XI.
Демьян.
Я смотрел на неё, и внутри всё выгорало. Ярость, которая ещё полчаса назад застилала глаза кровавой пеленой, теперь отступила, оставив после себя едкий вкус золы и позорного раскаяния. Я видел, как она вздрагивала от каждого моего движения, как прятала взгляд, и это било по мне сильнее, чем любая пуля. Я не выслушал её. Я просто выплеснул на неё всю ту черноту, что копилась во мне годами, обвинил её в самом мерзком, лишь бы заглушить собственный страх её потерять.
Я довёл её до спальни. В комнате было темно, только свет из коридора разрезал пол пополам. Я вытащил из шкафа свою чёрную футболку и протянул ей.
— На.
— Отвернись, пожалуйста, — выдохнула она, сжимая ткань в руках.
Её голос дрожал, и я почувствовал, как сердце сжимается в тиски. Я медленно развернулся к окну, глядя на ночной город. Но я не смог. Я подглядел. Чёрт возьми, я хотел её так сильно, что это граничило с безумием. Я люблю её. И именно поэтому я превращаюсь в зверя, когда думаю, что кто-то другой может коснуться этой кожи, услышать её смех или увидеть её слабость. Я не хочу, чтобы кто-то другой смотрел на неё так, как я.
Я повернулся слишком рано. Она ещё не успела натянуть футболку до конца, и в глаза ударили её красные трусики, яркое пятно в полумраке комнаты, подчёркивающее белизну её бёдер. В паху мгновенно потяжелело, а дыхание перехватило.
— Не смотри! — вскрикнула она, судорожно натягивая ткань вниз, пытаясь закрыться от моего пожирающего взгляда.
Я быстро поднял глаза на её лицо. Красное, заплаканное, испуганное. Моя вина захлестнула меня с новой силой. Я сел на край кровати, чувствуя, как матрас прогибается под моим весом. Она осталась стоять передо мной маленькая, беззащитная в моей огромной одежде.
— Эля, я не могу больше... — вырвалось у меня. Я потянул её на себя, заставляя встать между моих колен, но не касаясь руками, боясь, что она снова отпрянет. — Никто не сможет отнять тебя у меня.
Я поднял на неё взгляд, в котором сейчас было больше боли, чем злости.
— Нет ни одного человека, кто мог бы сказать, что я обошёлся с тобой плохо, — чеканил я слова, пытаясь убедить не то её, не то самого себя. — Никто не станет терпеть тебя так, как терпел я. Твои капризы, твои побеги, твой характер...
Я сжал руки в кулаки, лежащие на моих бедрах.
— Никто не придёт тебя спасать, я уже сделал всё, что мог. Но кто защитит тебя от меня, если ты продолжишь испытывать моё терпение?
Она стояла совсем близко, я чувствовал жар её тела и запах её слёз. Я хотел раздавить её в объятиях и одновременно просить прощения на коленях за те синяки, что остались на её лице.
— Ты моя, — прошептал я, глядя ей прямо в глаза. — И я никогда не позволю тебе забыть об этом.
Я смотрел на неё снизу вверх, и тишина в комнате стала такой плотной, что её можно было резать ножом. Я видел, как бешено пульсирует жилка на её шее. Её слёзы ещё не высохли, но взгляд... взгляд изменился. В нём больше не было того чистого ужаса, который заставлял меня чувствовать себя монстром. В нём появилось что-то тёмное, созвучное моей собственной одержимости.
Она сделала шаг вперёд. Сама. Её колени коснулись моих, и я почувствовал, как по телу прошла электрическая судорога.
— Ты сумасшедший, Демьян.
Ариэль передумала бояться меня. Она медленно протянула руку и коснулась пальцами моей челюсти, того самого места, где я сжимал зубы до скрежета. Её ладонь была прохладной и нежной, разительный контраст с моими грубыми, испачканными в чужой крови руками.
— Ты думаешь, что спасаешь меня, — её пальцы скользнули к моим губам, — но ты просто хочешь владеть мной. Тебе нравится, что я тебя боюсь.
Я не выдержал. Я обхватил её за талию и с силой дернул на себя, усаживая к себе на колени, лицом к лицу. Футболка задралась, и я почувствовал кожей её горячие бёдра. Мои руки, огромные и тяжелые, легли на её спину, сминая тонкую ткань.
— Мне нравится, что ты чувствуешь мою власть, Эля, — прорычал я ей в самые губы. — И тебе это нравится тоже. Не ври мне. Я видел, как ты смотрела, когда я входил в ту комнату. Ты знала, что я сделаю с ним. Ты этого ждала.
Она не отпрянула. Напротив, она выгнулась в моих руках, прижимаясь всем телом к моей груди. Её ладони запутались в моих волосах на затылке, оттягивая их назад, заставляя меня смотреть ей в глаза.
— Ты чудовище, — выдохнула она, и я почувствовал её горячее дыхание на своей коже.
Она наклонилась и прижалась губами к моей шее, прямо там, где билась сонная артерия. Это не был поцелуй любви. Это было клеймо. Она прикусила кожу, до боли, до резкого вдоха, и я почувствовал, как у меня окончательно срывает крышу.
Я перехватил её за бедра, приподнимая и вжимая в себя так сильно, что между нами не осталось даже воздуха. Мои губы нашли её. Я целовал её агрессивно, жадно, наказывая за всё. За её красоту. За её талант. За то, что она заставляет меня терять рассудок.
Эля отвечала с такой же неистовой страстью. Она впивалась ногтями в мои плечи, её всхлипы теперь перемешивались с тихими стонами, в которых было больше вызова, чем подчинения. Она поддавалась моей силе, но в этом подчинении была её собственная власть надо мной. Она знала, что я на крючке.
Я повалил её на кровать, нависая сверху всей своей массой. В полумраке её глаза сияли лихорадочным блеском. Красный шёлк её белья под моей чёрной футболкой выглядел как вызов, который я готов был принять прямо сейчас.
— Никто, — прошептал я, сминая губами её кожу на плече, — слышишь? Никто никогда не прикоснётся к тебе так. Ты сгоришь в моих руках, Ариэль.
Она закрыла глаза, откинув голову, и я увидел на её губах слабую, почти призрачную улыбку. Она приняла правила игры.
Я смотрел на неё, и мир за пределами этой комнаты перестал существовать. Осталась только Ариэль, замершая в полумраке моей спальни, в моей футболке, с этим невыносимым, тёмным вызовом в глазах.
Я больше не сдерживался. Я сорвал с себя рубашку одним резким движением. Ткань затрещала, пуговицы посыпались на паркет мелким градом, звеня в тишине, как гильзы. Мне было плевать на дорогую вещь. Мне нужно было чувствовать её кожу своей кожей, без преград.
Я навис над ней, вжимая её в прохладные простыни всей своей массой. Мои руки, тяжелые и горячие, скользнули под футболку, сминая её на талии, поднимаясь выше. Я чувствовал, как бешено колотится её сердце под моими ладонями, как перехватывает её дыхание.
Обнажая её плечи, ключицы, грудь, мой взгляд жадно впитывал каждую деталь её тела, каждую линию, которую я теперь считал своей. Красный шёлк её белья выглядел как капля крови на снегу, подчёркивая белизну её бёдер.
Я не целовал её, я клеймил. Мои губы, зубы, язык оставляли следы на её шее, на плечах, на груди. Я хотел, чтобы завтра, когда она проснётся, каждое зеркало напоминало ей о том, кому она принадлежит. Каждое прикосновение ткани к коже должно было отзываться сладостной болью, напоминанием о моей власти.
Эля не защищалась. Её тихие, прерывистые стоны были слаще любой музыки. В её глазах, расширенных от возбуждения и страха, я видел своё отражение, отражение зверя, которого она сама же и разбудила.
Моя рука скользнула ниже, грубо сминая красный шёлк на её бёдрах. Ткань поддалась легко, обнажая её полностью. Я замер на мгновение, любуясь её беззащитностью, её красотой, которая теперь была полностью в моей власти.
Я вошёл в неё резко, без предупреждения, заполняя её собой до предела. Громкий, надрывный стон сорвался с её губ, и она закинула голову назад, впиваясь пальцами в подушки. Это была боль, смешанная с таким диким, первобытным удовольствием, что у меня окончательно сорвало крышу.
Я вздрогнул, словно от пощечины. Образы рвущейся ткани, жара ее кожи и ее покорности мгновенно рассыпались, как пепел на ветру. В комнате было тихо, холодно и пахло не страстью, а солью ее слез.
Я все еще сидел на краю кровати, сжав кулаки. Ариэль стояла перед мной в моей огромной футболке. Она не сделала того шага вперед. Она не коснулась моей челюсти. Она просто смотрела на меня глазами, полными такой глубокой, выжженной боли, что мне стало физически трудно дышать.
— Ты меня слушаешь?
Я поднял на неё тяжелый, затуманенный взгляд. Я всё еще был там, в своей голове, где владел ею, где заставлял её замолчать поцелуями. Но реальность была другой.
— Ты не хочешь слышать меня... — Ариэль сделала шаг назад, и этот жест ударил меня сильнее, чем если бы она ударила. — Ты то ласкаешь меня, то топчешь ногами, Демьян. Ты сам не знаешь, кто ты для меня, спаситель или мой личный палач. Я похоже описала наши отношения, Демьян?
Она всхлипнула, и этот звук заставил меня вздрогнуть. Она вытерла щеку тыльной стороной ладони, размазывая остатки туши.
— Я плачу из-за тебя с первого дня нашего знакомства, — горько произнесла она. — Ты пришел в мою жизнь и разрушил в ней всё спокойствие.
Я хотел встать, подойти к ней, но тело словно налилось свинцом. Я видел синяки на её лице, реальные следы своего «контроля». Те самые, которые в фантазии были «клеймом страсти», в реальности были просто следами боли.
— Эля...
— Нет, — она покачала головой, и по её лицу снова покатились слезы. — Ты даже не выслушал. Ты обвинил меня в самом мерзком. Ты хотел увидеть во мне грязь, чтобы оправдать свою ярость. Но грязь сейчас только на тебе, Демьян.
Она развернулась и пошла к двери, обхватив себя руками за плечи, будто ей было невыносимо холодно в моем доме.
— Я останусь в гостиной. Не подходи ко мне.
Дверь спальни тихо закрылась, оставив его в полной темноте. Я остался сидеть на кровати, глядя на свои руки. На руки, которые в голове только что обладали ею, а в жизни, заставили её плакать с первой секунды встречи. Я понял, что проигрывает. Не врагам из особняка, а самому себе.
Я остался сидеть на краю кровати, глядя в пустоту перед собой. В ушах всё еще звенел её надрывный шепот: «Я плачу из-за тебя с первого дня». Каждый этот всхлип был для меня хуже пули. Я сжимал челюсть до хруста, до острой боли в висках, чувствуя, как внутри закипает бессильная ярость.
Я контролирую город, бизнес, людей. Но я не смог проконтролировать собственного зверя, когда увидел её в чужих руках. И теперь я видел результат.
Я заставил себя разжать кулаки. Мне хотелось подойти, прижать её к себе, вымолить прощение, но я понимал, любое моё движение сейчас напугает её ещё сильнее. Я должен был держать себя в руках. Ради неё. Чтобы она хотя бы смогла уснуть.
Я слышал, как она ушла, как тихо зашуршал плед на диване. Весь остаток ночи я провел без сна, глядя в одну точку.
Тем временем в гостиной Ариэль лежала, глядя в потолок, и её мысли лихорадочно сменяли друг друга. Она чувствовала мое присутствие за стеной, тяжелое, давящее. Ей казалось, что его власть пропитывает даже воздух в этой квартире.
Но где-то там, за пеленой слез и страха, в ней начал просыпаться боец. Та самая Ариэль, которая брала кубки один за другим. Она слишком долго была закрыта в себе, слишком долго позволяла мне и своим страхам диктовать условия. Летний сезон был в самом разгаре. Время чемпионатов, мировых кэмпов и мастер-классов. Она всё это игнорировала, утопая в личной драме.
Она начала судорожно вспоминать календарь. Крупный чемпионат в Париже, лагерь в Лос-Анджелесе, мастер-классы в Берлине. Это был её шанс. Её путь на свободу.
На следующее утро она встала раньше меня. Лицо всё ещё болело, но взгляд был другим, холодным и решительным. Она тихо пришла ко мне в комнату.
— У меня сегодня загруженный день в зале, — сказала она, не глядя на меня. — Я ухожу.
— Эля, давай я...
— Не нужно.
Весь день в студии она провела как в тумане, но это был продуктивный туман. Она собрала свою команду, своих учеников. В закрытом зале, подальше от лишних ушей и камер, она объявила о своих планах.
— Мы едем, — коротко сказала она, глядя на загоревшиеся глаза ребят. — Париж, потом тур по Европе. Начинаем подготовку завтра. Я пишу родителям в чат, чтобы все были. Если хотите быть профессиональными танцорами, а не червяками, вы обязаны посещать мастер-классы и заниматься дополнительно.
Она не скажет об этом никому. Особенно мне. Это будет её собственный чемпионат, её собственная битва за независимость. Я могу контролировать город, но он не смогу контролировать её танец.