2
— Эй! Ну ты че? — ее тормошат за плечо, похлопывают по лицу.
Лея разлепляет глаза и первым делом видит Вову и Маратика. Те склоняются над ней. Марат все так же что-то жует, а Вова хмурится и расслабляется, выдыхает, как только девушка глаза открывает.
— Зашуганная какая-то, — заключает Маратик.
Лея трясет головой, руками упирается в диван, на который ее положили, выпрямляется, потирает глаза. Вова протягивает ей стакан воды, Лея неуверенно принимает, бормочет:
— Спасибо.
— Напугала, блин, — Вова садится на стул напротив, а Маратик опускается на ковер, доедает бублик. — Не кроши, пылесосить потом опять Диляра будет?
— Да не крошу я, — и плюется крошками, собирает с красной олимпийки, тянет в рот.
Лея оставляет пустой стакан в руках, молча осматривает уютную гостиную. Богато. Хорошо. За шкафчиками дорогой сервиз, фотографии, медали, игрушки, фигурки, а дальше пианино. Вова похлопывает себя по груди, снимает рубашку и остается в одной тельняшке, укладывает локти на коленях, смотрит на Лею. А та уже не боится — так, побаивается и осторожничает. Убивать ее, видимо, не будут.
— Ну, Лея Матурина, рассказывай. Кто такая, чем занимаешься. По порядку.
Маратик любопытно голову задирает, приготавливается слушать. Лея прокашливается, поправляет волосы.
— Работаю.
— Кем?
— Папа плотник, а я в мастерской ему помогаю. Продаю там всякое деревянное, расписываю, — тихо.
— Мальчишки бегают?
— Куда? — Лея хлопает глазами.
— Куда-куда? За тобой бегают? Или раз батя отпустил со мной, ты ничейная, — Вова щурится. — Девчонка ты симпатичная, а район так себе, понимаешь? — как бы оправдывает свои слова.
— Я не ничейная. Чейная. Папа у меня. И мастерская, — медленно говорит. — И вообще я тут жить не хочу.
— А че хочешь?
— В Москву хочу.
— Да подожди ты, — Вова откидывается на спинку стула, Маратик неприлично облизывает пальцы. — Только породнились, а ты уже сбегаешь.
— Я всегда сестру хотел, — вдруг выдает Маратик. — Только младшую.
— Тц, что есть, то есть, умник. И вообще это моя сестра, ты ей так-то никто, — разворачивается к младшему. А Марат обиженно куксится.
— В смысле? Ты же мой брат, она твоя сестра, ну значит и моя. Чего? — смотрит на улыбающегося брата. — Че ты ржешь? Ты и так видик забрал, — Вова тянет руку к Маратику, хватает за уши, тот ойкает, пытается выбраться из хватки.
— А можно мне домой? — прерывает ребят Лея. — Папа будет волноваться.
Вова выпрямляется, а Маратик его вдогонку по рукам шлепает, уши потирает.
— Можно, конечно. Только, как там тебя батек называл, Лешка, ты папе-то расскажи все. Объясни. И чтоб без вранья, а то я твои выкрутасы слышал. И завтра, и послезавтра, и вообще. Жди меня.
— И меня, — перебивает Маратик.
— Ты учись, балбес. И не перебивай старший, че за моду взял. В общем, — хлопает себя по коленям, поднимается. — Родня теперь. Мы своим тоже расскажем, познакомим, как время будет. Давай, — протягивает руку.
Лея поднимается, вытирает руки о фартук, смотрит сначала на Маратика, потом на Вову и на его протянутую ладонь. Лешка видит себя будто бы со стороны, вот сейчас что-то, что-то меняется. Этот усатый парень, чумазый мальчишка, стоят, сидят, смотрят. Незнакомые, но почему-то располагающие к себе. Лея вбирает грудью побольше воздуха и руку парня пожимает. Тот улыбается.
— Ну все, пойдем, провожу, — Вова кивает на дверь, надевает рубашку.
— Я с вами! — встает Маратик.
— Дома сиди, обалдуй. Уроки учи, задолбался от отца выслушивать.
— Тогда завтра! — кричит вдогонку.
— Ага, разбежался, — говорит себе под нос Вова, помогая Лее надеть пальто. — Шапка где?
Лея ощупывает голову.
— Забыла.
— Маратика наденешь, — берет синюю шапку, аккуратно натягивает Лее на голову.
А Лея возвращается домой, закрывает дверь и прислоняется, не может успокоить свое сердцебиение. Темная квартира, запах еды, звуки телевизора — все кажется таким новым. А в голове лишь мысль — брат. Лея даже шепчет это слово, пробует, как оно звучит, чувствует, как что-то переворачивается внутри, а улыбка, искренняя, настоящая, предательски появляется на румяном от холода лице. Лея скатывается по двери вниз, закрывает горячее лицо руками, а после сжимается, прижимает колени к груди и стучит ногами по полу, пищит то ли от радости, то ли от того, что ничего не понимает. Понимает лишь то, что теперь все изменится. Теперь она не одна.
— Чего? — отец застывает, так и не поднеся банку пива ко рту. — Чего? — громче.
А Лея щебечет, рассказывает, активно руками размахивает, успокаивает отца, фотографии показывает, что Вова на следующий день принес. И вот в какой-то момент Вова оказывается у них на кухне, жует макароны, слушает батькины истории про жену, про армию, про работу. Лешка чай наливает, ставит перед... братом, а тот только голову поднимает, улыбается ей и по голове треплет. А у Леи никогда не было такого, чтобы кто-то делал это так. Без желания забраться к ней в трусы или внимания ее заполучить, а просто потому что захотелось. И движение такое привычное, родное.
Вова заходит всю неделю и даже на следующей, и после, и после. Маратика с собой тащит. Маратик все не затыкается, че-то болтает, прыгает, хватает вещи Леи, рассматривает. Лея смеется. Когда в дверь звонят, она бежит открывать, улыбаясь. На работе показывает мальчишкам, как дерево резать, те хмуро наблюдают за движениями девушки, кивают, а потом ломают стол. Лея встает посреди мастерской, руки на груди складывает, невозмутимо спрашивает:
— Ебанаты?
Вова только брови удивленно вскидывает.
— Это че? Матюкаемся? Че сказала?
— Я этот стол, знаешь, сколько делала? Я сейчас эту палку, — поднимает с пола. — Кому-то в жопу засуну.
— А ну иди сюда, материться вздумала. Угрожает! Марат, ты научил? Иди сюда, кому сказал!
— Че сразу я? — возмущается Маратик, приседает к сломанному столу, подносит кисточку и продолжает, как ни в чем не бывало, рисовать машинки, пока сзади Лея убегает от Вовы, кричит что-то, отвечает. Вова уклоняется от летящих в него вещей, хватает сестру, щекочет, Лея пищит, язык показывает.
Лея, конечно, не посмела бы так разговаривать с другими мальчиками. Она всегда осторожничала, но тут обнаружила, что строить из себя что-то не надо. Если плохое настроение, Маратика она пошлет, хорошее — обнимет, защекочет, а Вова головой покачает, начнет их разнимать, ворчать себе под нос. Дома у них Лешка практически прописалась. Диляра расцеловывает ее, когда девушка заходит, чайник ставит, сладости несет, а батек обнимает Лею крепко-крепко, всучит какое-нибудь платье заграничное, начнет про высшее образование затирать так, что и слово вставить невозможно.
— Спелись, блин, — гремит Вова, ухватывая брата и сестру за уши. — Че курим? Марат! Ты заразу принес?
— Не я! — почти пищит. — Это она, — тычет в Лею пальцем.
— Стукач! — Лея пытается ухватить Марата за волосы, пока Вова их удерживает.
— Маратик, а че стучим? Не понял сейчас. Ты все к пацанам пришиться хочешь, так там за такое, — понижает голос, — по ебалу прописывают.
— А че ты на меня сразу? Да убери ты от меня руки! — кричит на Лею.
— Я вам щас такое устрою. Маргиналы малолетние.
— Мне девятнадцать. Будет, — возражает Лея, ухо потирает, а Вова ей подзатыльник дает.
— А все такая же дура. Вот отцу твоему расскажу, че он скажет?
Маратик Лею из мастерской встречает, когда Вова не может. Деревяшки заберет, девушку под руку возьмет, начнет болтать о школе, о пацанских делах брата, а Лея слушает, что-то отвечает, смеется. И машины проезжающие мимо не пугают, и горбиться не нужно, бабку из себя строить тоже, поэтому Лея идет прямо, а Маратик ловит себя на том, что зло зыркает ушлым прохожим, когда те на Лешку смотрят.
Лея Маратика встретит из школы, а тот гордо идет, плечи расправил, руки в карманы, чтоб все заметили, какая девушка его встречает. Лее стоит только улыбнуться школьникам, как те перешептываются, краснеют, а Марат ее одергивает.
— Че лыбишься?
— А нельзя? — Лея оглядывается и машет мальчишкам, те сбиваются в кучку, машут в ответ.
— Да не маши ты им, — берет сестру за руку. — Бегать же начнут.
— Побегают и успокоятся, — пожимает плечами Лея и чмокает Марата в щеку. — У меня же вы с Вовкой, — и идет вперед, пока Маратик застывает на дороге, держится за лицо и улыбается. Радуется.
Вова не всегда дома бывает. Раньше Маратику скучно было, а теперь тащится к Лее, в мастерскую, ставит пластинку Миража, помогает, задирается. А Лея отвлекается от рисунка, тычет в лицо Марату альбомом, где нарисована перекошенная моська брата.
— Че за урод? — щурится Маратик.
— Не узнаешь? Зовут Суворов Марат.
И Марат как набросится на сестру, так ее батька в кресле подпрыгнет, проснется и пробормочет несвязанное:
— Идиоты, че устроили, — и снова заснет.
Иногда Вова, подходя к дому Леи, заметит чушпана какого-нибудь с цветами. Стоит, кричит в знакомые окна, Лею зовет. А Лея высунется только в тот момент, когда чушпан убегает от Вовы, что легко по лицу ему съездит. Вова букетик поднимает, голову задирает и улыбается. Лея улыбнется, выбежит в ночнушке и шубе к брату, засмеется, закружится. Цветы окажутся в снегу. А Лея в объятиях Вовы. Счастливая и спокойная.
Так прошел год. Летом Лея с братьями отправилась на Волгу. Палатки поставили, шашлыков нажарили, песни под гитару пели у костра. И любили, любили, любили. Любили и ссориться, и мириться. Лешка все не могла смириться с пресловутым Вовиным — пацаны не извиняются. Но Вова вместо слов сестру обнимал, утешал, музыку включал, кривлялся. А Лея впервые задумалась о том, что деньги отложенные на Москву можно и на подарки братьям потратить, не жалко. Зачем ей Москва? Она и здесь хорошо живет.
Наверное.
— Рот закрыл! — кричит Вова, руками размахивает. Лея жмурится, а Марат стойко выдерживает, прямо смотрит. — Никаких пацанов, понял?
— Я все равно пришьюсь, — отвечает Марат. — Думаешь, ты один с пацанами хочешь? Надоело чушпаном быть.
Вова руки в боки, голову опускает, устало вздыхает, молчит.
— Хорошо, — наконец говорит. — Завтра пойдешь со мной. Представлять тебя не надо. И так знают все. Пришьешься.
Лицо Марата светлеет, а Лея хмурится, руки сжимает.
— Только без выкрутасов.
Маратик улыбается, разворачивается, выдает какой-то победный танец, а Вова усмехается, качает головой. Марат выпрямляется, радостно спрашивает:
— Лейка, пойдешь?
Лея поднимает голову.
— Куда ты ее тащить собрался? Совсем мозгов не осталось? Может, ты инвалид?
— Так, ты сам говорил, что представить ее надо, — возмущается Маратик.
— Я им сказал, — четко произносит Вова. — И этого достаточно. А ты уже научись старших слушать. Бездарь. Ты Лешку вообще спросил хочет ли она?
Маратик садится к Лее, чуть подпрыгивает на кровати.
— Ну, хочешь? Пойдем, пойдем, пойдем! Увидишь, как я их.
Лея взглядом братьев обводит, встает к Вове, тот треплет ее по голове.
— Не хочу, — только говорит Лея. — Мне это ваше пацанское. Не надо.
— Умничка, — Вова целует Лею в затылок, приобнимает за плечи. — Понял, чахоточный?
— Понял, чахоточный? — передразнивает. Вова замахивается, а Марат обиженно смотрит на Лешку, отворачивается.
А Лешке все равно, что там думает Марат. Почти все равно. Она придет к себе в мастерскую одна, сядет за работу, всунет сигарету в рот — Вова с мелким у пацанов — и закурит, очки натянет на нос и заставит себя не думать о том, где сейчас братья. За Вову Лея не переживает, а вот за Маратика — очень.
— Блять, — шипит Лея, когда дерево под лезвием уходит в сторону.
— А кто это там матюкается? — раздается мужской голос.
Лея подскакивает, щурится, но за очками в опилках ничего не видно. Лея снимает перчатки, быстро уводит иголку с пленки — музыку выключает и очки снимает, протирает потное лицо. В дверях стоит мужчина, улыбается так, с какой-то то ли претензией, то ли мыслью нехорошей, распахивает кожаный плащ, хлопает в ладоши, потирает руки и шапку меховую снимает, по-хозяйски кидает на стол.
— Здрасте, дядя, — Лея улыбается, а сама мельком на часы поглядывает. Засиделась, одиннадцать часов. — Вы за заказом?
— Может быть, — осматривает большую мастерскую, трогает рукой повисшую на потолке лампочку, качает. — Ты одна?
Лея только шире улыбается, рукой за спиной нащупывает что-то твердое. А мужчина на нее взгляд переводит и тоже улыбается — неприлично широко.
— Да расслабься, солнце. Я столешник заказать. Насиловать никого не планировал.
— Правда? — Лея почти правдоподобно удивляется, но руку с железяки не убирает. — Магазин наверху, тут мастерская. Вы, наверное, заблудились? — вежливо.
Мужчина встает перед ней, смотрит что-то. А Лея поправляет лямку рабочего синего комбинезона, думает лишь о том, что Вова и Маратик далеко, а здесь никого кроме нее нет. Подвал. Кричи — не услышат.
— Заблудился ли я, — повторяет будто бы для себя. — Ты меня прогнать хочешь?
— Что вы, дядь. Садитесь, посидите. Какой, говорите, стол вам нужен?
Мужчина двигает стул, тот скребется ножками по полу, и ставит перед Леей, садится спинкой вперед, смотрит на девушку, молчит.
— Чья будешь?
— Муж у меня, — поправляет волосы. — Доктор. И детки.
— Детки? — брови вскидывает. — Да ты что. Большие уже?
— Что вы, дядь, маленькие совсем. Одному только год исполнился, другому три.
Мужчина рукой подпирает лицо.
— Ой-ой, а как звать? У тебя там сейчас полено упадет, — кивает на стол.
Лея разворачивается, незаметно прячет металлический инструмент в карман, хватает полено, жмурится и продолжает так же мило говорить:
— Петя и Ванечка. Сорванцы такие, вы бы знали. А вы стол все-таки, — разворачивается и замолкает.
Она совсем не услышала, как мужчина поднялся и встал за ее спиной. Из кармана ее железку тянет, рассматривает. Лея вжимается в стол, хватается за края руками, почти перестает улыбаться.
— Дядь, вы чего?
— Что ты этим хотела сделать? — перекладывает из руки в руку инструмент. — Ударить?
— Вы что? Конечно, нет, — заканчивает чуть тише, голос предательски подрагивает.
— Врушка, — мужчина переводит на нее взгляд. — И как, Васька уже ходит?
— Васька? Д-да, не догнать. То тут, то там, — нервно смеется.
— Или Ванька? — ловит на вранье.
Лея глаза закрывает, глубоко дышит. Мужчина цокает, качает головой.
— Так, так, так, — вздыхает. — Плохое у вас тут обслуживание. Сказки неправильные рассказывают. Имя, — уже без усмешки говорит, нет, практически приказывает мужчина.
— Ле... Лена, — на выдохе.
— Ленка, глаза открой. Давай-давай.
Лея глаза открывает, снова улыбается.
— День рабочий кончился. Домой надо, дядь. Вас тоже небось родные ждут.
— О как заговорила. Может, тогда ты мне на ночь сказку расскажешь? Колыбельную споешь.
— Петь не умею, — отрезает, уже не улыбается, все еще пытается что-то нащупать, но мужчина ее руку перехватывает.
— Научим. Знаешь, что за вранье можно получить?
— Комплимент? — хамит.
Мужчина руки расставляет по обе стороны от Леи, закрывая ей пути отступления. Голову опускает. Звучит глухой смешок. А Лее не до смеха.
— Пойдем, — хватает за локоть, ведет к выходу. Лея останавливается, мужчина оборачивается. А Лея его за руку берет, гладит.
— Может, тогда здесь поговорим? Зачем куда-то идти? — обманчиво мягко начинает девушка. Мужчина на ее руки смотрит.
— Думаешь?
— Конечно, — голову поднимает, смотрит мужчине прямо в глаза. А тот щурится, разглядывает. Даже за всеми этими опилками видно — симпатичная. Лохматая, перемазанная, в каком-то нелепом комбинезоне. Девчонка.
— Ну раз, — мужчина не договаривает, Лея неумело бьет его коленом куда-то в живот, хотя целилась явно ниже, и бежит к выходу. Мужчина ее руками ухватывает сзади, Лея дергается.
— Отпусти! Пусти, блять, — мотает головой.
— Ой, а рот-то поганый, — приговаривает мужчина, несет брыкающуюся Лею к выходу, дверь открывает, но Лея цепляется за проем.
— Мой муж военный! Он тебе... — охает, когда мужчина ее руки сдергивает, на плечо укладывает.
— Военный? Солнце, был же врачом, — выносит на улицу.
— Мой брат-
— Помолчи, — впихивает в машину на задние сидения. Лея тут же тянется к ручке, дергает ее, пока мужчина обходит машину.
— Закрыто, — раздается сбоку.
Лея поворачивается. Рядом сидит парень, ушастый такой, широкий, в смешной шапке, не до конца натянутой. Лея часто дышит, выплевывает волосы, попадающие в рот, испуганно смотрит на парня. Мужчина садится за руль.
— Кащей, это че такое? Вроде за столом шел, — обращается к мужчине парень.
— Подождет стол. Выбесила меня, — заводит машину, руль поворачивает. — Ниче, сейчас воспитаем.
— Так мы же на дискач, нет? Блять, ты че? — вскрикивает парень. А Лея успела подцепить гвоздик у окна и открыть дверь. Парень ее за руки хватает, дверь закрывает. Лея сдается, откидывается на спинку, парень ее рук не отпускает.
— Мальчики, — пытается отдышаться. — Вы очень хорошие, правда. Но я домой хочу. Там мама плакать будет. Бабушка у меня больная. Дедушка... Без ног, глухой. Я у них одна.
— Кащей, может отпустим? — парень смотрит на старшего. — Нехорошо получается.
— Слушай ее больше, — заглядывает в зеркало. — И у кошки болит, и у собачки болит. Вот чешет.
Лея глаза закрывает.
— Я больная.
— Да я вижу, — бросает Кащей, выруливает.
— Раком. Умру скоро.
— Кащей, — повторяет парень.
А Кащей посмеивается.
Иман Юсупович привычно посапывает в кресле, напротив играет телевизор. Марат осторожно подходит к мужчине, трогает того за плечо. Мужчина дергается, роняет банку пива, глаза разлепляет.
— Иман Юсупович, а Лешка где? В магазин ушла? — Марат нагибается. Мужчина выпрямляется, почесывает живот, зевает и осматривается. Вокруг бутылки. — Ее в мастерской нет. И в комнате тоже.
— Неубрано, — говорит мужчина, будто бы для себя. — Как нет? — тут же просыпается.
— Она не заходила?
— Нет, а вы чего, не встретили ее?
Марат отклоняется и тут же уходит, выбегает из квартиры, оставляя ошарашенного мужчину. Марат бежит к брату, чтобы через отдышку произнести:
— Лешка пропала.