Глава 28 «Ослепительно белый, ослепительно черный»
Утро после метели выдалось ослепительно белым. Казань, ещё вчера серая и колючая, преобразилась: сугробы укрыли разбитые тротуары, а ветки деревьев согнулись под тяжёлыми шапками снега. Солнце, редкий гость в январе, несмело пробивалось сквозь дымку, заставляя мир искриться так ярко, что глазам было больно.
Таня проснулась от того, что в комнате было непривычно светло. Она сбросила мамину шаль и первым же делом подошла к окну. Двор был пуст, если не считать одинокого дворника, лениво скребущего лопатой у соседнего подъезда. Но на снегу под её окном всё ещё виднелись следы вчерашнего безумия — затоптанный пятачок, где стоял «Универсам».
Внутри неё всё пело. Больше не было той свинцовой тяжести, которая давила на плечи последний месяц. Она быстро оделась, заплела косу и, даже не прикоснувшись к завтраку, вылетела из квартиры.
У школьной калитки
Она увидела его издалека. Марат стоял у самых ворот школьного двора. Один. Без лишних свидетелей. Заметив Таню, он замер, внезапно став очень серьёзным. Таня замедлила шаг, чувствуя, как щёки заливает румянец.
— Пришла? — негромко спросил он, когда она подошла вплотную.
— Пришла, — выдохнула Таня. — Ты долго здесь стоишь?
— С восьми, — он шмыгнул носом и спрятал руки в карманы. — Думал, вдруг ты передумала. Вдруг вчерашнее... ну, что ты сгоряча простила. На весь район опозорился.
Таня сделала шаг к нему, сокращая то мизерное расстояние, которое всё ещё их разделяло. От него пахло тем же морозным ветром и чем-то очень надёжным.
— Ты не опозорился, Марат. Ты вчера был... самым настоящим.
Марат опустил взгляд на свои ботинки, а потом вдруг протянул руку и неловко, кончиками пальцев, коснулся её щеки. Его кожа была ледяной.
— Слушай, Каримова, — начал он, и его голос чуть дрогнул. — Я в этих нежностях не силён. У нас на улице по-другому всё. Но я вчера пацанам сказал, и тебе повторю. Ты теперь моя девчонка. И если кто хоть косо посмотрит — им со мной дело иметь. Поняла?
— Поняла, Суворов, — Таня рассмеялась, и этот смех колокольчиком рассыпался над заснеженным двором.
В школьном вестибюле стоял гул. Ученики стряхивали снег с пальто, переобувались, смеялись, но как только пара переступила порог, голоса начали стихать. Марат не выпустил её руку. Он шёл медленно, демонстративно, с тем самым выражением лица, которое говорило: «Только попробуйте что-то вякнуть».
На каждой перемене они были вместе. Марат притащил её к подоконнику в самом конце рекреации, где обычно курили старшеклассники, но сегодня там было пусто — пацаны, завидев Суворова-младшего с «его скрипачкой», предпочли ретироваться в туалеты.
— Тань, ты это... — Марат замялся, вертя в руках пустую пуговицу на её манжете. — Вечером в ДК дискотека. Наши все будут. Адидас разрешил... ну, в смысле, сказал, что ты теперь под защитой. Пойдёшь со мной?
Таня замялась. ДК всегда ассоциировался у неё с драками и запахом дешёвого одеколона, но глядя в его глаза, где сейчас плескалась непривычная нежность, она просто не смогла отказать.
— Пойду. Только мне надо маме сказать, что я у подруги.
— Не надо врать, — отрезал Марат. — Я сам зайду, если надо. Скажу — со мной не пропадёшь.
После уроков он провожал её до самой двери. В подъезде, как назло, пахло мокрой псиной и пылью, а лампочка на втором этаже нервно мигала, готовясь вот-вот погаснуть. Марат остановил её у почтовых ящиков, мягко развернув к себе.
— Слушай, Каримова... — голос его стал совсем глухим.
Он поставил руки на стену по обе стороны от её плеч. Таня чувствовала его тепло, видела каждую снежинку, тающую на его ресницах. Она затаила дыхание. Марат медленно, словно боясь спугнуть, наклонился и коснулся её губ своими.
Это был их первый настоящий поцелуй. Неловкий, со вкусом мятной жвачки и январского холода, но такой пронзительный, что у Тани закружилась голова. Она прижалась к его куртке, чувствуя под пальцами жёсткую ткань, и поняла: всё, что было «до», было просто репетицией жизни.
— В семь у входа в ДК, — прошептал он ей в самые губы, отстранившись лишь на миллиметр. — Буду ждать.
Таня отстранилась, чувствуя, как лицо пылает так сильно, что, казалось, снежинки на её щеках должны были не таять, а испаряться с шипением. Она не решилась еще раз взглянуть Марату в глаза — побоялась, что просто не выдержит этого взгляда и окончательно превратится в лужицу прямо здесь, у почтовых ящиков.
— В семь... буду! — выдохнула она, подхватила футляр со скрипкой и, путаясь в собственных ногах, рванула вверх по лестнице.
Она слышала, как внизу Марат негромко, но торжествующе рассмеялся, а потом хлопнула входная дверь подъезда.
Влетев в квартиру, Таня быстро повернула замок и прислонилась спиной к дубовой обшивке. Тишина. Мамы дома не было — её смена на заводе только началась, а значит, вся квартира была в полном распоряжении Тани. Она стащила шапку, и растрёпанная коса упала ей на плечо.
— Позор... — прошептала она в пустоту прихожей, прикрыв рот ладонью. — Просто полный позор.
Она бросила скрипку на пуфик и буквально закружилась по коридору, едва не задевая локтями вешалку. Эйфория накрыла её с головой. Первый поцелуй. С Маратом. С тем самым «колючим» Суворовым, которого боялась половина школы.
Она забежала в свою комнату и упала на кровать, уткнувшись лицом в подушку, чтобы приглушить радостный визг. Всё тело покалывало от адреналина. Марат позвал её в ДК. Официально. Это значило, что теперь она не просто «скрипачка», а часть чего-то огромного, опасного и манящего.
Времени было в обрез. Таня вскочила и подлетела к зеркалу. Щёки всё еще горели кумачом.
— Так, успокойся, Татьяна. Надо выглядеть нормально, а не как помидор, — скомандовала она себе.
Она вывалила всё содержимое шкафа на диван. Нужно было что-то, что не выдавало бы в ней «домашнюю девочку», но при этом оставалось собой. В итоге выбор пал на тёмную юбку и ту самую импортную кофточку с люрексом, которую мама с трудом достала через знакомых в универмаге. Кофточка кололась, но в свете дискотечных огней она должна была сиять.
Таня трясущимися руками попыталась подвести глаза карандашом, как это делала Лиза, но после третьей попытки поняла, что получается «панда», и просто стерла всё, оставив только тушь на ресницах.
— Пусть видит меня настоящую, — решила она.
В 18:30 она уже стояла у зеркала в прихожей, поправляя воротник пальто. Сердце колотилось где-то в районе горла. Она знала, что дискотека в ДК — это не просто танцы. Это демонстрация силы. И сегодня она будет стоять рядом с Маратом.
ДК встретил их гулом басов, которые чувствовались даже через закрытые двери. Марат ждал у входа, как и обещал. На нём была его лучшая олимпийка и та самая кепка, которую он поправил, как только увидел Таню.
— Красивая, — коротко бросил он, перехватывая её руку. Его пальцы были горячими.
Внутри пахло дешёвым парфюмом, сигаретным дымом и предчувствием чего-то масштабного. Когда заиграл медляк, Марат молча притянул её к себе для медленного танца. Вокруг них образовался невидимый вакуум — пацаны из «Универсама» одобрительно кивали, девчонки шушукались за спинами.
Таня положила голову на плечо Марата, чувствуя, как его сердце бьется в унисон с ее собственным. Музыка обволакивала их, создавая иллюзию, что в этом душном, прокуренном зале ДК существуют только они двое. Она и представить не могла, что в этот же самый момент ее жизнь готовится совершить крутое пике.
Елена Рашидовна шла домой, кутаясь в воротник пальто. Смена закончилась внезапно: станок, на котором она работала двенадцать лет, зачихал и встал, а мастер, махнув рукой, распустил всех по домам. Мама Тани шла и думала о том, как несправедливо сложилась ее жизнь. Первый брак с отцом Кати оставил в душе выжженное поле. Тот мужчина был тяжелым, а Катя... Катя пошла в него.
Мама недолюбливала Катю за эту схожесть с бывшим мужем. Зато Таня, рожденная от второго брака, была её тихой радостью, её «чистым листом».
Елена Рашидовна уже видела огни родного квартала, когда решила срезать путь через неосвещенный участок дороги за гаражами. Она торопилась — знала, что Тани нет дома, и материнское чутье подсказывало, что младшая дочь пошла по стопам старшей.
Свет фар выхватил её фигуру из темноты слишком поздно. Водитель черной машины даже не успел нажать на тормоз. Удар. Темнота.