Глава 20
По телу Гию вдруг пробежала едва ощутимая дрожь, похожая на приятные мурашки. Он сам не мог объяснить, почему так реагирует на её прикосновения. Но отрицать очевидное он не мог, ему это нравилось.
Шинобу осторожно убрала руки и чуть отступила, позволяя Гию продолжить самому, наблюдая как он методично поправлял рукава разглаживая складки на ткани, а затем принялся застёгивать пуговицы на форме.
На ткани виднелись следы засохшей крови и грязи, но к счастью они были не слишком заметны, ведь большую часть ущерба взяло на себя хаори...
Девушка чуть нахмурилась, её взгляд на мгновение потускнел в нём промелькнула тень вины, будто она в чём-то провинилась.
Закончив с последней пуговицей, Гию тут же перевёл взгляд на Шинобу и уловил эту мгновенную перемену в её выражении лица — опущенные ресницы, легкую складку у губ. Он слегка приподнял бровь и привычным тоном произнёс:
— Что-то не так Кочо? — в голосе чувствовалось лёгкое недоумение перемешанное с затаённой тревогой.
Шинобу опустила глаза. Ее пальцы бессознательно сжали складки собственного кимоно.
—Ваше хаори… оно в таком ужасном состоянии… — начала она, но оборвала слова, услышав его низкий, ровный голос.
— Не беспокойся об этом — словесно отмахнулся Гию. По его сомкнутым губам было ясно, что подобные переживания ему были совсем неприятны.
Его хаори прошло через многое. Оно было немым свидетелем бесчисльных схваток, и множество раз после тяжёлых битв Гию приходилось его штопать, грубо, торопливо, лишь бы скрыть дыры и остановить расползание ткани. Каждый шов был напоминанием о боли, которую нужно было пережить в одиночку, и о ранах, которые должны были затянуться сами.
—Но, Томиока-сан... вы ведь так дорожите им, — робко возразила девушка, наблюдая, как он берёт лежащее рядом хаори. — Я могла бы его зашить... — она осторожно протянула руки к ткани, но Гию едва заметно отстранился, его пальцы инстинктивно сжали потрёпанную ткань.
— Кочо, я очень благодарен тебе за всё, — произнёс он ровно, разворачивая испорченную ткань в руках, его взгляд на мгновение задержался на рваном рукаве, — Но есть вещи, которые нужно делать самому.
— Вы ведь не собираетесь надевать его в таком виде, Томиока-сан? — спросила она, и в её мягком голосе прозвучала тревожная нота.
—Не собираюсь, — ответил мечник. — Некоторое время похожу без хаори, пока полностью не приведу его в подобающий вид. — Немного сложив ткань, Гию поднялся с колен.
— Всё-таки не в первый раз...
Он хотел было продолжить, но Шинобу, не дав ему договорить, мягко перебила:
—Подождите...— Девушка развернулась, быстрым шагом направляясь к выходу из комнаты, напоследок кинув: — Я сейчас вернусь.
Гию лишь недоумённо проводил её взглядом, пока звук её шагов не затих в коридоре. Он остался стоять посреди комнаты, всё ещё сжимая в руках своё потрёпанное хаори. В воздухе витал тот самый лёгкий аромат цветов глицинии, который он уловил ещё вчера ночью, тот самый, что исходил от неё самой...
И это настораживало. Ему было слишком хорошо известно о свойствах этих цветов. Слишком хорошо.
* * *
Девушка направилась к двери, ведущей в родительскую спальню. Аккуратно приоткрыв её, она вошла внутрь и, не задерживая взгляд на знакомых с детства предметах, подошла прямо к большому деревянному шкафу. Открыв створку, Шинобу достала из глубины полки аккуратно сложенный свёрток ткани.
"— Не могу же я оставить Томиоку-сана мёрзнуть в такой прохладный день?…" — мысленно проговорила она сама себе, чуть сжимая сложенную ткань в руках. В её взгляде мелькнула лёгкая неуверенность. "— Надеюсь, он правильно всё поймёт."
Отойдя от шкафа взгляд девушки скользнул по картинам, украшавшим стену. На них были изображены самые радостные моменты жизни:
маленькая радостная Канаэ вместе с мамой, держали в руках большой букет весенних цветов.
Отдельные портреты её и сестры, на которых их улыбки казались такими искренними и беззаботными. Семейное фото в саду под цветущей глицинией, где мама смеялась, поправляя выбившуюся прядь у Шинобу, а Канаэ, обняв сестру за плечи, сияла самым счастливым взглядом.
Рядом так же висели детские рисунки, те самые зарисовки бабочек что они с Канаэ когда-то подарили родителям.
Но особое внимание привлёк портрет симпатичного мужчины с карими глазами, который смотрел с полотна с лёгкой улыбкой.
— Прости меня, отец, — тихо прошептала она, и её пальцы сжали ткань, прижав её к груди. — Но я должна это сделать. Его хаори полностью испорчено, а в такую прохладную погоду... — Шинобу на мгновение замолчала, переводя взгляд с портрета на аккуратно сложенную ткань в своих руках.
Это было церемониальное хаори, бережно хранившееся для особого случая. Отец всегда мечтал, чтобы его дочери нашли своё счастье с достойными и любящими мужчинами, и тогда бы он вручил бы им эти одежды как символ начала нового пути... Как символ благословения, как знак защиты и тепла, которое они смогут дать его дочерям.
Взгляд девушки затуманился глубокой, затаённой грустью, когда она разглядывала узоры на шёлке.
Эта ткань хранила в себе столько надежд, столько светлых планов на будущее, которое так и не наступило. Возможно, именно в этом и заключалась горькая ирония судьбы — тот, кому предназначалось это благословение, исчез вместе с миром, в который они все когда-то верили.
Шинобу качнула головой, прогоняя ненужные мысли.
— Сейчас всё это не имеет никакого значения, — твёрдо произнесла она, направляясь к выходу.
Пусть этот дар не соответствовал изначальному предназначению. Пусть Томиока-сан никогда не станет тем, о ком мечтал её отец. Но прямо сейчас он был — рядом, раненый, упрямый и одинокий.
Она крепче сжала свёрток ткани. Возможно, истинное благословение заключалось не в пышной церемонии, а в возможности согреть того, кто замёрз в холодном одиночестве.