Нас объединяло молчание

Кабинет доктора Мэйсона был единственным местом, где молчание Лео не вызывало вопросов. Трижды в неделю он сидел в кресле, пряча ладони в рукавах свитера. Изредка кивал или выдавливал из себя короткое «да» или «нет».

Мэйсон долго смотрел на Лео. В этот раз он вёл себя мягче, но в его словах прибавилось твёрдости.

— Лео, ситуация критическая, и я обязан сказать об этом прямо. Ты ушёл в себя, истощён бессонницей и голодом — так описывает твоё состояние мать, а вид твоих рук подтверждает самые худшие опасения...

Внимание психолога привлекли манжеты Лео: из-под трикотажной ткани виднелись белые повязки, наложенные совсем недавно.

— Ты продолжаешь причинять себе боль. В рамках обычных сессий я просто не в силах дать тебе ту поддержку, в которой ты сейчас отчаянно нуждаешься.

Лео безучастно уставился в стену.

— Тебе нужна помощь специалиста более широкого профиля, — сказал Мэйсон, — поэтому я направляю тебя к доктору Роу. Она работает с тяжёлыми травмами и поможет справиться с тем, что не под силу мне. Если будет необходимо, она сможет назначить медикаменты, чтобы тебе стало легче.

Ответной реакции не последовало.

— Ты понимаешь, о чём я говорю? — спросил врач.

— Да.

— Ты не злишься?

Лео задумался. Злость и раньше была для него редким гостем, а теперь, казалось, и вовсе стёрлась из памяти. Внутри не осталось ничего, кроме давящей тяжести пустоты. Гнев исчез.

— Нет.

— Лео, — доктор Мэйсон подался чуть вперёд. — Я понимаю, ты предпочитаешь не говорить, но я вижу. Ты проходишь через что-то, что одному никак не вынести. Ты не обязан исповедоваться мне, но ты должен дать себе шанс. Прими помощь, сделай этот шаг ради себя. Ты заслуживаешь того, чтобы жить.

В голове юноши зациклился один-единственный вопрос, который он не мог выговорить: «А зачем?».

После сеанса его ждали. Нетти стояла у входа, зябко обхватив себя плечами. Она пыталась казаться невозмутимой, но во взгляде всё равно сквозило беспокойство. Пай, сидевший на ступенях, нервно вертел в пальцах зажигалку; завидев Лео, он тут же вскочил на ноги.

— Чел! — его голос звучал чересчур воодушевлённо, неестественно. — Мы тут подумали... а давай сходим куда-нибудь? Ну, типа, отвлечёмся. В парк, в лес завернём, или...

— Пай, — перебила Нетти.

— Или не надо, — сдулся Пай. — Можем и просто посидеть без лишних слов, как тебе больше нравится.

Нутро Лео выгорело дотла. Он смотрел на лица перед ним — любящие, напуганные, из последних сил пытающиеся его вернуть. Парень осознавал, что обязан ответить. Сказать что-то такое, от чего им станет легче, что-то, что уймёт их страх.

— Я пойду домой, — с трудом выдавил он.

— Лео, — она подошла ближе и осторожно взяла его за руку, стараясь не задеть раны. — Прошу тебя, не отталкивай нас. Тебе не нужно ничего объяснять, просто позволь нам остаться рядом.

— Хорошо, — согласился он, завороженно следя за её прикосновением. — Пять минут.

Друзья устроились на скамье в небольшом сквере неподалеку от клиники. Нетти продолжала сжимать руку Лео, а тот отрешённо разглядывал деревья. Пай изо всех сил пытался разрядить обстановку историей про Мэрилин. Кажется, бедняжка сломала руку, а Пай в попытках починить её приклеил деталь совершенно не на то место.

— ...и теперь она так размахивает этой рукой, словно зазывает на выборы. Я серьёзно, чел, это знак свыше. Моя дорога — в большую политику.

— Пай, побереги человечество, — Нетти попыталась улыбнуться. — Твоя политическая карьера станет началом конца.

— Почему? Я бы сделал в Айдахо траву легальной и обязал всех носить браслеты дружбы. Мир бы стал лучше.

Слова ребят долетали до Лео, но смысл ускользал. Они служили звуковой завесой, как старый приёмник, который транслирует что-то неважное, лишь бы в доме не стало слишком тихо.

— Лео, — она легонько коснулась его плеча, привлекая внимание. — Ты здесь?

В её огромных глазах, обведённых тёмным контуром, плескалось столько боли за него. Юноша видел, как она из последних сил держит лицо, чтобы он мог окончательно сдаться. И самоотверженность возлюбленной добила его. Внутренняя плотина рухнула, и он зарыдал, больше не пытаясь ничего скрыть.

Подросток перестал владеть собой. Судорожные всхлипы вырывались из него, превращаясь в тяжёлые рыдания. Он уткнулся лицом в ладони, ссутулившись на скамье. Мелкая, непрекращающаяся дрожь выдавала полное бессилие.

— Лео! — она обняла его, прижимая к себе сильнее. — Всё позади, милый. Я с тобой, ты не один, и я никуда не уйду.

— Простите, — выдавил он, давясь своим горем. — Простите меня... за всё... пожалуйста.

— За что? — Пай присел на корточки, ободряюще коснувшись плеча. — Ты ни в чём не виноват. Лео, слышишь? Не за что извиняться.

— Я не могу, — всхлипывал Лео. — Я не справляюсь... я готов сдаться...

— С чем ты не справляешься? — Девушка продолжала баюкать его, не прекращая ласково гладить по волосам и плечам. — Поделись с нами. Просто скажи это вслух.

— Я больше не могу присутствовать здесь. Время тянется, минута за минутой, и я не справляюсь... я больше не хочу быть самим собой.

— Лео, посмотри на меня. — Она обхватила его лицо ладонями, вынуждая встретиться взглядами. — Ты не одинок в этом. Что бы ни случилось в прошлом или будущем — мы разделим это с тобой.

— Мне стыдно, — прошептал он. — Мне так стыдно.

— За что? — Она смотрела на него с нескрываемым страданием. — За что тебе стыдно? Прошу, скажи нам.

Ответа не последовало. В горле встал тяжёлый ком, мешавший выдавить наружу хотя бы одно слово.

— Ты не должен испытывать стыд, — произнёс Пай. — Что бы ни произошло, Лео, ты ни в чём не виноват. Ни в коем случае.

Лео содрогался от плача, уткнувшись в Нетти. Он ощущал тепло её рук и ободряющее касание Пая — этих двоих, таких странных, но бесконечно преданных. Близкие были его единственным спасением перед ликом бездны. Однако бездна была велика и терпелива. Она уже раскрыла свои объятия, ожидая добычу.

Очередную ночь Леонард лежал без сна, неподвижно глядя в потолок и мучаясь от бессонницы. Боль не давала забыться: новые раны пульсировали, старые — ныли. Он покоился в постели как каменное изваяние, страшась любого движения, потому что в каждом шевелении крылась мучительная память о пережитом.

В голове по кругу прокручивались старые сценарии — затёртые до дыр виниловые пластинки из пыльного ящика. Он доставал их одну за другой, вглядываясь в знакомые кадры. Рельсы. Ржавая ветка на окраине, где ночные товарняки движутся с пугающей скоростью. Лечь, прижаться щекой к металлу и ждать. Успеет ли сердце зайтись в ужасе, когда задрожит земля? Мост. Тот самый, над рекой, где они когда-то смеялись с Нетти. Двадцать метров и зеркало воды снизу. Говорят, перед концом вся жизнь проносится перед глазами. Что застынет в его зрачках? Нежная улыбка Нетти, тепло маминых рук или торжествующий оскал Джейкоба? Таблетки. Аптечка, полная горсть забвения. Самый чистый выход: ни грохота, ни крови. Просто провалиться в бесконечный, бездонный сон. Он перебирал варианты, но из головы никак не выходила мысль: «А что дальше?». А дальше — лишь оглушительное ничто. Конец пути.

Но за его уходом потянется груз вины и скорби. Нетти и Пай захлебнутся в слезах. Миры мамы и бабушки рухнут вместе с ним. Он явственно представил Гаррисона у гроба: с таким выражением лица, которого прежде не знал. Пай, возможно, попытается забыться, накурившись до беспамятства, лишь бы не приходить в себя. А Нетти? Она превратит свою жизнь в бесконечный суд над собой. Станет верить, что не докричалась, не удержала, не спасла. Наденет траур, который прорастёт в её сердце, и кто знает, не шагнёт ли она следом...

Ради них пока что ему хватало сил держаться, но пребывание здесь казалось полным абсурдом. Сжав простыню до белизны в костяшках, Леонард пытался контролировать воздух в груди. Вдох. Выдох. Секунда за секундой. Только бы дотянуть до утра.

Заезженные плёнки в его сознании не останавливались ни на миг. Рельсы, мост, снотворное. И снова по кругу: железная дорога, высота, горсть таблеток.

Лео лежал пластом, ожидая прихода света, которого не хотел видеть. Самым страшным было то, что сегодняшнее утро всё же настанет. За окном начал проступать серый, безжизненный рассвет, не приносящий облегчения. Леонард так и не сомкнул глаз. Он просто ждал наступления дня, в котором для него больше нет места.