

Вдох.

Выдох.

Вдох.

Дейв не задыхается, но деревья очень этого хотят. Они пытаются перекрыть ему кислород и сделать частью.

Выдох.

Он падает.

V

Есть вероятность, что ты умрешь бесславно. Если придерживаться философии «жизни в моменте», шансы увеличиваются.

Ты можешь разбиться в автокатастрофе.

Ты можешь пасть от рук правосудия.

Ты можешь переборщить с кайфом.

Ты можешь умереть в любой момент, и не всегда он будет подходящим. Скорее всего, в минуту смерти ты не будешь ни героем, ни моделью. Ты не будешь даже хоть немного походить на себя.

Ты будешь захлебываться кровью.

Ты будешь рыдать и молить о пощаде.

Ты будешь пускать слюни с расширенными зрачками.

Ты будешь выглядеть жалко.

Никакого героизма.

- Переосмыслить все можно только в состоянии расширенного разума.

- Ты тоже их принял.

- И каждый раз я осознаю себя другим человеком.

Лес замирает.

- Почему, стоит мне перестать следить за тобой, как ты сразу ввязываешься в какую-нибудь авантюру? - Строгий голос Райи-Прайм разносится по округе и эхом отражается от деревьев. - Почему нельзя сначала думать, а потом делать? Это могло стоить тебе жизни.

Он был готов к этому. Он знал, на что соглашается. Почти. Это могло быть конфетой ровно с тем же шансом, с каким могло оказаться ядом. Но всегда стоит исходить из худшего.

- Я не ребенок, - говорит Дейв. - Не отчитывай меня.

- Это было безответственно.

Да. Но как же хорошо.

Поэтому Дейв только кивает и оглядывается. Вокруг - все еще темнота, все еще лес, но теперь самый обычный, неживой. Он сидит на земле, опершись спиной о дерево, а рядом парит Райя.

Кавински чуть поодаль - у другого дерева.

- Извини, - говорит он. - Нельзя было тебе такое предлагать.

Дейв качает головой.

- Не думаю, что это был чисто негативный опыт.

Потому что в нем еще осталось немного радости. Потому что он все еще чувствует эту любовь - он любит Винса, любит Райю, любит каждое существо в этом мире. Потому что он давно такого не испытывал. И потому что наконец ощутил себя живым, а это многого стоит.

Умирать бессмысленно. Дейв этого не хочет. Даже не оттого, что ему велели: «Живи!» А оттого, что ему самому это не нужно.

- Это оно? - спрашивает Винс. - Ты это все время искал?

- Что именно? - спрашивает Райя.

- Счастье, - отвечает Дейв. - И смысл.

Он думает:

Может быть, жизнь - не такая уж и срань господня. Может, в ней есть смысл. И не важно, в чем он заключается. Может, смысл жизни Дейва... Может, его и нет вовсе. Но безграничная, пылающая радость в его сердце кричит о том, что жить стоит ради жизни. А жизнь - в дыхании, в пульсе, в мыслях и в чувствах.

Именно в них.

Он надеется, что не забудет об этом, когда действие таблеток пройдет.

Он больше не хочет быть инструментом.