Экстра 41.
На телефоне У Ёна высветились два пропущенных вызова от Дохёна. Он понимал, что нужно ответить, но лишь молча смотрел на вибрирующий экран. Это было не из-за злости, а скорее из-за того, что он просто не знал, что сказать.
Картина, которую он увидел ранее, не покидала его головы. То, как Дохён взял телефон, что-то ввел, а потом та искренняя, сияющая улыбка студента.
Очевидно, что он дал ему свой номер. Но У Ён также знал, что не должен был так остро это воспринимать. На таких спецкурсах иногда преподаватели открыто делились контактами. Сам факт, что Дохён ограничился электронной почтой, уже был чем-то необычным.
«Да, наверное, это просто...»
– ...Обязательно? – пробормотал он себе под нос, и раздражение накрыло его новой волной.
Укрывая голову капюшоном толстовки, У Ён опустил взгляд вниз. Ему не хватало решимости просто пойти домой, поэтому он бесцельно бродил по университету, пока не оказался на скамейке в центре территории. Это было то самое место, где он как-то раз сидел, когда съел гамбургер и почувствовал себя плохо.
«Тогда мне так хотелось увидеть учителя...»
И сейчас он хотел его увидеть, но чувства были куда сложнее. Хотелось, чтобы Дохён пришел и обнял его. Но в то же время он не был уверен, хочет ли говорить с ним, а гнев и обида только усиливались.
– Черт, как это раздражает... – пробормотал он, подтянув колени к груди и опустив голову на них. Его поза была настолько сгорбленной, что, если бы Сон Гю был рядом, он бы наверняка засмеялся и назвал его личинкой. Но Сон Гю ушел в армию, и некому было подшучивать над ним.
У Ён закрыл глаза и глубоко вдохнул. «Всего пять минут. Соберись, потом позвонишь».
Однако телефон вновь завибрировал в руке.
У Ён покачал головой. Как же так, Дохён всегда звонил в идеальное время. Если есть бог времени, он явно на его стороне.
С трудом выдохнув, У Ён поднял взгляд. Это был третий звонок, и игнорировать его дальше было бы слишком жестоко. К тому же, он изначально не собирался вести себя так упрямо.
Нажав на кнопку вызова, он поднес телефон к уху. В ответ тишина. Несколько секунд слышались только шорохи, прежде чем мягкий, успокаивающий голос произнес его имя:
– Ён-а.
Это был он. Тот, кто всегда говорил так спокойно, так нежно. Тот, кто смотрел на него прямо, без тени сомнения.
– Ты где?
– Я... – У Ён почувствовал, как ком подкатывает к горлу. Он попытался ответить, но голос не слушался. Сделав глоток воздуха, он опустил взгляд и, опершись подбородком на колени, наконец, прошептал:
– Сижу на скамейке.
– На скамейке?
– Да, перед корпусом гуманитарных наук...
– Понял. Скоро буду.
Дохён даже не спросил, почему он там. Он просто спокойно ответил и повесил трубку. Его голос был все таким же размеренным, но в нем чувствовалась едва заметная спешка.
Ожидание оказалось недолгим. У Ён задумчиво смотрел на стрелки часов, пытаясь отвлечься, но не прошло и пяти минут с тех пор, как он решил собраться с мыслями. Вдалеке послышались шаги.
Звать его не было нужды. И Дохён, и У Ён узнали друг друга сразу, а их выражения лиц изменились, как только взгляды встретились.
Дохёну, видимо, стало жарко, пока он шел, и снял пиджак, оставшись в одной рубашке. Он торопливо расстегнул галстук и ускорил шаг, пока не остановился прямо перед У Ёном. Наклонившись, он уперся руками в колени, чтобы оказаться на одном уровне с ним.
– Парень, который подошел ко мне, альфа.
У Ён широко распахнул глаза от неожиданности.
Дохён, моргнув мягкими глазами, продолжил спокойным тоном:
– Он не из-за симпатии попросил мой номер. У него вообще не было каких-то личных намерений. Он сказал, что будет проходить стажировку в нашей компании, так что мне пришлось дать номер.
– ...Α.
Похоже, Дохён прекрасно осознавал, почему У Ён ушел с лекции, почему теперь сидел на этой скамейке и почему игнорировал его звонки. Его проницательность всегда удивляла.
– Можешь проверять все мои звонки и сообщения, если хочешь. Я сделаю все, чтобы ты ни о чем не беспокоился.
Это были слова, которые невозможно было не принять всерьез. У Ён и так знал, что Дохён тот человек, который позволит себе что-то лишнее. Логика убедила его, а напряженное сердце немного расслабилось.
Но все же из уст У Ёна неожиданно сорвалось капризное возражение.
– ...А как ты можешь быть уверен, что у него нет симпатии?
Он говорил не столько с претензией, сколько с легким упреком.
Дохён, смягчив лицо, подождал продолжения.
У Ён опустил голову, но вскоре поднял взгляд и посмотрел на него украдкой.
– Тогда и мне можно давать свой номер?
Дохён промолчал, но У Ён, видя его реакцию, продолжил:
– Если это парень... и омега... мне можно дать номер?
Хотя связь между альфами и омегами была привычным явлением, в современном обществе границы становились все более размытыми.
Среди тех, кто проявлял интерес к Дохёну, были не только омеги и беты.
– Нет, – коротко ответил Дохён, серьезно покачав головой.
Смотря на У Ёна прямым взглядом, он повторил его слова:
– Как ты можешь знать, есть у него симпатия или нет? Если кто-то просит номер с первой встречи, это уже личное.
У Ён моргнул. Разве он только что не сказал, что у того парня никаких личных намерений не было?
– А я могу понять по виду.
Дохён усмехнулся, но это была не насмешка, а скорее реакция на то, как смешно звучали слова У Ёна. Проведя рукой по волосам, он выпрямился и ответил уверенно:
– Все равно нельзя. С чего бы тебе вообще раздавать свой номер?
У Ён почувствовал, как его охватывает негодование. Разве это честно, что он дал номер, а У Ёну нельзя?
– Может, и понадобится.
– И зачем это тебе может понадобиться?
– Ну... я тоже могу когда-нибудь провести лекцию...
Как же это было по-детски – придираться к таким мелочам. В конце концов, его номер телефона и так знали все, кто был в их клубе. Эти разговоры ни к чему не вели, и пользы от них не было никому.
– А почему тебе можно, а мне нельзя?
– Потому что я умею отказывать.
– Я тоже умею. Я ни разу никому не давал свой номер.
«Но ведь ты сегодня его дал», хотел добавить он, глядя на Дохёна с упреком. Раздражение, которое вроде бы утихло, снова поднялось, раздуваемое обидой.
– И я, в отличие от тебя, не хожу и всем не улыбаюсь.
Дохён замер, будто бы слова застряли у него в горле. Затем он выдавил слабую, но слегка болезненную улыбку. Его голос стал сухим, когда он, наконец, ответил:
– Тогда почему ты сделал так с ним?
– Что? – не понял У Ён, недоуменно моргнув.
О чем он вообще говорит? У Ён был сбит с толку, а Дохён, чуть повысив голос, произнес:
– Ты знал, что он к тебе неравнодушен, и все, равно...
Но он не договорил. Его лицо исказилось от осознания сказанного, и, прикрыв рот рукой, он отвернулся.
– ...Забудь.
У Ён смотрел на него молча, но это молчание только усиливало нарастающее внутри беспокойство.
– Извини, это была ошибка.
Эти слова стали последней каплей. Что-то внутри У Ёна, едва ощутимое, но все же присутствующее уже долгое время, внезапно взорвалось. Все те чувства, которые он сдерживал, будто волной обрушились на него.
– Что значит «забудь»?
Когда-то Джина, сестра Дохёна, говорила, что ее раздражает, как ее старший брат постоянно извиняется. Она называла это не заботой, а попыткой поставить невидимую границу, сделать вид, что проблемы не существует. Это не доброта, это равнодушие.
И теперь У Ён чувствовал то же самое. Дохён, с которым он всегда мог быть откровенен, начинал отдаляться. Эта странная, мучительная дистанция становилась все заметнее. Особенно сейчас, когда он, будто проглотив слова, отказался продолжать начатый разговор.
– Почему ты так себя ведешь в последнее время?
Дохён вздрогнул, его глаза дрогнули от неожиданности. У Ён отвел взгляд, не желая встречаться с ним глазами, и продолжил говорить почти шепотом:
– Ты сам всегда говорил, что нельзя держать все в себе, иначе это станет только хуже. Почему же теперь ты так делаешь? Ты же сам говорил, что если есть что сказать, не надо это скрывать.
Это было давно, когда они только начали встречаться. В тот день, когда они продавали сахарную вату на фестивале, Дохён объяснил ему, что можно выражать свои чувства, даже ревность. И добавил, что особенно У Ёну это позволено.
– Ты злишься на меня, но почему тогда ничего не говоришь?
– Я не злюсь... – начал Дохён, медленно подбирая слова.
Он выглядел так, будто ему тяжело говорить. После долгого молчания, вздохнув, он наконец прошептал:
– Потому что я не хочу сердиться.
Эти слова прозвучали так просто, но в них читалась вся его сдержанность.