Глава 6.Аромат Лилий.О
Когда эта маленькая, дрожащая птичка вырвалась из моих рук, в палате будто разом выкачали весь кислород.
Я глухо зарычал, глядя на закрывшуюся дверь, и выругался так, что стены, казалось, впитали эту скверну.
Сука.
Она пахнет страхом и балетным залом, и этот запах въедается мне под кожу глубже, чем любая игла.
Я рухнул на койку, мгновенно стирая с лица капризную маску.
Как только вошла Элеонора Ворт со своим вечным блокнотом и ледяным взглядом, я уже был прежним — холодным, расчетливым зверем в клетке.
— Ну же, Элеонора, не томи, — выплюнул я, глядя в потолок. — Рассказывай новости. Ты же любишь докладывать мне о каждом её шаге, разве нет?
Ворт поправила очки, стараясь не смотреть мне прямо в глаза. Она боялась меня даже через решетку и лекарства.
— Аннабель уйдет сегодня в двенадцать. У неё прогон в театре, — сухо ответила она. — Её отец лично контролирует график.
Я криво усмехнулся. В двенадцать, значит. Пока она будет тянуть свои идеальные носочки на паркете, я буду здесь, в этой стерильной дыре, пережевывать информацию о её драгоценном папочке и той грязи, в которой они все погрязли.
Когда дверь за Ворт закрылась, я откинулся на подушку и негромко рассмеялся.
Глупышка. Она думает, что я просто сумасшедший сталкер, нашедший бумажки в сейфе? Пусть думает.
Я специально буду травить её этими кусочками правды. Буду шептать ей о прошлом, от которого у неё кровь в жилах застынет, буду пугать её тенями её собственного отца, пока она окончательно не запутается в своих догадках.
Я хочу видеть, как в её красивых глазах гаснет свет надежды и просыпается осознание — я знаю о ней больше, чем она сама.
Она будет ломать голову, будет метаться, как подстреленная дичь, а я буду просто сидеть здесь и ждать. Ждать, когда она сама приползет за ответами.
— Танцуй, моя птичка, — прошептал я в пустоту палаты. — Танцуй, пока можешь. Пока я не решил, что пора сломать твои хрупкие крылья окончательно.
Я снова рассмеялся, чувствуя на языке привкус её соли. Игра только начинается, и её отец — лишь мелкая фигушка на моей доске.
Завтрак. Это стерильное сборище теней в белых халатах и призраков в пижамах. Я сидел в углу, сжимая вилку так, что металл едва не гнулся. Мои глаза были прикованы к ней.
Она снова стояла с этим ничтожеством, с Мартином. Какого черта? Какого хера он вообще дышит рядом с ней после того, что я сделал с его рукой?
Я видел, как он что-то лепетал, заглядывая ей в глаза, а она... она отвечала. Ярость вскипела во мне, густая и черная, как мазут. Я поднялся. Медленно, хищно, не сводя с них глаз.
Мартин, увидев мое приближение, побледнел так, что слился со стеной. Его инстинкты сработали быстрее разума — он пробормотал что-то невнятное и буквально испарился, оставив её одну.
Я подошел вплотную. От неё пахло утренним кофе и тем самым страхом, который я так люблю.
— Ну что, птичка, как там твой отец? — я склонил голову набок, глядя на неё сверху вниз. — Всё так же строит из себя императора Италии или сегодня он просто «любящий папаша», ждущий дочку на балет?
Она напряглась. Я видел, как забилась жилка на её шее — прямо там, где я оставил свой след.
— Это личная информация, Орион. Не смей его трогать, — её голос дрожал, но она пыталась держать лицо. — Знаешь... если у тебя самого нет отца, это не повод так часто спрашивать о моем. Я... я сочувствую тебе, если это твоя травма.
Я замер. Сочувствует? Мне? Я растянул губы в улыбке, которая больше походила на оскал. Она такая наивная. Такая глупая и сладкая в своей попытке меня «пожалеть».
«Если бы ты знала, птичка, что я сделал бы с твоим сочувствием в другой обстановке...» — пронеслось у меня в голове.
Глядя на её пухлые губы и то, как она пытается казаться храброй, я почувствовал резкий, колючий импульс внизу живота.
Черт.
Кровь прилила к паху так быстро, что потемнело в глазах. Возбудился. Прямо здесь, среди вонючих подносов с кашей и капающих кранов. Не сейчас. Слишком рано.
Я заставил себя отступить на шаг, продолжая улыбаться своей самой жуткой улыбкой.
— Твое сочувствие греет мне душу, Аннабель, — прохрипел я. — Но прибереги его для двенадцати часов. Тебе оно сегодня еще понадобится.
Я развернулся, чувствуя, как брюки стали тесными, и вернулся за свой стол. Схватил стакан с водой и выпил его залпом, пытаясь потушить этот пожар.
Холодная вода обожгла горло, но мысли всё равно крутились вокруг того, как она будет извиваться на паркете, не зная, что я уже там, у неё под кожей.
Я быстро черканул сообщение своему человеку снаружи. Коротко, по делу.
Он знает: лишних вопросов мне задавать не стоит, если хочешь дожить до рассвета.
Махровые лилии.
Огромный, тяжелый букет. Белые, как саван, и пахнущие так душно, что от этого аромата кружится голова.
Лилии — это цветы чистоты... и похорон. Идеально для моей птички.
Но просто цветов мало. Я добавил кое-что еще. Кое-что, что станет моей меткой на её безупречном мире театра.
В самую середину букета, среди этих мясистых лепестков, мой человек должен был спрятать тонкую черную шелковую ленту, пропитанную тяжелым, мускусным парфюмом, который я носил до всего этого.
И самое главное — маленькая серебряная булавка в форме птичьего черепа, приколотая к этой ленте.
Пусть это будет моим «приветом» из карцера. Пусть она уколется о неё, когда будет вдыхать аромат.
Маленькая капля крови на белом лепестке — это так в её стиле.
Я сидел за столом, медленно допивая воду и представляя, как она входит в гримерку.
Как её глаза расширяются от ужаса, когда она видит этот черный сверток среди розовых и нежных подношений от её фанатов и отца.
Она сразу поймет, чей это запах. Она почувствует, как я невидимыми пальцами касаюсь её лопаток прямо там, перед зеркалом.
Я приложил записку. Всего три слова, написанные каллиграфическим почерком моего человека:
«Танцуй только для меня».
Я представил, как она будет дрожать во время своего grand jeté, чувствуя, что этот птичий череп теперь приколот где-то близко к её сердцу.
Она будет искать меня взглядом в пустых ложах темного зала, и каждый шорох за кулисами будет казаться ей моим дыханием.
— Ну же, Аннабель, — прошептал я, глядя на свое отражение в мутной воде стакана. — Покажи мне свой лучший танец. Покажи мне, как красиво ты ломаешься.
Я вернулся в палату, чувствуя странное, болезненное удовлетворение. Теперь я был спокоен. Я был в её голове, в её легких, в её музыке. Двенадцать часов дня станут для неё началом кошмара наяву.
[ставьте пожалуйста звездочки чтобы помогать продвинуть книгу,спасибо✨]