1
Лея умела разговаривать. И не просто говорить, а чесать языком так, что директор школы никогда бы не поверил, что это именно она расписала стену в туалете окурками. Виновных нашли быстро, просто Лее так и не досталось. Еще в детском садике, когда к ней лезли мальчишки, она вместо тумаков раздавала поцелуи, улыбалась так широко-широко. Ямочки, веснушки, вздернутый носик. Ни один мальчишка бы не стал руку поднимать. Не на нее уж точно, а вот на друг друга пожалуйста. И вот Лея в свои шесть лет сидит на скамейке, жует врученную ей каким-то мальчуганом конфету и смотрит, как малышня за нее дерется.
Маму Лея запомнила молодой, красивой. Та заплетала ей волосы, нашептывала что-то, песни пела, никогда не ругалась. Папа, конечно, был другим. И ругался, и пил, и курил, но дочку любил и любит. Он как голос на нее поднимет за беспорядок отругать, а она на шею к папке бросится и все — папка в слезы, извиняется, что только подумал о плохом. Как-то все копилось и копилось, батя руки в боки, не выдержал:
— Мне из школы все звонют и звонют. Ты че прогуливаешь, а?
Лея покорно садится на диван, голову опускает.
— Папуль, ты вот все ходишь в одних подштанниках. А я копейку заработать решила, — достает смятые бумажки. — Не надо было, наверное.
— Люшь, ну ты... Не надо было, конечно, чего ты, — потирает затылок. — И в слезы тоже мне, иди сюда. Вся в мать, вся в мать.
Будь отец чуть менее простодушным, смекнул бы, что за нос его водят уже лет так шестнадцать. И догадаться никогда не догадается, что деньги от таких же простодушных дураков, что Лее пытаются понравиться. А она только улыбается, пока на нее смотрят, шлет воздушные поцелуи, взглядом так, как учила мама — в угол, на нос, на предмет. И все, он тут, в ловушке. В кармане лишние пятнадцать копеек, за школой очередная драка, а Лея улыбаться перестает, идет на кладбище, к маме, спокойная — никто не тронет, защитники найдутся.
Лее восемнадцать. Отец ее быстро определил к себе, на плотническое дело, заставил дерево стругать, расписывать, но аккуратно, чтобы в нежных ручках занозы не застряли. Лее на такие занозы все равно, в мастерской тихо, уютно, а стертые где-то в кровь пальцы — ерунда, на самом деле. Бывают занозы и похуже. Отец все хмурится, дочку сватает и одному, и другому, та улыбается, а на ужин с гостями в рванном придет, как бы невзначай, нос в еде испачкает, стаканы опрокинет. Была бы Лея честнее, сказала бы прямо, что папу оставлять нельзя, совсем загнется без нее. Но Лея ничего не говорит, а на батькино ворчание только обнимает его покрепче, да чай наливает.
Зато в доме всегда есть, чем подметать пол. Вот веник раз, веник два, а этот поскуднее — ромашки. Лее даже прихорашиваться особо не надо, ростом дотянула до среднего, светленькая, блестящие волосы всегда в аккуратном пучке, румянец на веснушчатых щеках, губы чуть опухшие. Она в платок завернется, пальто наденет, влезет в валенки и доски на себя навалит, согнется, и пока ей никто в лицо не заглянет, не поймет, что девушка — бабка старая. Кто-то ее окликнет:
— Бабуль, может, помочь?
А она, не оборачиваясь, прокряхтит:
— Внучок, отдыхай!
Лея могла бы стать актрисой, если бы ей не было так все равно. Все было схвачено и продумано. Деньги в дом приносит, пацанов всяких на расстоянии держит, но так, чтобы если что вдруг звонок — и они тут, как тут, перетащить что-то бесплатно помогут, цветами снова задарят, но без всякого. Ответ один — папа строгий. А папа пиво пьет, даже не думает о том, что дочка его делает какой-то криминальной фигурой. Так что, слушок прошелся далеко. Всем боязно. А Лее бывает страшно. Страшно идти по улице одной, страшно наблюдать за почти подругами, что огребают от своих пацанов, страшно ходить на очередные похороны, слушать на чужой кухне, где, кто, кого, как и за что, почему теперь кто-то «для улицы» — не чистая. Лея оберегает себя как может с самого детства, будто наперед знала, как может быть. Мама так учила.
— Улыбка, — говорила. — И все. Главное, чтобы подумали. Вот она маленькая, хорошенькая, бить нельзя. И не перемудрить, чтоб не украли. Поняла, Ленька?
Ленька кивала и слушала. Запоминала и запомнила. Злобы в Леньке было полно, только запрет на нее передавливал горло. Кто-то свиснет:
— Эй, юбочка! Прокатиться не хочешь?
А она развернется, улыбнется так мило, прощебечет:
— Мальчики, а можно? Я с радостью! — громко закашляет, о ладонь, и так разодранную деревом, заскребет ногтями.
— Девчуль, что там у тебя? — подходит ближе.
Лея выпрямляется, руку, будто бы случайно выставляет. Парень кровь замечает, хмурится, тут же делает несколько шагов назад и добегает обратно до машины.
— Мальчики, вы куда? Я же с вами... хотела, — говорит уже тише, машина скрывается за поворотом.
А Лея выдыхает, кулаки сжимает, морщится от боли и быстрее домой топает. Пронесло. Все восемнадцать лет проносило. А у Леи план такой — денег накопить и в Москву. В Москву с папкой, квартиру купить, дело свое открыть и стругать дерево, встретить, может, порядочного доктора или военного, летчика, и семью. А тут... Тут не жить, а выживать. И все шло по плану. Все шло ровно, пока Лея в очередные выходные не положила цветы на могилку мамы с уже увядшими прочими и не услышала хмурое:
— А ты кто такая?
Лея выпрямляется, застывает, но тут же берет себя в руки, выдыхает и улыбается, разворачивается.
— Привет, — дружелюбно.
А парень напротив усатый такой, высокий, грозный только сильнее хмурится, руки на груди складывает и ноги широко ставит.
— Ну привет. Че цветы на чужую могилу кладешь?
Лея вскидывает брови, оборачивается на могилу мамы и поворачивается обратно, хлопает глазами.
— Как на чужую, дядь. Она ваша?
— Моя-моя, — подходит и цветы с могилы убирает, отряхивает букетом надгробие от снега. Как веником. У Леи подрагивают уголки губ. — Наложила тоже мне. А я думаю, кто все укладывает-то. Она гортензии любила.
— Так гортензии это к лету, дядь. Да и негоже покупные нести, хочется свои.
Мужчина выпрямляется, стоит не так далеко, как хотелось бы Лее.
— А ты кем ей приходишься? Не припомню что-то.
— Да я просто, — улыбается чуть шире, уже как-то по-нервному.
— А ну документики.
— Дядя, вы милицейский что ли? — почти искренне радуется Лея, а сама думает — какая милиция, одет же в лохмотья какие-то пацанские.
— Не при исполнении, давай-давай.
Лея тянется к сумке, копошится. Мужчина раздраженно вздыхает, оглядывается по сторонам.
— А ты чья будешь?
Лея достает паспорт, протягивает.
— Да я тут проездом. Муж у меня, детки вот дома ждут, пятеро, — плетет ерунду.
Усатый ее ладонью останавливает, щурится, вглядываясь в паспорт.
— Так, так, так. Лея Имановна Матурина, — останавливается, хмурится, смотрит на надгробье, снова перечитывает, взгляд бегает по строчкам. — Матурина, — повторяет.
— Что такое?
— А фамилия мужа будет? Или твоя? — листает паспорт. — Постой. Какой муж? Штамп где? Тебе лет вообще сколько?
Лея пожимает плечами, улыбается, отсчитывает в голове секунды до побега. Вот он, крайний случай.
— Сейчас, дядь, давайте покажу, — Лея забирает паспорт и обманчиво наклоняется. — Вот, на страничке тут и...
Лея дергается, но паспорт остается в руках мужчины. Точнее половина паспорта. Лея спотыкается, но бежит.
— Э! Куда побежала? — парень разводит руками в стороны, стоит. — Больная! — сплевывает, поднимает руку, смотрит на отрывок паспорта. — Матурина значит.
Лея добегает до первого попавшегося гаража, встает за стенкой, не может отдышаться, смотрит на то, что осталось от документа и стонет, откидывая голову.
— Блять, — Лея матерится себе под нос. — Да чтоб тебя, — пинает гараж, оборачивается — погони нет.
Лея поправляет сбившиеся из-под платка волосы, кутается, отряхивается и спешит по дороге вперед, домой.
Лея забегает домой, раздевается, проходит в ванную, споласкивает руки, тут же на кухню, завязывает фартук, заходит в комнату к отцу. Тот спит в кресле напротив включенного телевизора. Лея убирает бутылки, от лязга мужчина дергается. Лея выключает телевизор.
— Ленька, ты? Чего так поздно? — отец протирает глаза, потягивается, почесывая живот.
Ленька чмокает папу в щеку.
— Автобус ждала, — только говорит. — Ты кушал? Я там азу сделала, на плите оставила утром.
— Кушал-кушал. Вкусно, как всегда. Ну хозяюшка, хозяюшка.
Звонок в дверь. Отец дергается.
— Кто там?
— Я открою, — говорит Лея, ставит бутылки на тумбочку, вытирает руки о фартук.
Папа кряхтит, поднимается. Лея открывает дверь и тут же пытается ее закрыть, но рукой дверь вошедший останавливает.
— Лешка, если там опять этот алкаш Борис, я его... А это кто?
Лея отступает, улыбается отцу. Опираясь одной рукой о проем, в дверях стоит усатый парень с кладбища.
— А это, пап, Пашка. Помнишь, я тебе рассказывала? — чуть шире обычного улыбается Лея, косит взгляд на незваного гостя.
— Не помню, — хмурится отец.
— Ну, Пашка, подвез вчера мне новую партию. Сосны, представляешь?
Отец качает головой, мычит.
— Ну раз сосны. Это дело важное, — мужчина расслабляется. — Пашка, ну че, проходи давай. Я Иман Юсупович.
Парень выпрямляется.
— Я вообще Вова. Не Пашка.
— Перепутала, — нервно посмеивается Лея, оборачиваясь на папу.
Отец протягивает руку, Вова ее пожимает. Лея на секунду перестает контролировать свое лицо, выдает беспокойство, но тут же улыбается папе, а сама дверь потихоньку закрывает.
— Служил?
— А как не служил? Служил, — отвечает Вова. Мужчина его по плечу хлопает.
— Ну сразу видно. А ты чего, Ленька? Неприлично гостя на пороге задерживать. Володь, заходи-заходи. У нас азу есть, накормим, напоим. Пьешь?
— Спрашиваете тоже, Иман Юсупович.
— Да я так, на всякий. По пивку прогоним, расскажешь, где как служил. Проходи-проходи.
Вова разводит руками в стороны.
— Не могу. Хотел дочку у вас на вечерок украсть. Дело там с... соснами. Верну живой, здоровой, в целостности и сохранности.
Отец хмурится. Лея рвано выдыхает.
— Да, Вов, — театрально посмеивается Лея. — Давай завтра, хорошо? Папка приболел что-то, подлечить надо.
— И ничего не приболел! Не пугай Володьку. Надолго? — смотрит на парня, щурится.
— Да на часок-второй и все. Я на машине, подвезу.
— Пап, — начинает Лея.
— Хорошо, — отец жмет руку Вове. Лея отворачивается, руками хватается за одежду, ругается себе под нос, разворачивается. — Проверю. А то смотри у меня. Лешка, будешь мимо магазина проходить, прихвати огурчиков.
А Лешка хочет скатиться по стенке вниз, уже даже не улыбается.
— Лешка? Ну? Одевайся, не заставляй Володю ждать, — папа смотрит на парня, улыбается. — Женщины.
А Лея как заторможенная натягивает валенки, забывает снять фартук, так сверху и набрасывает шубу. Вова дверь пошире распахивает, пропускает девушку вперед. А Лея оборачивается к папе, бросается ему на шею, обнимает крепко и целует.
— Папуль, я тебя люблю.
Отец растерянно похлопывает дочку по спине.
— Ты чего, Лешка. Я понимаю, разговоры по работе это как на войну. Ну не на расстрел же ведут.
Лея отстраняется, целует папу в щеку, идет к выходу, шепчет.
— Пока.
Дверь захлопывается.
— Ну артистка, — Вова тянет девушку к лестнице, достает сигарету, закуривает прям в подъезде. Они выбираются на улицу. — А батек у тебя хороший.
— И что ты со мной делать будешь? — убито спрашивает Лея, опускает голову.
Вова замечает выражение лица Леи, цокает, вынимает сигарету из-за рта, тянет за плечо к машине, сажает, а сам садится за руль.
— Увидишь. Пятеро детей у нее. Десяток, блин. Фантазерка, — качает головой, заводит мотор.
Лея действительно идет как на расстрел. Послушно позволяет вести себя, а сама прощается с мечтой о Москве, с выдуманным мужем-летчиком-доктором и детьми. Вот сейчас ее приведут, изнасилуют, убьют, а папка на могиле будет рыдать, причитать, что дочь отпустил непойми с кем. А Вова тащит девушку, подводит к дому, останавливается и распахивает дверь, толкает в квартиру. Лея не осматривается, только поворачивается к парню и тихо говорит:
— Спасибо, что с папой дал попрощаться. Ты хороший насильник.
Вова не выдерживает и дает Лее щелбан. Лея хватается за лоб, хмурится, потирает ладошкой.
— Вов! — раздается сзади. — Ты че домработницу привел?
Вова за плечи разворачивает Лею.
— Маратик, чепухи не неси. Чая налей. Диляра с отцом дома?
Лея не смотрит на так называемого Маратика, а рассматривает пол.
— В гостях вроде, — Маратик откусывает от бублика у себя в руках, с набитым ртом продолжает. — Так кто это? Че она такая? — пальцем тычет.
— Э! — бьет по рукам. — Совсем манеры растерял. Чай ставь и это, альбомы притащи.
— Альбомы?
— Давай, мелкий. Бегом.
Вова заводит Лею на кухню, сажает на стул. Маратик вертится, неумело ставит чайник, зажигает плиту, убегает. Усатый садится напротив Леи, потирает руки, смотрит на девушку. А та, кажется, сейчас расплачется. Лея глотает слезы, вытирает рукавом лицо, шмыгает носом, молчит.
— Тебе, это, сколько будет? — ерзая на месте, спрашивает Вова.
— Восемнадцать, — тихо отвечает Лея, не поднимая головы.
— М, — кивает сам себе. — Маму твою как звать?
— Марина.
— А Матурин это твой батек, да?
Лея слабо кивает.
В кухню вваливается Маратик, тащит стопку альбомов, плюхает на стол. Лея в первый раз поднимает голову, осматривает низенького бодрого паренька. Тот на нее любопытно поглядывает.
— Вов, а че она у тебя плачет?
— Чай, Маратик.
Маратик цокает, закатывает глаза, снимает свистящий чайник с плиты, разливает по чашкам заварку с кипятком. И сам тоже садится за стол между Леей и Вовой.
— Уши греть будешь? — Вова хмуро поглядывает на Марата.
— А че нельзя что ли?
— Ну грей. Лея, правильно?
Лея кивает, рассматривает свои руки.
— Хых, Лейка, — выдает глупый смешок Марат. Вова ему подзатыльник прописывает.
— Ща отсюда вылетишь.
Маратик обиженно затылок потирает, тянется за печеньями, дрыгает ногами. А Вова вытаскивает один из альбомов, сдувает пыль и открывает, листает. А Марат глаз не сводит с Леи, та только изредка взгляд поднимает и опускает. Маратик ей печенья пододвигает, головой кивает. Лея нос вытирает и аккуратно берет печенье, мнет в руках.
— Вот, — Вова протягивает Лее альбом, стучит пальцем по фотографии. — Узнаешь?
Лея поднимает голову, заглядывает. Глаза расширяются, она удивленно смотрит на Вову, потом снова на альбом, рот открывает.
— Это же, — начинает.
— Мама, да, — кивает. — И твоя, и моя.
Марат заглядывает в альбом.
— Как ее?
— Вот так, Маратик. Встретил сегодня эту, — кивает на Лею. — На кладбище. А они похожи. Призрак сначала подумал.
Лея пальцем гладит фотографию, без спроса переворачивает страницу, видит маму с ребенком на руках. Не с ней. Родное лицо улыбается в камеру на черно-белом снимке. Маратик дергается.
— Так это че, сестра, получается? — говорит с набитым ртом так, что крошки вылетают изо рта на альбом. Вова дает очередной подзатыльник Марату. Лея только молча стряхивает крошки с альбома. — Обалдеть, — подводит итог Маратик. — Но как?
— Как-как? — Вова забирает альбом из рук Леи. — Мама же ушла от отца нашего. Я мелкий был, знал только, что мама еще раз замуж вышла. А потом все. Лея, — окликает ошарашенную девушку. — Сколько тебе было, когда мама умерла?
— Восемь.
— Вот. Почти пять лет разницы. Мне двенадцать было. А потом ты, Маратик, появился, — чешет голову брату. — Тоже твоя сестра, получается. Сводная.
— Обалдеть! — повторяет Марат, вскакивает со стула. — Тебе восемнадцать? Это че, я опять младший самый? Да епта.
— А ну при дамах не матюкайся.
— А ты из какой школы?
— Тридцатой. Закончила уже, — прокашливается Лея, даже как-то немного расслабляется, но все еще немного в шоковом состоянии смотрит куда-то сквозь Марата.
— А я из пятнадцатой! Вот пацаны удивятся!
— Погодь, пацанам-то зачем рассказывать, — усмиряет младшего Вова.
— Так, это, правила.
— Сам расскажу. Ты посмотри на нее. Она ж... Лея? Эй, Лея!
А Лея только улыбается и заваливается на бок, глаза закрывает.
— Блять, — выругивается Марат, подхватывая девушку, за что тут же получает по макушке.
*******
сейчас будет мини обращение. в общем, пишу я в основном на фикбуке. ник у меня там - яяирам, такой же как и тут. главы там выходят раньше. также в профиле есть ссылка на тг канал, там просто прикольчики всякие, оповещение о главах. другой фанфик, по турбо, уже полностью выложен, что на фикбуке, что тут. приятного чтения!!