Крах непорочности.Оковы тьмы

Я быстро поправила халат, застегнула пуговицы, волосы кое-как стянула в пучок.

Вытерла лицо рукавом, ещё раз провела по щекам, чтобы убрать следы слёз.

Зашла в ординаторскую, налила воды из кулера — холодной, выпила залпом, чувствуя, как она проходит по горлу, оставляя ледяную дорожку.

В столовую зашла уже спокойнее. Села за стол, где сидели Джулия и Лучия. Они смотрели на меня. Джулия жевала булку, но откусила и замерла.

— Ну, — сказала она, прожевав, — что вы там делали? Мы видели, как он тебя утащил.

— Ссорились, — ответила я, взяв ложку. — Он снова узнал что-то про меня. Не знаю, откуда. Я ничего ему не говорила.

Лучия нахмурилась.

— Может, кто-то другой? Или он следит?

— Я не знаю, — сказала я, глядя в тарелку. — Но я чувствую, что все вокруг меня будто в заговоре. Марк, он, даже Риццо смотрит на меня странно. А вы? Вы тоже что-то знаете?

Джулия и Лучия переглянулись.

Джулия засмеялась — громко, не сдержанно — и сразу подавилась булкой.
Кашель вырвался из неё хриплый, она начала бить себя кулаком по груди, Лучия вскочила и принялась хлопать по спине, громко, часто, почти как в такт.

Я закатила глаза и фыркнула.

— Не надо было смеяться так, тебе и надо.

Джулия схватила стакан воды, выпила залпом, откашлялась. Глаза у неё слезились, лицо красное, она вытерла рот рукавом и вздохнула.

Посмотрела на меня, потом на Лучию. Шёпотом, тихо, почти как заговорщица:

— Он спрашивает. Часто. Очень часто. Просто «где она», «что делала», «куда уходит». Мы молчим. Он смотрит, ждёт. Потом уходит,всё.

Лучия надула жвачку, лопнула её, склеила пальцами.

— Да. Мы ничего не говорим. Но он не отстаёт. И, знаешь, я думаю, он знает больше, чем кто либо. Просто не говорит.

Я сидела, сжимая ложку.

— Все конченые, — сказала я. — Все, кроме вас.

Джулия усмехнулась. Лучия просто посмотрела на меня, не мигая.

Джулия встала, поправила халат, подняла руку с растопыренной ладонью, будто держала телефон для съёмки, и заговорила писклявым голосом, скривив лицо:

— Да, верно мы крутые! Это канал крутых девчонок, и сегодня мы узнаем главный секрет «Белого истока»! Орион — он любит Аннабель или ему просто нравится хрустеть человеческими костями на завтрак? Оставайтесь с нами, будет страшно интересно!

Я фыркнула, чуть улыбнувшись, несмотря на всё. Джулия опустила руку и улыбнулась уже нормально. Я посмотрела на неё и покачала головой.

— Хорошо, что ты не снимаешь, а то Риццо бы нас всех закопал в подвале.

— Ну, если закопает, я сниму уже оттуда, — ответила она, садясь обратно.

Лучия застыла. Её взгляд упал на вход, лицо вытянулось. Я обернулась.

Риццо стоял возле возле решётчатой двери. смотрел на нас, губы приоткрыты, лицо красное, будто он только что увидел, как мы грабим его кабинет.

Рядом с ним — Орион. Он замер, вилка в руке застыла в миллиметре от губ, бровь выгнулась, и он смотрел на нас с лёгкой усмешкой.

Мы покраснели. Встали одновременно, заговорили, перебивая друг друга:

— Извините, доктор Риццо.

— Мы просто...

— Мы уже уходим.

Вышли быстро, почти бегом. Джулия закрыла за собой дверь, и только тогда рассмеялась.

Тихо, сдавленно, прижимая ладонь ко рту. Я посмотрела на неё и тоже не сдержала улыбку. Лучия выдохнула, прижимая руку к груди.

— Боже, он нас сожрёт.

— Не сожрёт, — сказала Джулия. — Он просто посмотрел так, будто мы уже мёртвые.

Я кивнула, но улыбка не уходила. Мы пошли по коридору, Мы зашли в ординаторскую,я села на диван.

Лучия уже стояла у моего стола, смотрела вниз, потом повернулась ко мне.

— Аннабель, это что?

Она протянула руку. В пальцах — маленькая балетка. Старая, потёртая. Та самая. Я узнала её сразу.

Я смотрела на неё и не могла пошевелиться.

— Я не знаю, — сказала я, пожав плечами. Голос прозвучал ровно, хотя внутри всё дрожало.

Лучия посмотрела на меня, потом на балетку, потом снова на меня.

— Точно?

— Нет — сказала я.

Я взяла балетку, сжала в пальцах. Она была холодной, шершавой, как будто её только что принесли с улицы.

***

Я взяла тот лист с назначениями и блокнот, где были записи про Ника и мужчин, и пошла к нему. Зашла в палату, шагнула внутрь и застыла.

Ник висел.

Не на верёвке — его тело было приподнято за руки, привязанные к трубе под потолком. Кровь стекала по ногам, оставляя лужи на полу.

Кожа на груди была содрана, местами виднелись рёбра. Пальцы рук были вывернуты, скручены в неестественные стороны, как будто их ломали по одному.

В паху торчали его собственные зубы — вставлены туда, в плоть.

Я вскрикнула. Громко, надрывно, не сдерживаясь. Слёзы потекли сразу, я не могла их остановить. Я отшатнулась к двери, закричала в коридор:

— Сюда! Срочно!

Через несколько секунд прибежали. Лучия остановилась у входа, зажала рот рукой.

Джулия выглянула из-за её плеча и тут же отвернулась. Марк подошёл первым, взял меня за плечи, развернул к себе, загородил вид.

Он что-то говорил, но я не слышала. Только смотрела на него, чувствуя, как ноги подкашиваются, и голос внутри повторял одно: ник который сказал, что дубы живут долго. Он не должен был так умереть.

Я смотрела на Марка и не могла выдохнуть, слёзы текли по лицу, и я не знала, как перестать смотреть на то, что осталось от Ника.

Марк обнял меня, прижал к себе, одной рукой гладил по голове, другой стирал мокрые дорожки с моих щёк.

— Тише, — сказал он. — Тише, Аннабель. Не смотри туда.

— Он же совсем ребёнок, — прошептала я, голос сорвался. — Кто это сделал? Кто мог так?

— Не знаю, — ответил он. — Но мы выясним. Ты слышишь? Выясним. Я не оставлю это так..

Я сжала его куртку, уткнулась лицом, чувствуя тепло, слыша его дыхание.

— Это из-за меня, — прошептала я. — Это из-за меня, Марк. Он был рядом со мной. Он говорил со мной. И теперь его нет.

Он отстранился, взял моё лицо в ладони, заглянул в глаза.

— Нет. Слышишь? Не смей так думать. Это не твоя вина. Ты здесь ни при чём.

— Но кто тогда?

Он не ответил. Только снова притянул меня к себе, и я чувствовала, как его пальцы сжимаются на моей спине, как он держит меня, не давая упасть.

Я стояла, сжимая его плечи, чувствуя, как внутри всё сжимается, и не могла остановиться.

Я увидела, как вывозили Ника. Белая простыня быстро пропитывалась кровью, на каталке оставались тёмные пятна.

Джулия и Лучия подошли ко мне, Лучия взяла за руку, Джулия встала с другой стороны.

— Иди с нами, — сказала Лучия.

— Марк, мы её забираем, — бросила Джулия, и он кивнул, не споря.

Мы дошли до комнаты. Я села на диван, взяла стакан воды, выпила. Джулия и Лучия стояли рядом, переглядывались. Лучия первой заговорила:

— Кто мог так? Ребёнка. Просто ребёнка. Кто вообще способен на такое?

— Это не просто убийство, — тихо сказала Джулия. — Это пытка. Над тем, кто даже не успел пожить.

Я смотрела в пол, сжимая стакан в пальцах. Она взяла мою руку, сжала.

— Мы должны узнать, — сказала она. — Мы разберёмся.

Я подняла глаза, посмотрела на них обеих. Хотела что-то сказать, но не смогла. Просто кивнула.

Через полчаса я уже сидела на диване, сжимая стакан с водой. Джулия и Лучия были рядом. Джулия смотрела в стену, потом повернулась ко мне.

— А если Орион? — сказала она. Голос тихий, без обычной насмешки.

Я застыла.

— Нет, — сказала я. — Он же не такой жестокий. Ник — ребёнок. Это невозможно.

Лучия и Джулия переглянулись. Джулия нахмурилась:

— Ты его защищаешь?

Я покачала головой, но внутри что-то дрогнуло.

Я понимала, что, кажется, защищаю. Не должна. Он делал вещи, от которых кровь стынет. Но в голове не укладывалось, что он мог убить ребёнка. Не так. Не Ника.

Я опустила взгляд. Пальцы сжимали стакан, вода чуть плескалась.

— Не знаю, — сказала я. — Просто не думаю, что это он. Не знаю.

Лучия и Джулия снова переглянулись. Я не поднимала глаз.

***

Я взяла бумаги и лист, нашла имена новых пациентов. Записала в блокнот: Маттео, 17 лет — палата 12, Симоне, 45 лет — палата 32. 7 лет — Антонио, палата 8. Зачеркнула Ника, убрала блокнот в карман и вышла в коридор.

Дошла до восьмой палаты. Открыла дверь ключом, который нашла в кармане, и вошла.

Тело под одеялом, маленькое, почти незаметное. Я села на край кровати и медленно потянула одеяло вниз.

Мальчик посмотрел на меня. Глаза большие, испуганные, руки сжимают край ткани.

— Я медсестра, — сказала я тихо. — Не бойся. Я ничего плохого тебе не сделаю.

— Ты? — спросил он шёпотом, не отпуская одеяло.

— Аннабель. А тебя зовут Антонио, да?

Он кивнул.

— Ты любишь рисовать? — спросила я, стараясь говорить мягко. — Или Лего? Я принесу, если хочешь. Только под присмотром, договорились?

Он смотрел на меня, не мигая. Потом прошептал:

— Ты не врёшь?

— Нет, — сказала я. — Не вру.

Антонио чуть высунулся из-под одеяла. Худенький, руки тонкие. В руках он сжимал старого зайчика — выцветшего, с оторванным ухом. Я посмотрела на игрушку, потом на него.

— Тебя сюда впустили с игрушкой? — спросила я. — Это твоя любимая? Как ты сюда попал?

Он вздрогнул, осмотрел палату, будто кто-то мог подслушивать. Потом прошептал, глядя вниз:

— Родители отдали.

Я оцепенела. Смотрела на него, на зайца. Встала.

— Я сейчас.

Вернулась быстро в ординаторскую, открыла шкафы, нашла коробку Лего — сад, деревья, цветы. Схватила её и быстрым шагом пошла обратно. Зашла, прикрыла дверь, поставила коробку на кровать.

Он сначала не двигался. Потом протянул руку, потрогал коробку, открыл. Смотрел, как я показываю, что делать.

Сначала колебался, потом начал вставлять детали. Я хвалила его: «Ты умничка,у тебя получается», «Это дерево, а это цветок,тюльпан называется».

Потом я спросила:

— Почему родители?

Он сглотнул.

— Они считали меня плохим. Что я всё выдумываю.

Я кивнула

— А почему,расскажешь?

Он всхлипнул. Замялся, сжимая деталь.

— В четыре года мама трогала меня там, — он показал на пах. — Я не знал, что это плохо.

Я смотрела на него, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— А потом? — спросила я,стараясь не давить.

— Папа.. Когда я не слушался, он бил. Один раз кинул в бассейн. Я не умел плавать. Чуть не утонул. — Он сглотнул. — А потом я проснулся, а мама уже трогала меня. Папа был голый, и у него было больше, чем у меня. Он сказал, что научит меня.

Слёзы текли по его щекам.

— Он научил. В меня... я плакал, умолял. Мама ничего не делала. Она трогала меня там и тёрлась чем-то скользким по телу. По груди, по животу.

Горло скрутило от отвращения.

— Скользким? Ты хочешь сказать, она садилась на тебя голой?

Он кивнул, сжал зайца, слёзы капали на Лего.

— Она тоже была голая. Она терлась об меня. Мне было больно и страшно. А папа смотрел.

Я не двигалась. Смотрела на него, на его руки, сжимающие зайца. Внутри всё перевернулось, но я молчала, не перебивая, позволяя ему говорить.

Я вытерла его слёзы, гладила по голове, не отрывая руки.

— Если не хочешь, не продолжай, — прошептала как можно мягче.

Он покачал головой, сжал зайца.

— Я боюсь... Я вижу их. Папу, маму.

Он замолчал, потом снова заговорил, шёпотом, будто они могли услышать:

— Кровь была... Много. Они сказали, что это нормально. Потом внутри стало белое,мерзкое, и отец отстранился. Заставил меня языком провести по тому месту или сделает х...ху..же. Я послушался.

Он ненадолго замолчал, нервно покусывая губу.

— Другой раз он был пьяный, с другом. Я был без футболки,жарко Они меня вместе..Сначала облили чем-то, пахло спиртом неприятно,друг папы сунул мне в рот, я чуть не задохнулся,меня тошнило,а папа — снова туда. Это было долго. Даже мама присоединилась. Отец делал ей, а друг папы был похуже,чем отец. Мама брала меня в рот а потом целовала в губы...

Он смотрел в стену, не на меня.

— Мама еще была голая. Она села н..на лицо. Я не мог дышать. С неё текло белое, и что-то, прозрачное.А отец с другом... они оба... в одно место... мне. Я потерял сознание, потому что не мог терпеть. Когда я очнулся, и м-мама... сделала на меня мочу.Мне было так плохо..— голос дрогнул, он замолчал, прижимая зайца крепче к груди.

— Один раз их было четверо, — сказал он, сжимая пальцами игрушку так, что ткань на его ухе натянулась. — Друзья папы. Они ножом... делали. Я смотрел, как они смеются, а я не мог пошевелиться.

— Потом я всё таки сбежал. Мне было пять. Я сказал полиции, что они делали. Родители нашли меня быстро. Мама плакала. Отец сказал, что я шизофреник, что я всё выдумал. И отправили меня сюда. Иногда я думаю, что мне показалось. Но иногда там так сильно болит, что я не могу сидеть. И я вспоминаю, как они смеялись, когда я просил остановиться. Я вспоминаю, как они говорили, что это игра. Но я не хотел играть.

— Можно, я тебя обниму? — спросила я, и голос прозвучал тише, чем я хотела.

Он смотрел на меня, и я видела, как его пальцы дрожат, будто он боялся, что я исчезну, если он отпустит игрушку. Я протянула руки, не торопясь, давая ему время отстраниться, если он захочет.

Он замер на мгновение, потом кивнул, почти незаметно, и я осторожно обняла — чуть прижала, не сжимая, давая ему пространство, чтобы он сам мог остаться или отстраниться.

Он всхлипнул. Сначала тихо, потом сильнее. Заплакал по-детски, громко, уткнувшись в мое плечо.

— Тише, тише, — сказала я, гладя его по голове. — Ты не виноват. Слышишь? Ты вообще ни в чём не виноват.

— Я думаю,что я плохой, — прошептал он, захлёбываясь.

— Нет. Ты не плохой. Ты просто ребёнок, который не знал, что делать, когда должен был знать взрослый. Твои родители — они не в себе. Они не защитили тебя. Это их вина, а не твоя.

Он прижался сильнее.

— Ты просто хотел, чтобы тебя не били. Чтобы тебя не трогали. Это нормально. Это то, что должен давать любой ребёнок. Ты не должен был просить об этом.

Он всхлипывал, заяц был зажат между нами.

— Ты веришь мне? — прошептал он.

— Верю, — ответила я. — Ты не врёшь. И ты не псих. Ты просто был один, против близких тебе людей.

Он замолчал, но не отпускал меня. Я гладила его по голове, чувствуя, как его дыхание постепенно выравнивается. На плече осталось мокрое пятно от слёз.

— Сейчас я дам тебе таблетку, — сказала я. — Ты выпьешь и ляжешь спать, хорошо? Завтра принесу завтрак. И найду что-нибудь сладкое для тебя. Тебе нужно кушать.

Я достала из кармана снотворное, взяла стакан воды с тумбочки. Он смотрел на таблетку, потом на меня.

— Ты вернёшься? — спросил он, смотря на меня с надеждой.

— Вернусь, — сказала я. — Обещаю.

Он взял таблетку, положил в рот, запил водой, глотнул. Я уложила его, накрыла одеялом, поправила зайчика у него под рукой. Лего поставила на стол, чтобы мог собрать, когда проснётся.

Гладила его по голове, пока он не закрыл глаза. Дыхание стало ровнее. Я постояла ещё минуту, потом вышла, прикрыла дверь.

Это было ужасно. Мне кажется, я сойду с ума, если каждый день буду слышать такое.

Я отлепилась от двери, выдохнула и пошла по коридору. Зашла в двенадцатую палату. Парень сидел на подоконнике — худой, напряжённый, руки сжаты. Увидел меня, сразу насторожился, будто ждал удара.

— Привет, — сказала я. — Я Аннабель, медсестра. Как самочувствие?

Он не ответил. Смотрел волком.

— Почему поднос с едой не доел? — спросила я, кивнув на стол.

Он усмехнулся, скривил губы.

— Не твоё собачье дело.

Я кивнула. Села на стул у двери, сложила руки на коленях.

— Хочешь, посидим в тишине? Или...

— Я хочу, чтобы ты съебалась отсюда, — перебил он.

Я застыла на секунду, потом сказала:

— Не могу. Ты пациент, и я здесь, чтобы помочь.

Он снова усмехнулся, наклонил голову, оглядел меня с ног до головы.

— Я тоже могу помочь. Может, трахнуть тебя? Говорят, так у девушек ум набирается.

Я сглотнула ком в горле. Страх кольнул, но не парализовал. Он сидел на подоконнике, я — у двери. Встать и выйти — легко. Но мало ли, на что он способен.

— Не советую, — сказала я. — Ни на мне, ни на других. Я просто хочу подружиться. Понять, как тебе помочь.

Я встала, взяла поднос. Достала из кармана таблетку успокоительного, растёрла в порошок, посыпала на еду, перемешала ложкой. Поставила поднос обратно.

— Поешь, — сказала я. — И я уйду.

Он посмотрел на еду, потом на меня. Я ждала.

— Я ничего плохого не прошу, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Просто поешь. Я должна следить, чтобы пациенты не голодали. Это моя работа. Хотя бы немного, ладно?

Он смотрел на меня, сжимая край подоконника.

— А если я не хочу?

— Тогда мне придётся сидеть здесь, пока ты не поешь, — ответила я, прислоняясь к стене. — У меня есть время. У тебя есть еда. Я могу ждать.

Он скривился, провёл рукой по лицу, вздохнул.

— Ты реально не уйдешь, да?

— Нет, — сказала я. — Не уйду.

Он помолчал. Потом взял ложку, зачерпнул немного, положил в рот. Медленно, неохотно, но начал есть. Я стояла рядом, не отводя взгляда, и ждала, пока он дожуёт хотя бы половину.

Он не смотрел на меня, только в тарелку. Я молчала, не давила, просто была рядом.

Когда он доел чуть больше половины. Просто смотрел в тарелку, не поднимая глаз. Я кивнула.

— Ужин будет через несколько часов. Услышишь звонок — выходи. Не бойся.

Он кивнул, но не ответил. Я взяла поднос, вышла, закрыла за собой дверь. Успокоительное должно сработать. Что с ним делать дальше — не знаю. Он не агрессивный, просто злой. Может, со временем оттает.

Я зашла в столовую, на кухню, поставила грязный поднос. Выдохнула, провела рукой по лицу. Впереди — тридцать вторая палата. Надеюсь, он будет проще.

Дойдя до тридцать второй палаты, я открыла дверь и потеряла дар речи. Мужчина лежал на кровати полностью голый, его рука медленно двигалась по члену.

Он даже не попытался прикрыться, когда увидел меня. Просто облизнулся и, не убирая руку, уставился на меня.

— Ммм, — протянул он, разглядывая меня с ног до головы. — Какая медсестра, а? У вас тут,кстати, была одна, красивая. Где она? Я её трахнул, пока никого не было. Хочу ещё. Может, ты вместо неё? А?

Я прикусила губу, стараясь не смотреть туда, куда он явно хотел, чтобы я смотрела.

— Я думаю, нет, — сказала я, качнув головой. — Я здесь не для этого. Я медсестра, и я пришла проверить ваше состояние. Ничего больше.

Он усмехнулся, провёл пальцем по члену и не убрал руку.

— Жаль. Ты бы мне понравилась. Молоденькая, свеженькая. Я бы тебя научил парочке вещей.

Я не двинулась с места, сжала пальцы на дверной ручке.

— Если вы не оденетесь и не перестанете, я вызову охрану. Мы можем поговорить нормально, если вы готовы.

Он хмыкнул, но руку не убрал. Я ждала. Мне не хотелось туда заходить, но и отступать — тоже не вариант. Надо держать лицо.

Он смотрел на меня, и я знала — если я покажу страх, он протащит меня внутрь и всё закончится хуже, чем просто разговор.

— Я просто хочу вам помочь, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Вы психически нездоровы. Если вы продолжите, вас переведут в изолятор. И там с вами так ласково не будут. Проверено. Скажут, что вы опасны для персонала, и вы не увидите солнечного света неделями.

Он замер, глядя на меня. Ухмылка немного потускнела.

— Ласково? — повторил он, будто пробуя слово на вкус. — А ты ласковая?

— Я могу быть ласковой, если вы спокойно ляжете, наденете бельё и не будете угрожать мне. Я могу принести вам чай и поговорить. Но если вы продолжаете — я ухожу и вызываю санитаров.

Он смотрел на меня, и я чувствовала, как он взвешивает слова. Потом медленно отошёл назад, сел на кровать.

— Принеси чай, — сказал он. — И не вздумай пиздеть.

Я кивнула и вышла, не оборачиваясь, закрыла дверь и прислонилась к стене, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле

Ноги дрожали, руки тряслись так, что я сжала их в кулаки, пытаясь унять. Я зашла в столовую, попросила чай у поварих, налила сама, пока они отвернулись.

Достала из кармана снотворное, разломила, высыпала порошок в кружку, размешала ложкой.
Пошла по коридору. Шла медленно, стараясь не расплескать, каждый шаг давался с трудом.

Когда я дошла до палаты, остановилась, перевела дух. Потом открыла дверь.

Он сидел на кровати, уже одетый — в больничные штаны и футболку. Глянул на меня, потом на кружку.

— Принесла, — сказал он, и голос звучал почти спокойно. — Умница.

Я поставила кружку на тумбочку, отошла на шаг.

— Пейте, пока горячий.

Он взял кружку, поднёс к губам, сделал глоток. Я стояла, не отводя взгляда. Он ещё глотнул, потом усмехнулся.

— Ты не добавила туда чего-нибудь? — спросил он, глядя на меня поверх кружки.

Я выдержала взгляд.

— Только сахар, — сказала я. — Вы же не любите горький?

Он помолчал, допил чай, поставил кружку на тумбочку.

— Ладно, — сказал он, уже тише. — Можешь идти.

Я кивнула, повернулась и вышла, прикрыв дверь. Слышала, как он ложится, как скрипит кровать. Ушла в ординаторскую, села, закрыла глаза. Хотелось просто исчезнуть.

Через час я нажала звонок, объявляя ужин. Зашла в столовую, села на диван. Лучия с Джулией уже сидели за столом, жевали что-то.

Я выдохнула, откинулась назад, уставилась в потолок. Рассказала про Антонио, про то, что он рассказал. Джулия замерла с ложкой у рта, Лучия перестала жевать, просто смотрела на меня.

— Он правда такое рассказал? — спросила Джулия, и голос у неё сел.

— Да, — сказала я. — Сам. Просидела у него около час. Он просто хотел, чтобы кто-то услышал его.

Лучия покачала головой, помолчала.

— Жесть, — выдохнула она. — А Маттео и тот, из тридцать второй?

Я рассказала. Про то, как Маттео послал меня на три буквы, потом всё-таки поел. И про того, который разделся и говорил, что хочет меня.

Джулия цокнула языком.

— Конченый цирк, — сказала она. — А ты молодец, что не сорвалась.

— Я уже на пределе, — сказала я.

В столовую зашли пациенты, начали рассаживаться. Вдруг дверь громко распахнулась. Орион. С ним двое санитаров, но он вытолкнул их, как пустых кукол, и прошёл к нашему столу.

В руках у него была тарелка. С размаху он швырнул её на наш стол — она разбилась, осколки разлетелись, еда размазалась по столешнице.

— Вы что, блять, тут чаи распиваете, пока я в клетке сижу? — сказал он громко, оглядывая всех. Взгляд остановился на мне. — Аннабель, иди сюда. Сейчас же. Не заставляй меня повторять дважды.

Лучия и Джулия сжались, никто не шевелился. Я смотрела на него, чувствуя, как сердце колотится, и понимая, что если я пойду, меня уже не будет. Но я встала. Дрожа, медленно, но встала. И пошла к нему.

Я поджала губы, проходя к нему, остановилась в метре.

— Что за цирк ты устраиваешь? — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Снова выкидываешь шоу на весь этаж? Серьёзно?

Он усмехнулся, но улыбка не коснулась глаз.

— Ты меня игнорируешь, Аннабель. Я сижу в блоке, смотрю на твою смену, на то, как ты ходишь, как ты трогаешь того сопляка, как ты чай наливаешь мужикам, — его голос стал тише, опаснее. — А на меня тебе плевать.

— Ты сходишь с ума из-за того, что я не бегу к тебе? — сказала я. — Ты хочешь, чтобы я бросала своих пациентов ради того, чтобы ты почесал своё эго?

Он шагнул ближе, и я не отступила. Я видела его глаза. Они были чёрными. Он завёлся от того, что я не боюсь. Он хотел, чтобы я дрожала, а я стояла и смотрела.

— Ты посмела прикоснуться к кому-то, кроме меня, — сказал он почти шёпотом. — Ты забываешь, кто ты, Аннабель. Но я напомню. Тебе очень понравится. Потом. Как только мы останемся наедине.

Я смотрела ему в глаза и не отворачивалась .Прикусила губу. Его взгляд проследил за этим движением.

— Откуда ты знаешь, что я делаю? — спросила я, стараясь не смотреть на его глаза. — Может, ты вообще не в клетке сидишь, а свободно гуляешь и следишь за мной?

Он зарычал. Рывок за волосы — я вскрикнула, споткнулась, он потащил меня к выходу.

Я еле переставляла ноги, ударяясь коленями о стены, о дверные косяки.

В коридоре он швырнул меня в стену. Удар лопатками, дыхание вышибло, свет потемнел. Он прижался ко мне всем телом, сжал шею, впился зубами в мою нижнюю губу — сильно, до крови. Я завизжала, пытаясь оттолкнуть.

— Пусти! — крикнула я. — Что ты делаешь?!

Он не ослабил хватку. Язык коснулся крови на губе, и он застонал, облизнув её.

— Как смеешь меня проверять, сука? — прошептал он, и голос сорвался. — Ты думаешь, я сижу там и жду? Я не сижу, я знаю всё, что ты делаешь. Я вижу, как ты дышишь, как ты сжимаешь бёдра, когда он на тебя смотрит. Ты мне не веришь? Скажи мне, что я для тебя никто. Скажи, и я покажу тебе, что я на самом деле делаю с теми, кто осмеливается так говорить.

Он впился в мою губу снова, высасывая кровь, и я захрипела, пытаясь вырваться.Я вскрикнула, выгнула спину, замотала головой, но он не отпускал.

— Ты была с кем-то? — сжимал челюсть, язык проходил по моей губе, собирая кровь. — Видела его, да? Сидела, болтала, как будто он может дать тебе то, чего ты хочешь. Почему ты не приходишь ко мне, а? Почему ты бегаешь от меня?

Он прикусил снова, в то же место, и я зашипела, пытаясь оттолкнуть его свободной рукой.

— Я не бегаю, — сказала я, задыхаясь, — я работаю. У меня пациенты.

— Пациенты, — он засмеялся, не отрываясь от моей губы. — Ты думаешь, я поверю, что ты просто работаешь? Ты думаешь, я не знаю, как ты смотришь на них? Как ты с ними говоришь? Ты думаешь, я не вижу?

Он отстранился на мгновение, глядя на меня.

— Ты моя, Аннабель. И если ты снова попытаешься сбежать, я сделаю так, что ты больше никогда не сможешь ни с кем говорить. Ни с ним, ни с кем другим.

Я смотрела на него, чувствуя, как кровь капает с подбородка. Он провёл языком по своей губе, слизывая мою кровь, и улыбнулся

— Да пошёл ты, — выплюнула я. — Марк хотя бы добрый ко мне. Он помогает. Он не делает мне больно.

Он зарычал. Потом рассмеялся — громко, хрипло, неестественно.

— Марк, значит? — повторил он, качая головой. — Призналась всё-таки. Хорошо. Хорошо, Аннабель.

Он наступил в мою сторону, я не успела среагировать. Удар локтем в висок — резкий, глухой.

Свет погас мгновенно. Тело обмякло, пол исчез из-под ног, я провалилась в темноту

***

Я открыла глаза, но мир плыл. Голова гудела так, что казалось, внутри что-то лопнуло. Он уже тащил меня куда-то — я слышала, как он орёт на кого-то, кого-то посылает, захлопывает дверь перед носом.

Потом я почувствовала резкий толчок, моё тело влетело во что-то жёсткое. Кровать? Я вскрикнула, приходя в себя.

Он навис надо мной, тяжело дыша. Его лицо было близко, я видела, как зрачки расширены. Он облизнул мои губы, провёл языком по тому месту, где было больно, и улыбнулся.

— Прости, любимая, — сказал он тихо, почти нежно. — Надо было тебя успокоить. Синяк будет, ну и что... От меня же, да?

Он поцеловал меня снова, на этот раз глубоко, и я чувствовала, как его язык забирает мою боль. А потом он харкнул мне в рот — слюна, горячая, липкая, с привкусом крови и металла.

Я закашлялась, пытаясь выплюнуть, но он сунул пальцы в рот, надавил на язык, и я глотнула. Рефлекс, который я не могла контролировать.

— Ну вот, умничка, — усмехнулся он. — Можешь же, когда хочешь. Сначала только слюни будешь мои глотать. А там и до остального дойдём.

— Не буду я ничего глотать, — прошептала я, пытаясь отодвинуться. — Больше...

Он покачал головой, погладил по голове, как ребёнка, поцеловал в лоб, потом медленно снимал с меня халат. Я извивалась, но голова раскалывалась, тело не слушалось. Он снял халат, потом кофту через голову. Я дёрнулась, он сжал мои запястья и удержал.

Я осталась в одном лифчике. Он застонал, проведя взглядом по моей груди, по тому, как ткань обтягивает кожу. Потом стянул брюки и трусы.

— Орион, не смей! — выдохнула я. — Не сме..!

Он прильнул губами к моему влагалищу, и я застонала — громко, не сдержавшись. Его дыхание было горячим, язык скользнул по входу, поднялся выше, коснулся клитора.

Я сжала зубы, но тело предательски содрогнулось. Он выдохнул в меня, почувствовав реакцию, и тихо рассмеялся, не отрываясь.

Я откинула голову на подушки, пальцы сами вцепились в его волосы, когда он взял мою руку и прижал к своему затылку.

Он застонал от этого — низко, с хрипом. Его язык скользнул по моей коже медленно, с задержкой, будто он пробовал меня на вкус. Один палец вошёл в меня — не спеша, с нажимом, растягивая, чувствуя, как я сжимаюсь вокруг него.

— Какая ты влажная, — прошептал он,и голос его дрогнул. — Как сука в течке.

Он убрал палец и припал губами к клитору, втянул в рот, задержался, провёл языком по кругу, касаясь самых чувствительных мест.

Я вскрикнула, тело выгнулось. Он втягивал складки в рот, посасывал, задерживался, снова проводил языком — медленно, с нажимом, будто запоминал каждый миллиметр.

Он сжал мои бёдра сильнее, прижался плотнее, его дыхание стало горячим и тяжёлым. Я слышала, как он дышит, как его язык скользит по входу, как он втягивает влагу, глотает, не отрываясь.

Пальцами он начал тереть клитор, быстро, с нажимом, и я почувствовала, как стоны вырываются сами, сбитые, горячие. Я не могла их остановить. Он то нажимал, то ослаблял давление, заставляя моё тело выгибаться.

Он прижимается сильнее, зарылся лицом в меня, язык скользил по внутренней стороне, по входу, он лизал жадно, слышно было, как он глотает.Орион застонал,и я почувствовала, как его зубы коснулись клитора.

Он укусил — не сильно, почти пробуя. Я выгнулась, вскрикнув, но он не отпустил, только сильнее прижался, втягивая клитор в рот,сосал, водя языком по кругу, пока я не забилась под ним.

Его свободная рука скользнула вверх, отодвинула лифчик, пальцы коснулись соска — провели по нему, сжали, давили.

Я громче застонала, чувствуя, как внутри всё сжимается, как его язык и пальцы двигаются в одном ритме, заставляя моё тело подчиняться. Он продолжал, не останавливаясь, и я не хотела, чтобы он останавливался.

Я почти вскрикнула, когда его язык снова коснулся клитора. Он улыбнулся, я почувствовала, как его губы растянулись в усмешке прямо на моей коже.

— Не сдерживайся, — выдохнул он. — Стони, птичка. Я хочу слышать тебя.

Я прикусила губу, стараясь не издавать звук. Он поднял глаза — я видела только их, тёмные, расширенные, и в них было удовлетворение от того, что я пытаюсь, но не могу.

Он укусил — сильно, с задержкой, и я закатила глаза, выгнула спину, пальцы вцепились в его волосы. Он давил сильнее на клитор, всасывал, как вакуум, язык проводил прямо по нерву, заставляя мои бёдра дёргаться, неконтролируемо вздрагивать.

Он поставил палец у входа, а рот остался на клиторе. Я почувствовала жжение внутри живота, попыталась отстраниться, но он прижал сильнее, другой рукой провёл по соску, заставив меня замереть на мгновение, собраться, чтобы не сорваться раньше времени.

Я всё равно не выдержала. Кончила, выгнувшись, застонав громко, низко, почти простонав его имя, но не договорив. Он зарычал — довольно, глубоко, и не переставал терзать клитор, заставляя бёдра содрогаться,а тело вздрагивать.

Я чувствовала, как его язык скользит по стенкам внутри, и он сунул его в последний раз, провёл по ним, а потом выпрямился.

Его лицо было мокрым. Он похлопал ладонью по моему влагалищу, и я вздрогнула, охнув, бёдра сжимались, но он не дал им сомкнуться. Улыбался краем губ.

Приблизился к моему лицу, провёл пальцем по своей скуле — там, где блестела моя влага, — и сунул палец мне в рот.

— Попробуй, — сказал он.

Он терся, медленно, с нажимом, не входя. Отодвигал бедра, снова прижимался. Я слышала, как он дышит — глубоко, ровно, будто ему некуда спешить.

— Чего молчишь? — голос прямо в ухо, низкий, с усмешкой. — Только что кричала, а теперь будто язык проглотила.

Я не ответила. Сжала зубы, чувствуя, как его член скользит по клитору, заставляя тело вздрагивать.

— Думаешь, если замолчишь, я остановлюсь? — он надавил сильнее, почти входя, но вытащил, оставляя только кончик у входа. — Нет. Я могу так долго, сколько захочу. Ты сдохнешь, а я даже не устану.

Я выдохнула сквозь зубы, пытаясь не двинуться, но бёдра сами приподнялись, ища его.

— Ага, — услышала я его голос, тихий, почти ласковый. — Я знал. Ты уже сама хочешь. Только сказать боишься. Ну и молчи. Мне даже интересно, сколько ты протянешь.

Ему уже было плевать на разрешение. Он тёрся сильнее, надавил на клитор, и я выдохнула, не сдержавшись.

Он улыбнулся — знал, как мне сложно держать себя в руках. Значит, я всё-таки раскрылась. Он провёл языком по моей губе, смакуя момент.

— Хочешь, — сказал он, и голос его был низким, почти вязким. — Хочешь, и молчишь. Понимаешь, что обратного пути не будет, да? Сука тупая. Моя тупая птичка.

Он укусил мою губу — до крови, резко, сильно. Я вскрикнула от боли, а он не торопился отстраняться. Облизывал ранку, как собака, языком, снова и снова, будто наслаждался привкусом, собирал её с губ.

Я сжала зубы, чувствуя, как кровь смешивается с его слюной, и он не убирал лицо от моего, пока не облизал всё, что выступило на коже.

Когда он отстранился от лица, начал тереться щекой о мой живот. Медленно, будто пробуя кожу, чувствуя, как я дышу. Я поджала губы, втянула воздух. Он шептал что-то, не останавливаясь, я слышала обрывки, как он говорит, что я пахну страхом и тем, что я не говорю вслух.

— Ты же хочешь этого, — сказал он, касаясь губами моего живота. — Позволь эту слабость себе. И я позволю себе... всё, что захочу.

Он сжимал мои мягкие бока, пальцы вминались в кожу, оставляя следы. Я всхлипнула, но он не остановился. Только покачал головой, цокнул, будто я маленькая и глупая.

Я чувствовала его член — твёрдый, горячий, как бревно. Я бы не удивилась, если бы он сунул в меня бревно вместо себя. Он облизывал мои веки, щёки, нос, касался губами, и я вздрагивала от каждого прикосновения.

— Скажи «да», — прошептал он, не отрываясь от моей кожи. — Просто «да». Это всё, что мне нужно.

Он продолжал лизать мой нос, будто ждал. Я боялась. Но внутри что-то тянуло. И я прошептала:

— Да.

Если вам нравится книга, пожалуйста, не забывайте ставить звёздочки.Спасибо!
Подписывайтесь на мой телеграмм канал — @safaeliaraine