Глава двадцать вторая. Фимиам (О сокровенном)
Настал день, когда облачения Аарона, включая венец ювелирного творчества — набрюшник с самоцветами — были готовы, примерены и тщательно подогнаны по фигуре. Мы решили приурочить первое публичное выступление Аарона к другому эпохальному событию: торжественному подношению Господу затребованных им дивана, кровати, письменного стола, кресла-качалки и, конечно же, Ковчега с Ковчегами. В целом, мебель выглядела пристойно. Небольшой ложкой дегтя были дуги кресла-качалки. Они были изогнуты под прямым углом. В результате, кресло опрокидывалось то вперед, то назад.
Я не помогал Аарону с подготовкой текста выступления — в конце концов, он парень смекалистый, сам справится. И он справился.
Одно лишь его триумфальное явление толпе в тюрбане, пестрой жилетке, с золотой табличкой на лбу и целой ювелирной витриной на выпирающем животе вызвало у публики реакцию, близкую к экстазу. Он осторожно взобрался на сколоченные специально для него подмостки, неторопливо поджег фимиам, и понеслось.
Аарон начал с каких-то банальных, хотя и торжественных, фраз, которые произносил громко и с достоинством. Затем перешел к вещам более метафизическим и запутанным, плавно ведя свою паству из религиозного экстаза в схоластический ступор. После затянул хвалебные псалмы, специально написанные одописцами по его наказу — откровенно фальшиво, но проникновенно и с душой. Входя в раж, он принялся раскачиваться в такт собственному пению, что придало его голосу весьма характерное подвывание. Этого ему показалось мало — он стал ловить руками в воздухе воображаемых херувимов и, в конечном итоге, упал с постамента.
Фимиам чадил густыми клубами. Толпа неистовствовала.
Моисей, снова почувствовавший себя забытым, воспользовался моментом и вскарабкался на подмостки. Поскольку тема Ковчега с Ковчегами уже исчерпала себя, а новой не было, он принялся импровизировать — сообщил новые запреты, сообщенные ему Господом. Это был грандиозный список. Там был и посев разных злаков на одном поле, и варка козленка в молоке его матери, и работа в шаббат, и подстригание бороды, и много чего еще.
Толпа приуныла и потребовала вернуть Аарона. Пока того ставили на ноги, внезапно подал голос мой господин, до сей поры хранивший подозрительное молчание: он снова начал реветь, мычать, хрюкать и свистеть по-дельфиньи. Правда, в этот раз его нечеловеческие звуки отчего-то произвели не пугающее впечатление, как в прошлый раз, а прямо противоположное — и толпа забилась в священной истерике.
Аарон, которого наконец подняли с пола, поблагодарил всех за присутствие и объявил, что на сегодня служба окончена.
Метатрон, вспомогательный поток сознания
Я, кажется, знаю, в чем причина его успеха. Через внешние камеры вчера я видел, как он смешивал фимиам с козьим навозом и гашишем, а потом положил эту адскую смесь в кадило. Я его не осуждаю. У всех свои секреты.
И да. Вторая ложка дегтя. У Ковчега с Ковчегами внутренние ковчеги оказались невыдвижными. Но смотрелись красиво.
Службы Аарона настолько пришлись по вкусу всему народу, что их решили сделать ежедневными. Господин Яхве тоже пристрастился к церемониалам в свою честь и ждал каждую службу с огромным нетерпением, а после впадал в блаженное умиротворение. Я настоятельно просил его больше не реветь и не хрюкать, но он заявил, что не в состоянии контролировать свои божественные порывы.
Я не могу сказать с уверенностью, что тут сыграло большую роль — его непомерное тщеславие или секретный ингредиент в кадиле Аарона.
Мне казалось, что наша судьба в целом сложилась максимально благоприятным образом — мы находились в чудесном зеленом оазисе у подножия живописной горы, здесь были плодородные земли и обширные пастбища для скота. Наш многострадальный народ наконец-то обрел свой дом, который его вполне устраивал. Имелся лишь один человек — точнее, элохим — который не был согласен, что нынешний статус-кво близок к идеалу.
Угадайте, как его звали.
Только перформансы Аарона на время отвлекали его от главной идеи-фикс, а точнее, сразу трёх: поиска утерянной записной книжки, похищенной Золотой Свиньи и злокозненных Амаликитян. Как только навозно-гашишный дым развеивался, он снова заводил свою песню — требовал прекращать это возмутительное всеобщее безделье и отправляться в священный поход. Я, как мог, пытался отговорить его, но он настаивал — становясь особенно остервенелым, когда в очередной раз опрокидывался вместе с креслом-качалкой.
В конце концов, однажды он произнес свою единственную действительно рабочую мантру:
- Метатрон, я тебе ПРИКАЗЫВАЮ!