15.
После долгого дня прогулок они вернулись в свой номер в старинном палаццо. Соён, уставшая, но счастливая, переодевалась в легкую шелковую майку, стоя спиной к Чонину. В тусклом свете торшера на её лопатке и чуть ниже проявились неровные, белесые отметины.
Чонин, который подошел, чтобы обнять её, внезапно замер. Его пальцы застыли в паре сантиметров от её кожи.
— Ой, это... — Соён быстро натянула майку, почувствовав, как по спине пробежал холодок. Она забыла, что в этом освещении шрамы становятся заметнее.
— Стой... — голос Чонина дрогнул. Он осторожно, кончиками пальцев, коснулся ткани там, где скрылась отметина. — Милая, у тебя там... как ожог на спине. Искорка...
Он мягко, но настойчиво развернул её к себе. Увидев её виноватый и испуганный взгляд, он всё понял без слов. Те самые родители, то самое «нелюбимое» детство оставило на ней не только душевные раны.
— Боже, милая... — выдохнул он, и в его глазах отразилась такая острая боль, будто ударили его самого.
Он мгновенно притянул её к себе, укрывая в крепких объятиях. Его ладонь легла ей на затылок, прижимая её голову к своей груди, а другая рука нежно поглаживала спину, словно стараясь стереть эти следы прошлого своим теплом.
— Тише, я здесь, — шептал он, целуя её в макушку. — Теперь никто и никогда не причинит тебе боли. Эти шрамы... они не делают тебя хуже. Они просто показывают, какая ты сильная, раз смогла всё это пройти и остаться такой доброй.
Соён, которая годами прятала эти отметины под одеждой и слоями тонального крема, впервые почувствовала, что ей не стыдно. Она расслабилась в его руках, позволяя себе выплакать ту старую, детскую обиду.
Чонин отстранился лишь на секунду, чтобы заглянуть ей в глаза.
— Обещаю, искорка, я заполню твою память такими счастливыми моментами, что эти шрамы станут просто бледными тенями.
На следующее утро Чонин решил, что Соён заслуживает самого лучшего дня в жизни.Огромный поднос с круассанами, свежими ягодами и тем самым кофе, после которого она «начинает функционировать».
Вечером .Он привел её к фонтану и протянул монетку.
— Загадай желание, — улыбнулся он. — Но я свое уже загадал. Чтобы ты никогда больше не плакала от грусти.
Весь день он был её тенью: подавал руку на лестницах, кормил мороженым с ложечки и постоянно обнимал, словно защищая от всего мира. Соён видела, как он изменился после того случая в номере — в его любви появилось еще больше трепета и желания оберегать.
Они стояли на балконе, глядя на ночной Рим. Чонин принес бокалы с соком и тарелку с сыром.
— Знаешь, — тихо сказала Соён, прижимаясь к его плечу. — Я думала, что Италия — это про архитектуру. А оказалось, что это про то, как я наконец-то почувствовала себя... целой.
Чонин переплел их пальцы и поднес её руку к губам.
— Ты всегда была целой, искорка. Просто тебе нужен был твой личный лис, чтобы напомнить об этом.