Чувства
Январь выдался самым морозным за последние пятьдесят лет. Ветер выл за окнами, как голодный зверь, заметая тропинки и дороги. Дерри замерло в ледяном оцепенении, люди не высовывали носов из домов, топя печи и кутаясь в одеяла.
Но в доме Эмили огонь в камине горел тускло — она слишком ослабела, чтобы подкинуть дров. Простуда пришла внезапно: началось с легкого покашливания, а через два дня жар скрутил её так, что она перестала узнавать день и ночь.
Пеннивайз нашел её на полу в гостиной. Она упала, пытаясь дойти до кухни за водой, и теперь лежала, свернувшись калачиком, дрожа в ознобе. Щеки её горели нездоровым румянцем, губы растрескались, а дыхание было поверхностным и хриплым.
— Эмили! — Он опустился рядом с ней на колени, впервые в своей бесконечной жизни ощутив, как внутри разливается ледяная пустота. Не та, к которой он привык, а другая — жгучая, парализующая.
Она не ответила. Её веки были тяжелыми, дыхание прерывалось хрипом.
Пеннивайз подхватил её на руки — она была легкой, как перышко, и горячей, как угли в печи. Он отнес её в спальню, уложил на кровать, укрыл одеялами, которые нашел в сундуке. Его руки, привыкшие сеять смерть и страх, сейчас бережно поправляли подушку, подтыкали край простыни.
— Эмили, — позвал он снова, склоняясь над ней. — Открой глаза. Смотри на меня.
Она с трудом разлепила веки. Взгляд был мутным, затуманенным жаром, но она узнала его. Губы дрогнули в слабой улыбке.
— Ты здесь, — прошептала она. — А я думала… мне показалось…
— Я здесь, — голос его был непривычно тихим, без привычных ноток насмешки и безумия. — И никуда не уйду.
Она снова закрыла глаза, и он на секунду испугался, что она уходит навсегда. Он, древнее существо, пережившее тысячелетия, видевшее гибель цивилизаций, испугался так, как никогда в жизни.
Впервые за всю свою бесконечную историю он испытывал то, что люди называют тревогой. Это чувство разъедало изнутри, заставляло его сжимать кулаки так, что ногти впивались в ладони, и не отпускало ни на секунду.
— Ты не можешь умереть, — сказал он жестко, но в жесткости этой слышалась мольба. — Я тебе не позволю.
Эмили открыла глаза, и в них, несмотря на жар, промелькнула искра прежнего огня.
— Ты не бог, — прошептала она пересохшими губами.
— Я хуже, — он на секунду отвел взгляд, и в его голосе прозвучала горечь. — Или лучше. Не знаю. Я никогда об этом не задумывался. Но я не дам тебе уйти. Слышишь? Не дам.
Он положил ладонь ей на лоб. Его рука была ледяной — всегда ледяной, и сейчас этот холод сыграл свою роль. Жар, мучивший Эмили несколько дней, начал отступать, словно лед вытеснял огонь, забирая боль, усталость, слабость.
Эмили вздохнула — глубоко, свободно, впервые за долгое время. Грудь её больше не сдавливало, голова перестала раскалываться, а дрожь в теле утихла. Она приоткрыла глаза и посмотрела на Пеннивайза.
Он сидел на краю кровати, склонившись над ней, и в его желтых глазах она увидела что-то новое. Не голод. Не любопытство. Не холодное величие древнего хищника. Она увидела страх.
— Ты спас меня, — удивилась она, касаясь его щеки. Кожа под её пальцами была всё так же бледна и холодна, но сейчас это не пугало. Это было знакомо. Это было его.
— Я монстр, — напомнил он, и в голосе его прозвучала привычная насмешка, но слишком натянутая, слишком фальшивая. — Монстры не спасают.
— Ты не монстр, — она покачала головой, и слабая улыбка тронула её губы. — Ты сидишь у моей постели. Ты тревожишься за меня. Ты пришел, когда я позвала. Разве так поступают монстры?
— Я не знаю, как поступают монстры, — глухо ответил он, отворачиваясь. — Я знаю только, как поступаю я. И сейчас я… я не хочу, чтобы ты умирала. Это неправильно. Я не должен этого хотеть. Я должен хотеть твоего страха. Твоей боли. Но я хочу, чтобы ты жила.
— Значит, ты больше не монстр, — тихо сказала Эмили.
Он хотел возразить. Хотел сказать, что это не так, что он всегда будет тем, кем был, что внутри него сидит древний голод, который невозможно утолить ничем, кроме страха. Хотел напомнить ей, что его руки в крови, что за ним тянется шлейф смерти длиной в тысячелетия.
Он открыл рот, но слова застряли в горле.
Потому что, глядя в её глаза — ясные, несмотря на недавнюю болезнь, полные тепла и какой-то бесконечной, всепрощающей нежности, — он сам начинал в это верить.
— Может быть, — прошептал он, и в этом шепоте не было ни капли его обычной театральности. — Может быть, рядом с тобой… я становлюсь кем-то другим.
Она взяла его руку и прижала к своей груди, туда, где билось сердце.
— Ты чувствуешь? — спросила она.
— Да, — он сглотнул. — Оно бьется. Сильно.
— Это для тебя, — сказала она просто. — Каждый удар. Каждый вздох. Каждая минута, что я живу — это для тебя. Потому что ты спас меня. Не только сейчас. Ты спас меня от одиночества, от пустоты. Ты дал мне причину жить.
Пеннивайз молчал долго. Так долго, что Эмили уже начала засыпать, обессиленная болезнью и разговором. Но перед тем, как сон окончательно забрал её, она услышала его голос — тихий, хриплый, дрожащий:
— А ты дала мне причину быть.
Он сидел у её постели всю ночь. Не спал, не ел, не двигался. Просто смотрел на неё, слушал её дыхание, считал удары её сердца. И когда наступило утро, а жар так и не вернулся, он наконец позволил себе выдохнуть.
Он не знал, что это было — любовь, зависимость, безумие? Но он знал одно: если бы пришлось выбирать между её жизнью и своей вечностью, он бы не колебался ни секунды.
И это пугало его больше, чем все, что он когда-либо знал.