СТЕКЛЯННЫЙ ЗАМОК

Следующий день наступил с пугающей неизбежностью, разрезая тяжёлую тишину дома звуком подъехавшего к воротам микроавтобуса. Я наблюдала из окна, как из машины высыпали ребята — шумные, яркие, в растянутых толстовках и с огромными сумками, — и их живая, дерзкая энергия казалась инородным телом в этом вылизанном, стерильном пространстве.

Когда они вошли в холл, эхо их голосов ударилось о высокие своды, заставляя застывших в дверях горничных испуганно переглядываться. Карина появилась на лестнице мгновенно, словно хищник, почуявший чужаков на своей территории. Её лицо, застывшее в маске аристократического недоумения, вытянулось, когда она увидела Киру, бесцеремонно бросающую рюкзак на антикварную консоль.

— Даша, я надеюсь, ты осознаёшь, что наш дом — это не проходной двор для твоих... приятелей? — голос Карины вибрировал от сдерживаемой ярости, пока она медленно спускалась по ступеням, чеканя каждый шаг своими острыми каблуками.

Я стояла наверху, опираясь на перила, и впервые смотрела на неё не сверху вниз, а как на досадную помеху, мешающую важному процессу.

— Это не приятели, Карина, это моя труппа, — ответила я ледяным тоном, от которого у меня самой потеплело внутри. — И согласно распоряжению Виктора, я вольна заниматься своей реабилитацией так, как сочту нужным. Танцы — часть моей терапии. А теперь, если ты не против, нам нужно в зал.

Мы прошли в репетиционный зал, и когда за нами закрылись тяжелые двери, воздух внутри будто изменился, перестав быть удушливым. Я села в дальнем углу на высокий стул, положив перед собой блокнот, в то время как ребята начали разминаться, заполняя пространство привычным звуком скользящих по паркету стоп и прерывистым дыханием.

— Начинаем, — скомандовала я, и Кира, кивнув мне, встала в центр зала, приготовившись стать моим продолжением.

Музыка взорвала тишину дома — это был тяжелый, надрывный бит, перемежающийся со звуками бьющегося стекла и резкими вдохами. Я видела, как Кира двигается, воплощая в жизнь каждое моё слово: я просила её быть резкой, ломаной, падать так, будто её ударили под дых, и подниматься с таким трудом, словно на её плечах лежала вся тяжесть этого особняка.

В самый разгар репетиции дверь распахнулась. Карина влетела внутрь, её лицо было искажено гримасой брезгливости и гнева, а за её спиной маячил растерянный охранник.

— Прекратите это немедленно! — выкрикнула она, перекрывая музыку. — Этот шум невыносим, у меня мигрень, и я не намерена терпеть этот балаган под своей крышей! Выключите это немедленно!

Я не шелохнулась. Я даже не посмотрела в её сторону, продолжая следить за тем, как Кира застыла в сложной, болезненной позе.

— Музыку громче, — произнесла я спокойно, обращаясь к парню у пульта.

Бит стал оглушительным, заставляя стекла в зале мелко дрожать. Карина подскочила ко мне, её пальцы судорожно сжались, и я увидела, как в её глазах мелькнул тот самый безумный огонь, который я видела перед ударом вазой.

— Ты смеешь игнорировать меня в моем собственном доме? — прошипела она, наклоняясь к моему уху, чтобы её не слышали ребята. — Ты забыла, чем закончилась твоя прошлая попытка показать характер?

Я медленно повернула к ней голову и посмотрела прямо в её расширенные зрачки. В моем взгляде не было ни капли того страха, на который она рассчитывала — там была лишь бесконечная, холодная решимость человека, которому больше нечего терять.

— Это не твой дом, Карина. Это дом Виктора. И если ты сейчас не выйдешь отсюда, я позову охрану и попрошу их вывести тебя, ссылаясь на то, что ты мешаешь моей врачебной рекомендации, — я сделала паузу, наслаждаясь тем, как она бледнеет. — Или ты хочешь, чтобы Виктор вернулся пораньше и застал нас за обсуждением того, почему именно в этом зале мне становится так нехорошо?

Она замерла, её рот открылся в беззвучном возмущении, но крыть ей было нечем. Она знала, что Виктор сейчас на грани, и любая жалоба с моей стороны может разрушить тот хрупкий мир, который он пытается сохранить ради репутации.

Карина развернулась и вылетела из зала, хлопнув дверью с такой силой, что по зеркалам пробежала дрожь.

— Продолжаем, — сказала я, чувствуя, как внутри меня что-то окончательно встало на свои места. — Кира, с этого момента — больше ярости. Ты не просто встаешь, ты вырываешься из земли. Поняла?

Репетиция продолжалась ещё два часа, и с каждым движением моих танцоров я чувствовала, как стены этого дома медленно, но верно начинают давать трещины под напором правды, которую мы зашифровали в танце.

Когда ребята разъехались, оставив после себя непривычный запах пота, дешевого дезодоранта и ту самую искру жизни, которой так не хватало этому дому, Кира не ушла. Она стояла посреди зала, тяжело дыша и глядя на меня с какой-то пугающей решимостью.

— Даш, это всё полумеры, — отрезала она, вытирая лицо полотенцем. — Твой танец — это крик, но те, кто должен его слышать, заткнули уши деньгами и страхом. Пора вскрывать этот нарыв.

Я не успела ничего ответить. Она вышла из зала и направилась прямиком в кабинет Артёма, который только что вернулся из офиса и пытался скрыться за бумагами. Через пять минут она буквально втащила его в мою комнату. Артём выглядел жалко: плечи опущены, галстук ослаблен, в глазах — бесконечная усталость человека, который заврался самому себе.

Кира с размаху захлопнула дверь и заперла её.

— Сядь, — скомандовала она Артёму таким тоном, будто он был нашкодившим подростком, а не наследником империи.

Артём опустился в кресло, бросив на меня быстрый, полный боли взгляд, но Кира тут же перехватила его внимание, встав прямо перед ним и скрестив руки на груди.

— Значит так, «герой-любовник», — начала она, и её голос был похож на удар хлыста. — Я сегодня три часа танцевала то, что твоя сумасшедшая жена сделала с этой девочкой. Я пропустила через себя каждый удар, каждое падение. И знаешь, что я тебе скажу? Ты вызываешь у меня гораздо больше омерзения, чем Карина. Она хотя бы последовательна в своем безумии, а ты — просто трусливый кусок дерьма.

— Кира, ты не понимаешь... — попытался вставить Артём, но она грубо его оборвала.

— Что я не понимаю? Что тебе страшно потерять мягкое кресло и папины счета? Что тебе удобнее спать с убийцей, чем защитить женщину, которую ты якобы любишь? Посмотри на неё! — Кира резко указала на меня. — У неё шрам на голове и дыра вместо души, потому что единственный человек, которому она верила, оказался бесхребетным ничтожеством. Ты каждый вечер возвращаешься в постель к Карине, зная, что этими самыми руками она разбивала голову Даше. Тебя не тошнит, когда ты её обнимаешь? Или ты просто закрываешь глаза и представляешь, что это очередной деловой контракт?

Артём закрыл лицо руками, его плечи мелко задрожали.

— Хватит... Пожалуйста, замолчи.

— Нет, я не замолчу! — Кира сделала шаг вперед, наклоняясь к самому его лицу. — Ты думаешь, что если вы спрятали улики и купили молчание отца, то всё закончилось? Нет, Артём. Каждый раз, когда Даша будет вздрагивать от громкого звука, это будет на твоей совести. Каждый раз, когда она будет пить таблетки от головной боли — это твоя вина. Ты не муж и не любовник. Ты — соучастник. И если ты сейчас же не придумаешь, как вытащить её из этого склепа и наказать свою гадину, я сама пойду в полицию. Мне плевать на репутацию Виктора и твои акции. Я устрою такой цирк, что вы все захлебнетесь в этом дерьме.

Я молчала, глядя, как Кира методично уничтожает последние остатки его самолюбия. Это было жестоко, грубо и бесконечно правильно.

Артём поднял голову. Его лицо было серым, по нему катились слезы, которые он даже не пытался вытереть.

— Я ненавижу себя больше, чем ты когда-либо сможешь, — прохрипел он. — Я заперт, Кира. Она... она сказала, что подставит меня. Что отец всё равно выберет меня, чтобы не потерять лицо, и я стану тем, кто ударил Дашу.

Кира презрительно усмехнулась и сплюнула на ковер, прямо у его ног.

— Боже, какой ты жалкий. Ты боишься тюрьмы? Да ты уже в ней! Ты живешь в одной камере с женщиной, которая тебя презирает, и под надзором отца, который тебя не уважает. Ты уже мертв, Артём. Просто еще дышишь по привычке.

Она повернулась ко мне, игнорируя его, как пустое место.

— Даш, завтра я привезу ребят снова. Мы будем работать над финалом. А этот... — она кивнула на Артёма, — пусть сидит здесь и слушает. Пусть музыка разъедает его мозг, пока до него не дойдет, что он сотворил.

Кира подошла к двери, резко дернула замок и вышла, не оборачиваясь. Артём так и остался сидеть в кресле, раздавленный её словами, а в комнате повисла тишина, тяжелая и липкая, как запекшаяся кровь.