Предисловие
«Из древних хроник мира волшебства»
Много лет назад.
Настолько много, что даже деревья, которые помнят начало всего, успели состариться и превратиться в камень. Настолько много, что слёзы, пролитые тогда, стали морями, а моря — пустынями.
Мир был другим.
Магия ещё не стала сном — она дышала. В каждом лесном шелесте, в каждом крыле ночной бабочки, отливающем синевой, в каждом камне, прогретом солнцем, в каждой капле дождя, падающей с неба. Она была повсюду — тёплая, живая, пульсирующая в такт сердцу вселенной.
Люди ходили по тем же тропам, что и феи, не замечая их. Драконы спали в горах, которые теперь называют «безопасными», и их дыхание согревало землю. Оборотни охраняли леса, эльфы пели на рассвете, а единороги пили из ручьёв, делая воду целебной на тысячу лет вперёд.
Это был мир чудес.
Но в каждом мире есть тьма.
Жил в те времена Оборотень.
Не простой. Не из тех, что рождаются в стае и живут по её законам. Древний. Первый. Тот, чья шерсть отливала не серебром обычных волков, а лунной сталью — тем самым металлом, который куют только в забытых кузницах богов. Его глаза горели не жёлтым, как у зверей, и не красным, как у хищников, — они горели пустотой.
В его взгляде не было ни злобы, ни жестокости, ни даже голода в обычном понимании. Там была бездна. Та самая, что смотрит в тебя, когда ты стоишь на краю пропасти. Та, что затягивает, не спрашивая разрешения.
Его звали Виктор.
Но тогда это имя ещё не стало проклятием.
Он ходил по миру, и там, где ступала его нога, трава вяла, вода мутнела, а воздух становился тяжёлым, как перед грозой, которая никогда не разразится. Он не убивал ради еды — он убивал ради силы.
Эльфы, чьи песни могли исцелять смертельные раны, застывали навеки, когда он касался их. Ручьи нимф пересыхали, едва он приближался, потому что сама сущность воды боялась его. Сильфы, духи воздуха, ломали свои прозрачные крылья, пытаясь улететь, но он доставал их везде — даже в самых высоких облаках.
Он пожирал магию.
Не как пищу — как суть. Всасывал её в себя, как губка, и становился сильнее, древнее, вечнее. Каждая поглощённая жизнь продлевала его существование на столетия. Каждая убитая нимфа делала его тьму гуще. Каждый задушенный эльф прибавлял ещё один слой к его бессмертию.
Он был живой пустотой, пожирающей свет.
И никто не мог его остановить.
Но у пустоты были дочери.
Эвилин родилась от женщины, которую Виктор когда-то любил — или думал, что любит. Она вобрала в себя его тьму, но вместе с ней — и искру света, которую он давно потерял. Она росла, глядя на отца, и её сердце разрывалось между восхищением его силой и ужасом от его деяний.
У неё были сводные сёстры — Мерула и Ламия. Их матери были разными, но судьба свела их под одной крышей, сделав не просто родственницами, а союзницами.
Мерула, старшая, родилась в день летнего солнцестояния, когда границы между мирами истончаются до предела. Может быть, поэтому она чувствовала зверей так, как другие не чувствуют даже самих себя. Она слышала их мысли, видела их сны, говорила на языке, который люди забыли тысячелетия назад. Её душой был ворон — чёрный, с глазами, вмещающими всю мудрость мира. Она могла отправить его в любой уголок вселенной и видеть то, что видел он.
Ламия, младшая, родилась в безлунную ночь. Тьма пришла к её колыбели первой и поцеловала в лоб, оставив метку, которую не могли стереть годы. Она видела мёртвых, говорила с ними, могла поднять их из могил и заставить служить. Но она боялась своей силы. Боялась так, что запирала её в самые дальние уголки души, выпуская только в крайнем случае.
И Эвилин — средняя, та, что вобрала в себя и свет, и тьму. Она была сильнее обеих сестёр, хотя никто не мог объяснить почему. Её магия не подчинялась законам — она сама была законом.
Вместе они смотрели, как мир умирает под лапами их отца.
И решили: хватит.
Отчаявшись, Эвилин совершила немыслимое.
Она ушла в горы, туда, где спали драконы. Древние существа, чья магия была старше даже магии Виктора. Они не вмешивались в дела мира — наблюдали, ждали, копили силы для чего-то, что должно было случиться через тысячелетия.
Эвилин пришла к ним не с мольбой — с требованием.
— Вы дадите мне свою силу, — сказала она. — Или ваш род прервётся здесь и сейчас.
Драконы смеялись над ней. Пока она не показала, что в её жилах течёт та же тьма, что и в жилах её отца. Та, которая может уничтожить даже чешую, которую не брал ни один клинок.
И тогда они согласились.
Она сплела заклинание — тёмное, страшное, такое, от которого у сестёр кровь стыла в жилах. Она связала силы драконов и ведьм неразрывной нитью, и эта нить стала для Виктора удавкой.
Союз, рождённый в отчаянии, принёс победу.
Виктор отступил. Не умер — такие, как он, не умирают, — но отступил. Залечивал раны, копил силы, ждал часа, когда сможет вернуться.
Но победа имела цену.
Тёмная магия — как змея. Она обвивает руку, дающую ей жизнь, и кусает первой, когда та расслабляется.
Эвилин чувствовала, как тьма отца, та, что текла в её жилах с рождения, просыпается. Как шепчет ей по ночам голосами, полными обещаний. Как манит силой, перед которой меркнет всё, что она знала раньше.
— Помни, — шепчут древние гримуары, — однажды призвав тьму, в следующий раз ты станешь лишь её тенью.
Эвилин забыла.
Она стала тенью.
Пророчество сбылось.
Очарованная мощью, которую сама же и разбудила, Эвилин предала сестёр. Не в бою, не с оружием в руках — она просто ушла. Встала рядом с отцом, и её сердце, где когда-то теплилась надежда, сковал лёд.
Вдвоём они были непобедимы.
Их путь отмечали лишь пепелища и безмолвные руины. Города, которые строились веками, исчезали за одну ночь. Леса, помнившие начало мира, выгорали дотла. Реки, в которых купались боги, превращались в ядовитые болота.
Сёстры Сэмхейн смотрели на это и понимали: они проигрывают.
Но Мерула, старшая, видела то, чего не видели другие. Её ворон приносил вести из самых дальних уголков мира, и однажды она поняла: времени почти не осталось.
— Мы не можем победить их, — сказала она Ламии. — Но мы можем спасти то, что осталось.
И они совершили последнее великое заклинание.
Не для уничтожения — для спасения.
Они выткали из лунного света, слёз драконов и шёпота умирающих лесов Новый Мир. Убежище, спрятанное в складках реальности, как драгоценная жемчужина в раковине. Место, куда не могла проникнуть тьма Виктора, потому что вход охраняла сама магия, созданная тремя сёстрами.
Туда они призвали всех, кто хотел спастись. Драконов, ведьм, фей, гномов, эльфов, всех, кто ещё дышал и надеялся.
А ключ к этому миру они вложили в две реликвии.
Книгу Избранных.
Тяжёлый фолиант в обложке из драконьей кожи, с металлическими застёжками, которые не мог открыть никто, кроме той, кому это было суждено. В Книгу они вложили всю память старого мира — все заклинания, все тайны, все слёзы. Каждая страница хранила чью-то жизнь, каждое слово было пропитано магией, которая не должна была исчезнуть.
Кольцо Пробуждения.
Простое серебряное кольцо с руной, в которой сплелись драконье крыло и ведьмин корень. Оно должно было стать ключом — тем единственным, что способно открыть Книгу и дать доступ к силе, спрятанной внутри.
Они доверили эти реликвии Избранной — ведьме, чья душа была отозвана эхом драконьего рёва. Та, что носила в себе кровь древних родов, но ещё не знала об этом. Её род должен был хранить тайну сквозь века, передавая Кольцо и Книгу из поколения в поколение, пока не наступит час, когда они понадобятся снова.
(Силы сестёр Сэмхейн были уникальны.
Мерула, старшая, говорила на языке зверей и ветра. Её душа парила в облике чёрного ворона, видевшего правду сквозь любое расстояние. Она могла отправить его за тысячи миль и видеть то, что видел он, слышать то, что слышал он. Звери были её глазами и ушами, и ни одна тайна не могла укрыться от неё.
Ламия, младшая, ходила по краю бездны. Её дар повелевать тенью и костями был страшен — она могла поднять мёртвых и заставить их служить, могла стать невидимой, растворившись в любой тени, могла одним словом наслать кошмары, от которых люди сходили с ума. Но она боялась своей силы и сковала её железной волей, используя только тогда, когда другого выхода не оставалось.
Но Эвилин... Эвилин была сильнее их обеих.
Её магия родилась не из света и не из тьмы. Она родилась из пустоты, той самой, что жила в глазах её отца. Она могла вбирать в себя силу других существ, как он, могла становиться сильнее с каждым убитым врагом. Но она также могла созидать — создавать новые заклинания, новые формы жизни, новые миры. Пока не пала)
***
Драконы, гордые дети небес, поначалу видели в союзе с ведьмами кощунство.
— Это осквернение веры в Небесного Дракона! — гремели их древние голоса, сотрясая горы. — Наша сила — от него! Как мы можем делить её со смертными?
Они спорили тысячу лет, пока Виктор не показал им, что такое настоящий ужас. Пока их детёныши не начали гибнуть один за другим. Пока они не поняли: если не заключат союз — погибнут все.
И они согласились.
Ради спасения. Ради будущего, которое теперь висело на волоске, запертое в Книге и зависящее от той, что носит Кольцо.
Тысячу лет мир волшебства жил в изоляции.
Тысячу лет Книга ждала своего часа, спрятанная там, где никто не мог её найти.
Тысячу лет Кольцо передавалось по наследству, от матери к дочери, от отца к сыну, и никто не знал его истинной силы.
А потом наступил 2010 год.
Февраль.
Ночь, когда всё изменилось.
Ночь, когда Маргарет Альер бежала через лес, прижимая к груди древнюю Книгу, и чертила мелом круги на полу заброшенной сторожки.
Ночь, когда впервые за тысячу лет пролилась кровь Избранной.
Искра погасла.
Но пепел остался.
А в пепле всегда тлеет огонь, готовый вспыхнуть снова.
***
Так начинается история Дианы Альер.
Так начинается «Искра и пепел».