[КАВИЛОШКИ] Сборник драбблов

Пять минут.

Если бы он так отчётливо не слышал биение чужого сердца, то решил бы, что напротив стоит мертвец. С мраморно-белой кожей, но впалыми чернеющими глазницами. С иссиня-чёрными радужками, но помутнённым взглядом. С привычным своим нечитаемым выражением лица, но до того печальными глазами, что по нему видно: он врёт.

О том, что эта жертва для него ничего не значит. Что он смирился. Что он готов.

Кавински видит: не смирился.

Слишком громко колотится его сердце, слишком тяжело дыхание, слишком холодны дрожащие пальцы. Единственное, что отделяет его от той самой грани отчаяния - полная уверенность в том, что во всём этом есть смысл. Он надеется, наверное, что жертва его не будет напрасной. Что его запомнят. Что он умрёт героем.

Он всегда таким был? - Винс не может вспомнить. Всегда ли за стёклами чёрных очков скрывалась вселенская печаль и глубокая, по-ночному сияющая аквамарином, синева? Кавински замечал только черноту. И жалеет теперь об этом, заглядывая в глаза напротив, не видя в них больше ничего, кроме двух гнетуще пустых омутов.

И вот теперь, сердце к сердцу, в сантиметре от жара чужих щёк, руками цепляясь за знакомую клетчатую ткань, он убеждается в том, насколько на самом деле был далёк. Всё время. Не понимал очевидное и пытался разглядеть в нём нечто такое... Что делало бы Лололошку более человечным, чем он сам. Чем все существа, почему-то зовущие себя людьми, неспособные при этом на поступки, которые мог совершить он.

Лололошка совершает сейчас один из худших, но грандиозных своих поступков - заставляет сердца других сжиматься от боли.

- Почему ты... Как ты... - Слова не находятся сами. - Что ты такого сделал?

Лололошка не меняется в лице, и это пугает. Он отвечает отрешённо:

- Предал Империю.

Кавински хочется смеяться. Чтобы в истерику. Вот так просто и глупо: тот ли это Дейв, которого Винс знал?

Следуя такой логике, можно предположить, что сдаться - самый действенный из способов выжить. Но Дейв так никогда не мыслил.

- И что?

Лололошка молчит.

- Я тоже её давно предал.

Кавински даже усмехается своим словам, с опаской косясь на окно. Сквозь него видно чёрный джип Инспектора - он там давно стоит. Стёкла у него тонированные, а обшивка из крепчайшей стали.

Лололошка всё ещё молчит.

- Что мешало тебе раскаяться? Ну, в том смысле, чтобы не допустить...

Лололошка вдруг вздрагивает. Его сердце делает кульбит.

- Тогда я бы вас предал, - говорит он.

- Не имеет значения. Что ты им сказал, а что нет - это ещё не предательство, - Кавински произносит на одном дыхании, и дыхание это дрожит в воздухе тревожными волнами. - Они не смогут заставить тебя изменить своим принципам, как бы не старались. Они просто... хотят заставить тебя думать, что смогут.

До Кавински вдруг доходит: это сработало. Они действительно...

- ...заставили так думать, - завершает Дейв.

Его голос - всё тише. Его глаза - всё печальнее. И будто бы выражают глубокую скорбь и сожаление. Не по отношению к себе, но к огромной утрате. «Жалейте живых».

Тешит мысль о собственном предательстве, и кажется, будто станешь свободнее, отвергнув Империю. Но Кавински давно убедился, что отвергнуть Империю - значит, отвергнуть жизнь. Всё. Всё, что было и всё, что будет. Перечеркнуть надежды. Потому что:

- Ты либо с ними, либо мёртв.

Лололошка кивает головой. Соглашается:

- Не хочу быть таким же.

«Как они» или «как ты» - звучит одинаково. Кавински до сих пор жив. Это уже говорит о многом. Он никогда не отрицал и не отрицает теперь того, что гораздо более слаб, чем ему хотелось бы думать. Империя, - приходит он к выводу. - даёт тебе иллюзию контроля над своей жизнью. Над своими мыслями. На самом же деле - она давно проникла внутрь каждого и ползает в мозгах, меняет сознание. Она знает, о чём ты думаешь. Она направляет. А как только мысли эти станут представлять опасность, как только ты посмеешь предположить, что наконец-то понял... Дальше Кавински не задумывается. Ему ещё хочется немного пожить.

- Ты не будешь, - переходит на шёпот, чтобы скрыть дрожь в голосе. Однако стереть тревогу с лица не получается. - Пока не сдашься. Они хотят заставить верить в то, что могут тебя сломать. И как только ты засомневаешься, они правда это сделают.

На губах его рождается горькая усмешка. Он говорит о себе, но не о Лололошке. Они не могли. Его - не могли. Он не такой. Не такой. Его воля слишком крепка, чтобы позволить усомниться в здравости своего рассудка.

Вообще, каждый житель Империи рано или поздно начинал сомневаться. Трава синяя, - скажи им. И они согласятся, решив, что всё время думали неправильно.

- Если находиться в зоне их досягаемости, - говорит Дейв. - тогда только.

- Ты не сможешь это остановить, - отвечает Кавински.

Сердце к сердцу - теперь они стучат в унисон.

Винс продолжает:

- Они контролируют сознание. Они постоянно следят. Даже сейчас они слышат этот разговор. Однако... мы с тобой ещё дышим - это значит, я пока не сказал ничего такого, что они бы стали отрицать.

И джип за окном согласно мигает фарами.

Неумолимо сменяются числа на циферблате, время бежит вперёд, и с каждой секундой возрастает тревога. Тот ли это страх неизбежного? Кавински помнит его - ощущение, будто внутри что-то надламывается и противно саднит, как свежий порез. Не столько чувство вины, сколько невозможность что-либо изменить.

В горле ком, и нечем дышать. Перед глазами - туманная сырость, и влага по щекам. Ты не чувствуешь себя вершителем судеб, - думал тогда Винс. - когда оказываешься вынужден пойти на убийство лучшего друга. Ведь тогда «убить или не убить?» - уже не вопрос морали, а выбор между предательством и предательством. Только в одном случае ты и себя предашь, а в ином уже кто-то другой будет задавать тот же вопрос в отношении тебя.

Принципы, - продолжает он теперь старую мысль. - иногда могут искажаться так, чтобы казалось, будто ты до сих пор им верен. Однако это будет самообман. Если ты со стадии «никого нельзя убивать» перейдёшь к «убивать можно только преступников», то рано или поздно придёшь к выводу, что смерти заслуживает каждый.

И хоть всё и оказалось дурацким спектаклем, порез был настолько глубоким, что не зажил до сих пор. И в этот самый момент, когда прощальные пять минут проходят с какой-то до невероятия стремительной скоростью, он снова кровоточит. И напоминает о том страхе. О сожалениях.

- Пора, - тихо-тихо шепчет Лололошка, и взгляд его пустотных глаз не выражает ни страха, ни сожалений. В нём читается какое-то изломанное и неправильное «прости». Уж не слабоумие ли это и отвага, когда он сам вспоминает о том, что вообще-то ожидает здесь смерти.

«Нет, - звучит внутренний голос. - Нет-нет-нет. Не сейчас. Ещё лучше - никогда. И никогда не поздно...»

- Вот этот феномен, - говорит Кавински, хватаясь за рукоятку оружия. - Я могу думать и хотеть сейчас всё, что угодно, но это никак не изменит реальность. Звучит логично, если не брать во внимание, что по первому слову Архонтов, ты можешь поверить в любую чушь.

Лололошка будто бы не понимает и смотрит виновато-печальными глазами. Тогда Винс подходит ближе и пытается объяснить:

- Реальность у нас внутри черепа. А если мысли насильно можно изменить, значит, реальность - тоже.

Лололошка медленно кивает и напрягается, когда пистолет снимают с предохранителя. Щелчок слышится оглушающе громким.

- И ещё. Они творят куда более ужасные вещи, чем то, что происходит сейчас. Я же... не настолько жесток только потому, что делаю это чужими руками. Хочешь знать, что чувствую я?

Лололошка опять кивает, и глаза его похожи на дуло пистолета - глубокие тоннели, откуда - мгновение! - свинцовая смерть.

- Я люблю тебя. И любовь, наверное, не столь важна, как понимание, но, - он замолкает на мгновение, смотря не в лицо собеседнику, но в окно - на чёрные стёкла машины. - понять я тебя не могу.

- Я, - начинает Лололошка, и голос его впервые предательски дрожит. Будто бы только сейчас чувство реальности накрывает его с головой. - лучше умру, чем стану одним из них.

- Почему?

- Потому что... Потому что важнее оставаться человеком. Мы всё равно победим, если останемся. Сияние тем и отличается от Империи, что ещё не утратило человечность.

Кавински улыбается кривой, неестественной улыбкой. Не может не улыбаться, не поражаясь; всё это - сюр. Замени, - думает он. - человека на шестерёнку, и не поменяется ничего. Только твоё отношение к миру.

Сияние же не засело в его сознании так же крепко, как Империя и её идеалы. Но Лололошка... Он почему-то умел запасть в сердце с первой встречи, с первых изречений о других идеалах, о каких Империя лишь глухо молчала. И он - светоч во тьме невежества. Но как бы не хотелось поверить, как бы не хотелось изменить хоть что-нибудь, с тем мерзким убеждением в своей голове Кавински не может справиться до сих пор: «Смерти заслуживает каждый. Каждый - предатель. Люди - шестерёнки».

И что любое проявление слабости влечёт за собой отчаяние.

Сначала ты перестаёшь воспринимать людей как субъекты - живые, но неодушевлённые, - а потом чувство вины, с годами копившееся где-то на подкорке сознания, вдруг хлынет наружу слезами. Это и есть слабость. Только слабость та, которую, дойдя до грани, уже не задушить. Высшая степень отчаяния.

И уж не слабость ли это, когда подрагивает оружие в руках? Кавински наставляет ствол на своего друга, Лололошку, того, кого по-настоящему всё это время любил; и не верит, что действительно это делает. Что-то внутри трескается, раскалывается...

Проявление слабости ведёт к сожалениям. А винить себя за бессилие ты будешь с ножом в спине, - выразился как-то раз Войд, и все его подчинённые с тех пор проводили бесконечные параллели со своей жизнью...

Винс тогда тоже кое-что понял. Когда ты теряешь всё, когда терять уже нечего, когда хоть какую-то ценность имеют лишь несколько сантиметров внутри черепа, тогда ты можешь дать слабину. Ведь бороться больше не за что. И тогда отчаяние станет освобождением.

Выстрел слышится как взрыв. Громко. Оглушающе. Выбивающе из колеи. Совсем.

На лице Лололошки застывает мгновение последнего ужаса - сильнейшего. И понимание.

В этот момент нужно просто дойти до грани. До грани отчаяния. Чтобы ощутить эту свободу в полной мере, утратив всякие надежды. Чтобы больше не чувствовать, как ломаются кости, как трескается что-то внутри, и надламывается хребет. Чтобы вообще больше ничего не чувствовать.

Никогда.

И кровь брызжет на пол.

Мёртвые глаза глядят в пустоту. Его сине-чёрные глаза.

Если в первый раз это оказалось глупой постановкой, то теперь всё совершенно реально. Может быть, даже реальнее, чем была вся жизнь. Смерть куда реальнее. И никаких больше счастливых воссоединений.

Это конец. Правда конец.

...

Если бы он так отчётливо не слышал биение своего сердца, то решил бы, что сам давно мертвец. С до того холодной пустотой где-то в грудной клетке, что сердце это прогнило до почерневших тканей, но бьётся до сих пор в агонии.

Если у него получилось, если достигнута грань...

Винс не понимает, почему - так? Почему вдруг резко стало всё равно? Отчаяние не приближает к равнодушию, только к полному и безоговорочному крушению. Всего: надежд, любви и прочих радостей жизни. Но нельзя же дойти то того состояния, чтобы без эмоций смотреть на труп лучшего друга? В конце концов даже у наблюдателей есть сердце... Наверное.

Он не слышит, как открывается дверь. Не чувствует свежий уличный воздух. Но больше перед глазами не стоит картинка пустотных мёртвых глаз, больше нет запаха крови. Но есть чёрный джип. Чёрные стёкла. Чёрная дверь. Чёрный салон внутри. И чёрный сапог ступает на землю. Чёрный плащ вьётся у ног. Инспектор выходит из машины и сверкает грозно глазами - фиолетовыми.

Его шаги тяжёлые, размеренные, отдающие позвякиванием металла. Его взгляд холодный, как дыра в груди, и безразличный, как звенящая сталь. И голос его звучит насмешливо:

- Это не было его последней волей. На самом деле он попросил доставить его пет-ассистента в поселение. Уж не знаю почему, но о роботе он беспокоился больше, чем о себе.

Это не было последней волей - так что же это тогда было? Кавински спрашивает, и голос - с надрывными нотками:

- И почему тогда я?

Войд молчит мгновение, а потом уголки его губ медленно ползут вверх.

- Потому что это твоя работа. Сколько от неё не бегай, бывших наблюдателей не бывает.

И вот - опять ком в горле, снова нечем дышать. Противно щиплет в уголках глаз, свербит внутри, там, где всё разрастается чёрная дыра. И опять вопрос: отчего?

Если стало всё равно, если грань...

Ты не чувствуешь себя вершителем судеб, когда смирение - конец твоих сожалений. Полное подчинение. Полная несвобода. А может, напротив, смирение - шаг на пути к освобождению?

И влага скапливается под нижним веком. И течёт по щеке - незаметно.

- Можешь плакать, если осталось о чём, - говорит Инспектор.

Отчаяние опасно граничит с безумием. И Кавински - на грани. Где-то посередине; других вариантов нет. Рано или поздно всё рухнет, и сколько баррикады не строй, ты не сможешь это остановить.

«Ты не сможешь это остановить,» - вторит сам себе Винс. «Я лучше умру, чем...» - отзывается тихий голос Лололошки.

А он - нет. Он не готов, что б его, умирать! Отсюда и гибкие принципы. Если у Лололошки оно: «Я лучше умру, чем...», то у Кавински: «Я не умру при условии, что...»

Условия всегда разные. Иногда следует признать в себе монстра, а иногда - беспомощность.

Инспектор же продолжает:

- Но ведь не осталось. Совершенства достичь нынче очень просто, если заблокировать эмоции, отсечь всё лишнее. Освободиться от оков моральных норм, если поэтично выражаться. Достать до грани безумия.

До грани? Разве Кавински не сам выдумал себе эту «грань», чтобы дойти до точки невозврата, отчаяния, полного и сокрушающего безумия, если угодно - депрессии; было не так больно? Почему Инспектор говорит о безумии, будто оно в порядке вещей?

Так он и понял, в чём заключается сила имперского строя. Всё-таки, как ни крути, ты не можешь контролировать свои мысли. Никак. Они всегда знают, о чём ты думаешь. Они думают за тебя.

Нет свободы. Даже свободы мысли.

- И ты пересёк эту границу - границу морали. Поздравляю. Ничто тебя больше не сдерживает. - Войд улыбается. Мерзкой, холодной ухмылкой подлеца. Он знает, что даже в состоянии тотальной безысходности, в момент, когда внутри переломилось всё - и насовсем; Винс ничего не сделает.

Так на сознание влияет Империя, так она сдерживает... Ты не можешь ей противиться, потому что веришь. Веришь в неё. Веришь в то, что она способна тебя сломать. И она ломает - по кусочку, аккуратно, расшатывает, раскачивает, иссушает... И в один миг - конец. Уверенность в государстве больше никогда не поддастся сомнению. Ты в это веришь, даже если осознаёшь, что это - ложь. Даже если эту ложь придумали у тебя на глазах. Даже если ты сам её придумал - ты веришь. Потому что больше не во что. Потому что выбора нет.

От этих слов становится только хуже. Обиднее. Но чувство... не то чтобы совесть, но тяжёлый груз вины... Когда ты убиваешь собственными руками ту самую альтернативную реальность, ты убиваешь надежды.

Винс запрокидывает голову наверх, и сквозь цветные стекляшки небо кажется ярче обычного. Слёзы не отступают, но застилают взгляд. Небо голубое, расплывчатое, и крыши высоток покачиваются сквозь воду, как на волнах. Хочется смеяться. Больше над собой и над тем, что серое небо почему-то вдруг стало по-детски ярким.

И всё - сюр. Потому что смерти заслуживает каждый, а каждый - предатель. Люди - шестерёнки, и в этом их трагедия.

Кавински кажется, что он окончательно сходит с ума. Однако может быть, что грань... не столько достигнута, сколько перестала быть целью. И больше нет отчаяния, его заменили подчинение и смирение. А смирение - шаг...

Войд только усмехается. На секунду, но вполне удовлетворённо.

Это не конец. Только начало.