Встретимся ночью

Прежде, чем начнёте наезжать на меня и кидаться ножами, тапками, едой! У меня были причины опубликовать главу так поздно! В основном это экзамены, переутомление и предстоящий выпускной. Но я вернулась! Глава вышла не маленькой, но и не настолько большой, насколько я изначально планировала. Пришлось снова сократить, чтобы вы смогли прочитать её уже сейчас. (в противном случае пришлось бы ждать ещё недельку) Если будут ошибки, то смело сообщайте мне! Чувствую, что в этот раз их будет достаточно, но теперь это не важно.Приятного чтения! Не забудьте оставить отзыв! Это позволяет мне лучше понять ваши интересы и ваше впечатление!

--------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

Экран планшета горел ярким холодным светом в полумраке, почти ослепляя глаза и позволяя учёному наблюдать за происходящим в комнатах подростков. Система видеонаблюдения вновь работала, поэтому сейчас можно было без проблем пользоваться камерами в помещениях. Мужчина внимательно разглядывал каждое движение, каждую мимику и жесты, будто он мог упустить какую-то важнейшую деталь. В какой-то момент Лидии начало казаться, будто учёный не то, что не моргал, но и вовсе не дышал. Женщина не решалась прервать мужчину, несмотря на то, что тот уже целый час не отрывал взгляда от экрана, поэтому просто ходила по помещению, изучая данные в документах.

Каждый из подростков, как обычно, занимался своими делами. Кто-то читал очередную книгу, медленно и лениво переворачивая страницы, будто человек даже не вчитывался в текст. Кто-то в этой время пытался играть на гитаре, дёргая струны и зажимая неизвестные учёному аккорды, словно это помогало заглушить мысли в голове. А кто-то просто пытался хоть чем-то себя занять, бродя по комнате или же занимаясь физическими упражнениями. Лишь бы просто отвлечься от навязчивых мыслей, заглушить страх, пылающий в груди. Страх не за себя, а за другого человека. Подростки были не в себе от переживаний. На это указывало не только их поведение, но выражения лиц. Дыхание, взгляд, жесты, движения, напряжённое тело, сжатые губы — всё указывало на внутреннее состояние детей.

Оно было и не удивительно.

Сейчас каждый из подростков прекрасно понимал, что их подруга подвергается многочисленным опытам. Ребята видели тот файл и понимали, что ситуация серьезнее, чем они только могли себе вообразить. Ужасные эксперименты, в последствии которых с Кристой могло случиться всё, что угодно. От того и становилось страшно. Она осталась наедине с человеком, которого боялась до дрожи, до сдавленного дыхания, до липкого ужаса в груди вот уже несколько лет. И с каждым часом, с каждой минутой эта мысль всё сильнее вгрызалась им под кожу, вызывая чувство вины и сожаления. Ребята впервые видели девушку в таком подавленном состоянии. В голове постоянно крутился один-единственный вопрос: что с ней сейчас? Внутри у всех всё скручивалось от тревоги, как туго затянутый узел. Никто не мог просто сидеть и ждать. Но ничего другого им не оставалось.

Успокоить своё переживание и накапливающиеся мысли в голове не получалось никому, поэтому единственным вариантом унять напряжение был Алекс. Он был единственной ниточкой, за которую они могли держаться. В отличии от остальных, мужчина мог разузнать подробности происходящего с их подругой и поведать им всю правду.

Даже если он не мог узнать все детали, мужчине всё равно было по силе оценить хотя бы внешнее состояние Кристы или же процесс экспериментов. Так думали ребята. Однако же... прошло уже достаточно долгое время с последнего доклада обстоятельств, после чего Алекс лишь молча качал головой и бросал сочувственный взгляд в сторону ребят, показывая, что он ничего не знает и ничем не может им помочь. До этой неизвестности он говорил, что всё в норме и девушка в порядке, но подростки уже не верили его словам. Что-то точно было не так...

Кто-то из ребят пытался взять себя в руки и просто дождаться ночи, чтобы лично встретиться с девушкой и обо всём расспросить. Очевидно, что нервы сейчас никак не помогут, а тревога сделает ожидание более долгим и мучительным, чем оно могло бы быть. Более того, Криста обещала разузнать от учёного полезную информацию, которая в дальнейшем могла бы им знатно помочь. Такими людьми оказались Логан и Бен.

Если первый решил действовать рассудительно и логично, то второй устал от переживаний, поэтому и решил отвлечься. Оба были всё ещё недовольны последствиями случившегося с Эшлин, но тогда они понятия не имели, что над ней решили провести эксперимент. Им было не по силе оказать какую-либо помощь или поддержку. А теперь они точно знают, что их подруга участвует в опытах, и никакая безопасность для девушки не гарантирована. Только пункт о том, что смерти не будет... И это злило. Сухая формальность, которая звучала скорее как издевка. Они знали, что происходит и ничего не делали, просто сидели и ждали. Мерзкое чувство безысходности и бездействия так и давало о себе знать... Но оба также полностью доверяли девушке, ведь та уже не один раз доказывала, что она сильная и не позволит убить себя или серьезно ранить.

Логан даже сейчас был благодарен девушке за поддержку и помощь, которую она предоставила ему во время стычки с Бэрроном. Пусть он и считал изначально, что не гоже девушке защищать парня, он всё же принял её помощь и не пожалел об этом. Логан видел в ней сильную и невероятно упрямую личность. Видел девушку, которая долгое время не хотела открываться, только и делая, что пряча эмоции и не особо желая общаться с остальными. Её уверенность в себе и целеустремленность удивляли юношу. Но не только она стала ему подругой. Юноша и подумать не могу, что он в какой-то момент попадёт в такое непростое положение и приобретёт друзей, которые каждый раз подбадривали и поддерживали его, пусть и по-своему. А сейчас одна из его подруг была в опасности... Его всегда защищали, и Криста не была исключением. А он даже помочь не может... ни ей, ни другим.

Бен ценил Кристу точно таким же образом. Ему нравилось проводить с ней время, а процесс игры на гитаре приносил удовольствие. Девушка пыталась обучить его играть пару песен, за что парень был благодарен. Хоть ему порой становилось страшно, когда она злилась на него из-за новых ошибок во время игры и за то, что парень быстро хотел сдаться, но несмотря на это он ценил времяпровождение с ней также, как и с остальными ребятами. Временами они просто могли спокойно поговорить о чём-то неважном, но даже эта простота со стороны Кристы и других ребят приносила тепло в его сердце.

Айден оказался таким же — он переживал за Кристу не меньше, чем остальные. Не смотря на холодность и отстранённость девушки, Айдену нравилось шутить над ней, без злости пранковать или просто весело проводить время. Хоть по самой девушке не скажешь, но та умела быть весёлой, даже если это получалось случайно. Да, она была жутко замкнутой, как и Эшлин, но это не помешало Айдену рассмотреть в ней другую, более яркую сторону.

Сёстры Баннер с самого начала привлекли его внимание. Особенно Эшлин — рыжеволосая, загадочная и сильная характером. Обе были настолько закрытыми, что казалось, будто они вообще не способны разговаривать с окружающими. Но, как ни странно, именно они раскрывались перед ним совсем по-другому. Айден особенно ценил моменты, когда Криста раздражалась на его шутки — её искренняя злость и реакция на лёгкие поддразнивания казались ему чем-то настоящим, почти редким. В эти минуты он видел ту самую Кристу, которая была далеко не такой холодной и отстранённой, какой её привыкли считать.

То же самое он замечал и в Эшлин — с каждым днём она всё больше завораживала его своей необычной силой и загадочностью. Между сёстрами было что-то неуловимое, но ясное — как будто они всегда понимали друг друга без слов и вместе несли ответственность за всех вокруг. Но если говорить о настоящем «веселье», то, честно говоря, оно случалось только с Кристой. Хотя назвать это весельем можно было с большой натяжкой — скорее, это была особенная форма взаимопонимания, игра на грани шуток и лёгкого раздражения, в которой находился особый комфорт.

В их команде постепенно сложилась троица, которая постоянно спорила и подшучивала друг над другом. Изначально в эти бесконечные перепалки были вовлечены только Айден и Тайлер, но со временем, как будто случайно, в их споры оказалась втянута и Криста. И, если честно, это было вполне естественно. Несмотря на её холодность и тяжёлый характер, для Айдена Криста была настоящей подругой — такой, с которой не страшно было идти вперёд, хотя сама она порой могла пугать его своей серьёзностью и силой. Иногда парню было страшно шутить над Кристой, ведь та могла жестоко проучить его за это, но, несмотря на эту проблемку, он был рад выводить её и Тайлера из себя.

Но парень впервые увидел в глазах той, которая раньше казалась неуязвимой и бесстрашной, дикий, неподдельный ужас. Это было непривычно и тревожно. Айден верил в силу Кристы и в её стойкость, но внутри не мог избавиться от страха за неё. Девушка, которая всегда казалась такой уверенной и непоколебимой, теперь выглядела напуганной и хрупкой — и это ранило его сильнее любых слов. Кто-то смог до дрожи напугать монстра-Кристу? Значит, дело дрянь.

А вот ситуация с близнецами и с Эшлин была совсем иная. Эшлин дико переживала за Кристу, каждый раз думая, что случилось что-то неисправимое. Она была рядом с сестрой, когда та впервые столкнулась с Лукасом. Она с самого детства видела страх в глазах Крис и старалась уберечь её от всех невзгод и проблем. Эш вместе с родителями пыталась поддержать девочку в то время, когда семья Баннер узнала о планах учёного, но та делала вид, что её это уже не беспокоит. Только Эшлин знала, что её сестра долго не могла отойти от мысли, что её хотят использовать, как лабораторную крысу, а затем просто забрать мозг, тем самым убив.

Эшлин пообещала защитить Кристу, ведь она любила её и не хотела, чтобы та страдала только потому, что родилась с такой особенностью. Но Криста видела угрозу не только в Лукасе, но и в себе. Она считала себя эпицентром бед, магнитом, который притягивал неприятности в виде учёного с властью. Эшлин всегда была рядом с ней, поддерживала и убеждала, что Лукас поплатится за всё, и что тот даже пальцем её не тронет. А теперь она только и делала, что ходила по комнате, нервно перебирая пальцами пряди своих длинных рыжих волос. Ей страшно за сестру... Но остаётся только ждать.

Мысль о том, что она взяла и почти что лично отдала сестру в руки монстра, грызла её изнутри. В последний раз такое чувство тревоги Эшлин чувствовала, когда Айден...погиб под обломками школы. Неужели, она не смогла уберечь свою сестру? Она настолько дерьмовая сестра для Кристы? Эти мысли заставляли Эш чувствовать себя виноватой, ведь она лидер и сестра той, которая сейчас находится в руках учёного.

Оба близнеца сейчас чувствовали себя так же разбитыми и беспомощными, как и все остальные. Тейлор никак не могла справиться с лавиной тревожных мыслей, которая безостановочно накатывала на неё волной за волной. Все то, что она прочитала в книге, давно вылетело из головы — вместо этого в ней оставалась лишь тяжёлая, давящая пустота, смешанная с острым чувством безысходности и страха. Её сердце сжималось от жалости к Кристе — девушке, которая так неустанно старалась ради них всех.

Криста была тем человеком, который в этой странной и страшной реальности всегда держал на себе невидимую ответственность. Она искала ауры фантомов, пытаясь хоть как-то ориентироваться в этом опасном мире, словно маяк, который помогал остальным не потеряться в темноте. Ради того, чтобы спасти их — всю команду — она сознательно отказывалась от медикаментов, пряча боль и слабость, лишь бы оставаться начеку и вовремя почувствовать приближение новой угрозы.

И вот теперь эта девушка, которая всегда пыталась держать всех на плаву, сама оказалась в руках человека, о котором совсем недавно рассказывали жуткие истории — Лукас. Тейлор не могла поверить, что такие люди вообще существуют. Лукас казался ей живым воплощением самого безумия, полной жестокости и безразличия к чужой жизни. Его холодный взгляд и тёмные замыслы пугали сильнее всего.

Вспоминая, как сначала Эшлин взваливала на себя всю тяжесть лидерства, как потом погибли Тайлер и Айден, а Криста чуть не умерла, спасая её брата, — Тейлор не могла удержать слёз. Казалось, судьба решает испытать их всех на прочность до предела. И вот теперь — Криста рискует собой, чтобы никто из ребят не попал в руки этого безумного учёного. Её жертвенность казалась жутко горькой и несправедливой.

Тейлор чувствовала, как с каждым днём внутри неё растёт тревога и беспокойство за каждого из них. За друзей, которые стали ей почти семьёй. Когда с Эшлин провели тот жуткий и бессмысленный эксперимент, она была охвачена страхом — страхом потерять ещё одну близкую ей душу. А теперь, когда с Кристой происходят что-то ужасное, ощущение вины разрывает её изнутри. Ей казалось, что она могла сделать больше, что должна была остановить девушку, уберечь её от этой опасности, но не сделала этого.

Тайлер во многом отличался от своей сестры — и в мировоззрении, и в манере общения, и даже в том, как он сближался с людьми. Тейлор была энергичной девушкой, которая была не против заводить новые знакомства. Тайлер же не стремился к новым знакомствам, не лез в чужие мысли и уж точно не пытался понравиться всем подряд. Особенно — таким, как Криста. К ней у него с самого начала не возникало ни малейшего желания идти навстречу, словно между ними лежал невидимый барьер.

Их знакомство складывалось тяжело и неестественно: она казалась ему чужой, мрачной и словно живущей в параллельном мире, куда он не мог попасть. В её взгляде он видел холод и отстранённость, словно она сознательно отделяла себя от всего вокруг, не желая ни с кем связываться. Она казалась ему одинокой и неприступной — личностью, которая словно ставила себя выше всех и не скрывала этого ни на миг. Это раздражало Тайлерa — он не умел и не хотел скрывать своего недовольства, считая, что общение с ней бессмысленно. Для него их совместная работа в проекте была всего лишь временной необходимостью, и каждый из них рано или поздно разойдётся по своим путям.

Но с каждым днём становилось всё яснее, что он ошибался. Ошибался глубоко и необратимо.

Когда на них свалился настоящий кошмар — первая встреча с фантомами, страх, который сжимал горло и заставлял кричать, попытки не сдохнуть — тогда всё изменилось. В такие моменты перестаёт иметь значение, кто тебе нравится, а кто раздражает. В такие часы выживала только сплочённость, поддержка и взаимное доверие. Это было уже не просто временное задание, это стала настоящая борьба за жизнь, в которой каждый был кому-то нужен. Им просто пришлось работать сообща.

И именно в эти часы, когда вокруг царили хаос и опасность, Тайлер начал замечать, как Криста меняется. Сначала это было в её взгляде — он стал менее холодным, словно за чёрствой маской пряталась душа. Потом изменились её движения, стало больше решительности, а в голосе — твёрдости и нежности одновременно. Она больше не была равнодушной к остальным. Тайлер видел, как она напрягалась, когда кто-то из них попадал в беду, как сжимала челюсть от боли, но не останавливалась и шла вперёд. Как терпела новые ауры фантомов, даже когда это было невыносимо.

Она была невероятно сильной — не только физически, но и умственно, и эмоционально. В самые тяжёлые моменты оставалась хладнокровной, хоть её упрямство и доводило Тайлерa до бешенства. Их споры в первые недели казались бесконечными — почти каждое слово звучало на повышенных тонах, как будто это была битва за право быть услышанным. Тайлер был уверен, что их характеры слишком разные, чтобы они могли найти общий язык. Криста с её непреклонностью раздражала его, но в то же время он понимал — между ними было больше общего, чем казалось.

Со временем всё изменилось. День за днём он стал видеть в ней не только холодную маску, но и живое лицо — то самое, которое редко, но искренне смеялось. Ту Кристу, которая могла в споре поддеть собеседника и тут же улыбнуться уголком губ, будто приглашая продолжить игру словами. Его раздражение сменилось привычкой, а привычка — привязанностью. Он уже не мог представить жизнь без неё.

Он видел, как она без колебаний бросалась защищать Логана от спортсмена, как не боялась стоять между пьяными мужчинами и своими друзьями. Он видел, как с удивительной детской теплотой она прижимала к себе щенков, словно напоминая всем, что в этом мире ещё есть место для доброты и света. И тогда, на той крыше, он увидел её по-настоящему — с растрёпанными волосами, смеющуюся громко и искренне, почти счастливо, как будто на миг забывшую о том аде, в котором они оказались. В этот момент что-то внутри Тайлерa словно застыло: сердце замедлило свой бег, мир вокруг словно замедлился, и всё, что он мог слышать — это её смех. Это был не просто звук — это была редкая искра жизни, пробивающаяся сквозь всю её суровость и холод. В груди у Тайлерa разлилось неожиданное тепло — такое нежное и яркое, что он не мог понять, что это: удивление, радость или просто чувство, которого никогда раньше не испытывал.

Он до сих пор не мог забыть тот момент, когда в фантомном измерении во время побега от многоножки тот выпал из машины. Он помнил, как она вцепилась в него мёртвой хваткой, пытаясь спасти его жизнь. Помнил, как она винила себя в том, что сделала недостаточно и из-за неё они оба умрут, как тогда, несмотря на его тяжесть, она держала его до последнего хотя могла спастись, просто сбросив его. Он помнил, как её плечи дрожали в больнице, как она крепко его обнимала, упав на колени и прижимая к себе с такой силой, что парень на миг испугался, как бы не переломались его кости. И как впервые увидел в её глазах настоящие слёзы — слёзы, наполненные одновременно страхом, болью, облегчением.

С того дня Тайлер понял, что Криста для него стала намного дороже, как и остальные члены их «суперкоманды».

И сейчас, когда она снова рискует собой ради всех них, Тайлер чувствует тяжесть в груди — боль и вину, которые словно сковывают его изнутри. Он помнил своё обещание, которое дал в тот момент, когда Крис поведала ему тёмную тайну своего прошлого — что никакие учёное не посмеют тронуть её, что они ей помогут и спасут от психов, что она будет в безопасности. Но что мы имеем в итоге? Он не смог уберечь её от Лукаса, и теперь она участвует в его экспериментах. Он знал, что не сможет остановить её — слишком упряма, прежде всего думает о других. И от этого осознания не становилось легче.

Единственное, что ясно — он ни за что не хочет её терять. Ни Кристу, ни остальных. Ни за что на свете.

Все ребята были на взводе, но те даже не подозревали, что за их поведением прямо сейчас наблюдает Лукас. Мужчина сидел в кресле, слегка наклонившись вперёд. Его спина оставалась прямой, плечи — расслабленно собранными, а правая рука по-прежнему лежала на планшете, но уже без дела. Все семеро ребят были видны на небольшом экране, включая и Кристу. Девушка, в отличии от своих друзей, была спокойна, что в какой-то момент казалось, будто та и вовсе мертва. Девушка лежала на своей кровати, накрытая одеялом. Распущенные волосы были разбросаны по всей подушке, пряди красного и каштанового цвета запутались между собой, создавая путину. Временами девушка морщилась, будто той снился кошмар. Забинтованные руки виднелись из-под одеяла, крепко сжимая ткань и слегка подрагивая.

Мужчина позволил отдохнуть Кристе пару часов, вколов ей снотворное. После эксперимента с током девушка была слаба, так что на последнем опыте она была бы бесполезна, как и её мозг. Таких последствий он не хотел, хоть и понимал, что так всё и выйдет. Но результаты эксперимента были впечатляющие. Лукас, глядя на неё, чуть склонился вперёд и медленно положил планшет на стол. Взгляд его стал отрешённым, почти усталым, но внутри что-то напряжённо работало, будто мысли метались, не находя выхода.

— Она удивительна, — тихо сказал он, и голос его почти растворился в ритмичном гуле вентиляторов и низком, едва уловимом гудении аппаратуры. На экране перед ним — безмятежное, почти детское лицо под одеялом. Свет от монитора отбрасывал голубоватые блики на его скулы, делая черты чуть мягче, чем обычно. Но улыбка — едва заметная, тень привычки — оставалась на губах.

Позади послышались мягкие шаги. В следующее мгновение рядом с ним остановилась Лидия. Она молчала, глядя на экран, и её отражение на чёрном стекле словно обрамляло лицо Лукаса, как холодная, чужая тень.

— Если бы я вас не знала, — произнесла она ровно, с отчуждённой холодностью, — я бы подумала, что вы самый настоящий педофил.

Он не повернулся сразу. Его улыбка не исчезла, но чуть изменилась — будто выцвела, превратилась в что-то тонкое, почти усталое. Затем он медленно повернул к ней голову, прищурился, будто оценивая не саму фразу, а её интонацию. В глазах мелькнуло что-то среднее между снисходительной насмешкой и лёгким, отстранённым разочарованием.

— Правда? — отозвался он с вежливой тенью удивления. — Забавно. Наверное, я просто слишком погрузился в наблюдение. Восхищение наука ведь тоже иногда испытывает, не так ли?

— Она не объект восхищения. — Лидия не отводила взгляда от экрана, её голос был сух и точен. — Она девчонка. Подросток с тяжёлым характером и пугающей личность... У меня от неё холодок по коже... Вы позволяете ей слишком многое. Она вас оскорбляет, провоцирует, даже угрожает, и вы это проглатываете. С другими вы гораздо... строже.

Он откинулся на спинку стула, сцепил пальцы в замок и задумчиво посмотрел на свои ладони — словно в них искал ответ. Затем медленно заговорил, и голос его был спокойным, почти ласковым, как у врача, читающего результаты анализа, за которыми прячется нечто гораздо более личное.

— Ты говоришь так, словно я требую уважения как должное или не могу вынести неповиновения. На самом деле мне важно совсем другое. Я наблюдаю за ней, изучаю, анализирую каждый её жест, каждое слово. Но ты права... Криста привлекла моё внимание — не как объект, не как набор данных. Даже когда она сопротивляется — в этом сопротивлении чувствуется непроницаемая сила.

Лидия прищурилась, повернувшись к нему вполоборота.

— Звучит почти как признание, и не к восхищению, а к чему-то гораздо более сложному. Мистер Холл, вы не психопат, но за вашей спиной слишком много погибших, чтобы говорить о таких вещах с такой мягкой, почти сентиментальной улыбкой. Привязались к своему подопытному кролику?

— Всё ради результата, — спокойно ответил он, не отводя взгляда от экрана. — Её жизнь меня волнует до тех пор, пока она полезна для меня. Мы оба знаем, что люди — просто материал. В нашем мире выживает не добрый и не умный человек, а сильнейший. Если инструмент приходит в негодность, то от него нужно избавиться... Даже я являюсь инструментом в руках Маверика.

— Маверик? — резко спросила Лидия. — Вы говорили, что он вам друг.

— Да, — сказал он после паузы. — Пожалуй, он и его сестра для меня единственные друзья и товарищи, чьи жизни я бы не хотел отнимать. Я доверяю Маверику так, как, возможно, никому другому. Я отдал ему не только себя и работу, но и вверил ему в руки свою жизнь. Маверик это... единственный близкий человек, который у меня остался.

Лидия склонила голову, изучая его с новой осторожностью.

— И всё же, мистер Холл... Что с Кристой? Чем же она вас так зацепила? Обычная борзая деввчонка...

Он не сразу ответил. Внутри что-то боролось: часть, желавшая отмахнуться, и часть, которая давно уже знала правду и устала молчать. Наконец он глубоко вдохнул и тихо, почти шёпотом, произнёс:

— Она напоминает мне кое-кого.

Лидия приподняла бровь.

— Тоже язвительная и упрямая? С обострённым чувством справедливости и отвращением к людям?

Он улыбнулся мягко, не осуждая, и покачал головой.

— Нет. Совсем наоборот. Та девушка умела быть доброй — искренне, без лицемерия и условностей. Часто вела себя по-детски, вызывая улыбку на лицах окружающих. Верила в людей, даже когда у самой были проблемы по их вине. Её смех был звонким, словно из другого времени. Она видела боль, но не позволяла ей ожесточить себя. Умела любить. Умела жить.

— И Криста напоминает вам её? — Лидия нахмурилась. — Это нелогично. Они совсем разные.

Он всё так же смотрел на экран, будто пытаясь выловить между кадрами то, чего давно нет.

— Именно поэтому она и напоминает. Обе ненавидят ложь, как бы странно это не звучало. У них... схожий взгляд, внешность, почти равный интеллект, да и своей особенностью они мало как отличаются. Та девушка не имела такую мозговую активность, но она могла видеть людей насквозь. Если бы всё только вышло иначе...

В комнате воцарилась тишина, которую никто не осмеливался прерывать. Каждый погрузился в свои мысли, то ли обдумывая сказанное, то ли что-то вспоминая. Что-то... очень далекое. Лукас медленно закрыл глаза.

***FLASHBACK***

5 июня 1989 года.

Дом был наполнен тёплым, терпким запахом лета и чего-то родного — трав, теста, и солнечного света, пропитанного запахом старого дерева. Сушёная мята лежала на газете у подоконника, рядом — пучки лавандовых стеблей, перевязанные ниткой. Всё это медленно шептало запахами, заполняя кухню. А сквозь открытое окно входил ветер — лёгкий, июньский, пахнущий травой и пыльной дорогой, и играл с занавесками в бледный цветочек, будто с детскими пальцами. Они едва касались пола, иногда задевая его мягко, как во сне.

На фоне шороха ткани где-то играло радио — плёнкообразный голос женщины пел старую песню, знакомую и тихую, как сердцебиение. Казалось, будто сама кухня слушала её, замирая, пока варится что-то сладкое и душистое.

Посреди всего этого стояла Элизабет Холл.

Она стояла к свету боком, и солнечные лучи лежали на её плечах и руках, делая кожу почти прозрачной — видно было каждую жилку, мягкий изгиб запястья, лёгкий золотистый пушок на предплечьях. На ней была тонкая, выцветшая рубашка в полоску — бело-голубая, с закатанными до локтя рукавами — и передник с лисьей мордочкой, слегка запачканный мукой. Этот передник Лукас подарил ей сам, в прошлом году, и она с тех пор носила его почти каждый раз, когда готовила что-то «особенное».

Её волосы были светло-каштановые, мягкие, собранные небрежно в узел, но несколько прядей постоянно выбирались наружу и падали к вискам. Она не убирала их — только смеялась, когда они щекотали щёки, и сдувала с губ, продолжая помешивать тесто деревянной ложкой. На её лице был лёгкий румянец — не от косметики, а от тепла духовки и того, как быстро она двигалась. На скулах — солнечные веснушки, едва уловимые. И вся она — лёгкая, как это утро. Но в её взгляде была глубина — глаза мятно-зелёные, тихие и живые. Такие, в которые ребёнок может смотреть часами и чувствовать, как всё внутри становится спокойно.

Лукас сидел на табурете, болтая босыми ногами, и следил за каждым её движением. Он выглядел немного растрёпанным: мягкие, чуть волнистые волосы лёгкими прядями торчали в разные стороны, на локте — пластырь с динозавром, а на футболке, некогда белой, красовалось два пятна: от варенья и гуаши. В руках он держал своего любимого медведя — большого, потерявшего ухо, с повязкой для сна, которую мама выдала ему, когда тот «заболел».

— Держи, капитан Мишка, — важно произнёс Лукас, ставя игрушку на стол. — Сегодня ты ведёшь экспедицию.

— Ого, — сказала Элизабет, не поднимая глаз, но улыбаясь краем губ. — А он готов к такому серьёзному заданию?

— Готов! — уверенно ответил мальчик. — Он тренировался. Прыгал с подоконника три раза. Дрался с крокодилом в ванной. И маршировал — вот так! — Лукас постучал ножками по дереву.

Элизабет рассмеялась. Этот смех был тёплый, как свежий хлеб. Он не прерывал утро — он был его частью. Элизабет, несмотря на свой высокий уровень интеллекта, часто вела себя, словно ребёнок. Возможно, именно поэтому к ней цеплялись не только люди, но и животные.

— Тогда он заслужил печенье. Даже два, — сказала она и протянула ему ложку с прилипшим сладким тестом. Лукас жадно слизал его, размазав часть по щеке. Элизабет не вытерла сразу. Сначала просто смотрела, чуть склонив голову. Потом подошла, провела пальцем по его щеке, убрала прядь со лба и поцеловала в макушку.

— Всё-таки ты у меня лучший, — тихо сказала она, больше себе, чем ему.

Лукас замер. Иногда в её голосе звучало что-то, что он не мог понять, но чувствовал. Как будто она смотрит не только на него, но и вглубь — туда, где он сам ещё не был. Сквозь музыку и ветер в комнату пробрался звук телевизора из гостиной — ведущий новостей говорил о чём-то громко и сухо: «...по-прежнему нет сведений о местонахождении троих...».

Элизабет чуть нахмурилась, но тут же стряхнула это, будто не хотела, чтобы Лукас заметил. Она подошла и чуть убавила радио.

— Что это за песня, мама? — спросил он, глядя на неё снизу вверх.

— Старая. Мне бабушка пела. Когда я была маленькой.

— А она тоже пекла?

— Да, — сказала Элизабет, улыбаясь и снова возвращаясь к столу. — Только у неё всегда получались не печенья, а кирпичики. Но я их ела и говорила, что вкуснее ничего не бывает. Потому что это — любовь.

15 июня 1989 года.

15 июня был тихим, тёплым вечером, из тех, что пахнут землёй после полива, ромашкой, забытой в банке на веранде, и шерстью, принесённой с собой с работы. Элизабет вошла в дом около семи. Закрыв за собой дверь, она повесила пальто на крючок в прихожей. От него по-прежнему пахло дезинфекцией, немного металлом — и отчётливо — собаками. Где-то прилип к рукаву волос рыжего лабрадора — она сняла его пальцами и приклеила к подолу своей майки, на автомате.

В доме было тихо. Лукас рисовал на полу в гостиной — лежал на животе, расставив ножки, и сосредоточенно выводил карандашом на бумаге какую-то башню. Рядом лежал мишка, с карандашом, вложенным в лапу, — тоже будто рисовал.

Элизабет прошла на кухню, помыла руки в тёплой воде, долго — с мылом, со скрипом по ногтям, как всегда. Вытерла их полотенцем с вышитыми лисами и вернулась к сыну, всё ещё размазывая между пальцами запах спирта.

— Сегодня принесли енота с простудой, — сказала она, садясь на край дивана. Голос был спокойный, чуть хриплый от усталости. Но в нём уже теплилась улыбка.

Лукас поднял голову, не сразу отрываясь от рисунка.

— Прямо простудился?

— Да. Он чихал так отчаянно, будто хотел, чтобы мы пожалели его.

— А пожалели?

— Конечно. Он теперь живёт в кладовке у Дженни. Она принесла плед с пандой, укутала его, поставила миску с виноградом. Говорит, он теперь шипит только на дежурных и мурчит на неё. Такой вот избранный.

Лукас улыбнулся. Он уже знал Дженни — высокая, веснушчатая, вечно в пёстрых кроссовках, она приносила ему мятные конфеты, когда он заглядывал в клинику.

— А как его зовут?

— Пока просто Енот. Но если не сбежит, Дженни хочет назвать его Ники.

Мальчик кивнул, как будто принимал это решение как член комиссии.

Элизабет сняла с полки вазу и пошла налить воды для ромашек, собранных вчера Лукасом на краю участка. Пока струя журчала в сосуде, она мельком взглянула в окно — и увидела, как день остывает. Солнце уже низко, клумбы вытянулись в тень. Над забором порхали мотыльки, пыль летела в воздухе, как золотые крошки. С улицы доносился чей-то смех, далёкий лай, гудение велосипедных колёс.

Она поставила вазу на подоконник и снова посмотрела на Лукаса. Он теперь рисовал уже другого зверя — с хвостом, как у енота, и глазами, как у кошки.

— Это Ники?

— Да. Он в шляпе, потому что джентльмен.

Элизабет села рядом, чуть привалилась к дивану. Подняла ноги, босые, уставшие, и обняла их руками, а спустя некоторое время принялась рисовать вместе с сыном, на что мальчишка широко улыбнулся. Её майка была поношенной, мягкой, с пятном от зелёнки на краю. Волосы собраны в узел, из которого давно всё выбилось. Но она не казалась неопрятной — она была как вечер: тёплая, простая, по-настоящему живая.

Иногда она говорила, что устала. Но по ней этого не было видно. Ни раздражения, ни хмурости. Только лёгкое замедление — как если бы внутри неё всё шло своим, правильным ритмом. Медленно. Надёжно. Элизабет любила животных так же, как людей — а может, и чуть больше. Она умела находить в самых больных, самых замкнутых созданиях что-то нежное. Даже если кошка шипела, царапалась, билась в переноске, она не морщилась. Только кивала: «Это не злость. Это страх. Мы все иногда такие».

24 июня 1989 года.

Лукас с радостным шумом бегал по комнате с маленьким веником, пытаясь не задеть разбросанные игрушки и чашки на полу. Его смех легко переплетался с голосом мамы, которая с тряпкой в руках плясала под музыку, словно на сцене.

— Осторожно, капитан Мишка, — подзадоривала Элизабет, делая плавный оборот и пританцовывая. — Не надо сметать посуду, а то мы потом будем мыть ещё дольше.

— Я же герой, мама! — хихикнул Лукас и с ещё большим усердием принялся за уборку. — Я спасу эту кухню от пыли и грязи!

— Тогда я твоя напарница, — улыбнулась она, продолжая двигаться в такт музыке. — Вместе мы справимся со всеми монстрами, даже с теми, что прячутся под холодильником.

— А кто следующий? — спросил Лукас, поднимая веник.

— Следующий? — Элизабет хитро прищурилась. — Думаю, после того, как мы уберёмся, можно устроить пирог — ты поможешь с тестом?

— Да! Я буду главный повар, — радостно ответил Лукас и уже представлял, как вместе с мамой месит мягкое тесто.

Они смеялись, улыбались, и время казалось замедлялось, растворяясь в этом уютном вечере. Каждое движение, каждое слово — всё было наполнено лёгкостью и теплом. Лукас чувствовал, как важно это мгновение, как безопасность и любовь, исходящие от мамы, наполняют дом и его маленькое сердце.

И вдруг, раздался резкий щелчок замка на входной двери, который словно оборвал музыку и смех на полуслове. В проеме появился Говард Холл — высокий мужчина в строгом темно-сером пальто, идеально отглаженном, с воротником, поднятым против лёгкого вечернего ветра. Его тонкая, но твёрдая фигура излучала уверенность и власть, а туго завязанный галстук подчёркивал безукоризненный вкус и профессионализм, которые не оставляли сомнений — перед ними хирург высокого класса. Взгляд его был холодным и проницательным, словно мог видеть сквозь стены, а губы сжаты в тонкую линию, свидетельствующую о внутреннем напряжении и, возможно, скрытой усталости.

Он медленно переступил порог, поставил тяжёлый кожаный портфель на пол и молча оглядел кухню, где ещё недавно царили веселье и лёгкость. Тени вечернего света сгущались в углах комнаты, и от его взгляда стало чуть прохладнее, будто в воздух вплелось недовольство.

— Что тут за балаган? — его голос был тихим, но каждое слово резало тишину, как хирургический нож.

Музыка тут же оборвалась, и Элизабет, словно пружина, выпрямилась, но в её движениях скользнула легкая сдержанность, как будто внутренне она сжалась. С лёгкой улыбкой, но с твёрдым спокойствием, она ответила:

— Мы просто убирались, — сказала она, вытирая руки о полотенце с вышитыми лисами. — Играем.

Говард не стал спорить, его взгляд упал на Лукаса.

— Лукас, иди за книги. Достаточно ребячества, — голос его звучал ровно, без тени эмоций, но в словах звучала твёрдость, не допускающая возражений.

Лукас опустил глаза, слегка потупился и бросил тревожный взгляд на мать. В её лице промелькнула тень — едва заметное недоверие и беспокойство, словно она почувствовала нечто, что пытался скрыть Говард.

— Он только что закончил учить математику, — мягко сказала Элизабет, пытаясь уравновесить ситуацию. — Немного отдыха не повредит.

— У тебя своё мнение, у меня — своё. Я не хочу, чтобы наш сын вырос слабым и необразованным. В нём будет наш интеллект, наши умения. Он должен стать идеальным, — холодно и чётко сказал Говард, после чего направился в свой кабинет. Его шаги были размеренными, но каждое движение выражало внутреннюю дисциплину и строгость, которые он привык переносить и на себя, и на окружающих.

Дверь за ним тихо захлопнулась, оставив после себя ощущение пустоты и некоторой тревоги.

Элизабет некоторое время стояла на месте, не двигаясь, как будто выжидая, чтобы напряжение в воздухе хотя бы немного спало. Потом она медленно, почти машинально начала собирать игрушки и рассыпанную бумагу, продолжая улыбаться, но теперь улыбка была натянутой, чуть напряжённой. В её мятно-зелёных глазах мелькнула тревога — настолько лёгкая и быстрая, что Лукас не мог её заметить, но она была там, пронзая тишину комнаты.

Она опустилась на колени рядом с сыном и обняла его, прижимая к себе, как самый ценный дар.

— Всё хорошо, — тихо прошептала она. — Папа устал на роботе. Ты просто играй, ещё успеешь всему научиться.

Тем временем из угла кухни тихо доносился голос телевизора. Новости рассказывали о новых исчезновениях людей в округе — без вести пропавших, о которых говорили уже несколько недель. Жители встревожены, полиция пытается найти хоть какую-то зацепку, но пока безуспешно. На экране мелькали лица пропавших, глаза полные страха и надежды. Эта новость — тёмный фон для их семейного уюта, напоминание о том, что мир за стенами дома был куда сложнее и холоднее, чем их маленькая, светлая кухня.

А Элизабет, глядя на Лукаса, собиралась быть для него тем островком, где можно дышать легко и спокойно, несмотря ни на что.

***END OF FLASHBACK***

Лукас медленно открыл глаза, словно вынырнул из долгого сна. Воспоминания о матери мелькали перед его взглядом, но на его лице не отразилось ни тени тепла или доброты. Только холод — глаза цвета мяты, острые и безжалостные, от которых по коже пробежал холодный шёпот мурашек.

— Что вы планируете с ней делать? — Лидия сказала спокойно, без особого интереса, просто озвучив вопрос, который её волновал.

— Планирую? — Лукас усмехнулся, глядя куда-то в пол. — Сложный вопрос... Тут замешан не только я. Маверик сказал, что его больше всего из подростков заинтересовала только Эшлин Баннер. Постоянно твердит о ней. Но на самом деле это не так. Ему нужны обе сестры, именно поэтому он и попросился быть свидетелем последнего сегодняшнего эксперимента.

Он задержал взгляд на полу, а потом снова улыбнулся, уже чуть более холодно.

— Ну и семейка у них, да?

Лидия снова спросила, словно просто отметая его слова:

— Вы так и не ответили на мой вопрос.

— А? Ты про Кристу? — Лукас медленно покачал головой, почти с сожалением, будто речь шла о сломанной кукле. — Да, она действительно хороша. Было бы приятно поиграть с ней подольше. Очень уж ценная игрушка. Но даже самые дорогие вещи со временем ломаются или выходят из строя.

Он прищурился, взглянув куда-то в сторону, будто уже мысленно стоял над её телом.

— Как только она перестанет быть нужна Маверику и я завершу все интересующие меня этапы, — он провёл пальцами по воздуху, как бы подчеркивая лёгкость этого решения, — я заберу себе её мозг. А затем... — он усмехнулся уголком рта, — просто избавимся от тела. Как всегда.

Он бросил короткий взгляд на Лидию. В его глазах не было ни жалости, ни сомнений. Только ледяная решимость, свойственная тем, кто давно стер грань между наукой и жестокостью.

— Вы же понимаете, что это произойдёт не скоро, верно? — с ноткой ледяного веселья спросила она.

— Само собой! — голос Лукаса звучал слишком живо, слишком... весело, будто он говорил не о человеческой жизни, а о предстоящей игре. — Поэтому и рад, что успею насладиться процессом сполна. Главное — не переборщить.

Лукас снова посмотрел на спящую девушку, затем мужчина тихо хлопнул в ладони и мягко, почти театрально улыбнулся.

— Ладненько. Уже вечер, пора заканчивать сегодняшнюю программу. Как раз успеем провести наш последний эксперимент.

— Прошло чуть больше четырёх часов, как вы и просили. Криста достаточно отдохнула, это минимум необходимого времени, да и доза снотворного была не велика, так что её можно уже будить. Помещение готово. Мы можем начинать хоть сейчас, — сухо отрапортовала Лидия.

— Замечательно, — кивнул он. — Сообщите Алексу. Пусть разбудит девочку, а охранники доставят её к нужному месту.

***

Темнота окутывала меня с ног до головы, плотная и вязкая, но в ней не чувствовалось ни холода, ни боли. Всё внутри было тихо и тепло, почти как под тёплым пледом после утомительного дня. Если бы не тонкая, но упорно тлеющая тревога где-то в груди, я могла бы подумать, что всё в порядке. Но она была — еле заметная, похожая на затаённый огонёк, который не пугал, но не давал покоя. Словно организм знал, что-то не так, даже если разум ещё спал. Перед глазами начали всплывать обрывки воспоминаний. Опыты, боль, и Лукас что-то вколол... скорее всего, это было снотворное. А... где я сейчас?

Я попыталась открыть глаза, но веки были такими тяжёлыми, что казалось, будто их склеили. Под ними пульсировала усталость, а лицо, будто налитое свинцом, отказывалось двигаться. Глубоко внутри ощущалась слабость, тянущая, вязкая, как если бы я слишком долго лежала без движения. Я не удивлюсь, если так оно и было. Даже попытка пошевелить пальцами показалась трудной — тело будто не спешило возвращаться ко мне. Я чувствовала, как по лбу медленно скатилась капля пота, щекоча кожу, и только тогда начала понимать, что просыпаюсь.

Когда мне наконец удалось открыть глаза, а зрение прояснилось, я поняла, что лежу на своей кровати в комнате. Сначала всё было размыто, словно мир вокруг проплывал в тумане, но постепенно я различила знакомые очертания — пол, белые стены, минимум мебели. Где-то в стороне, у самого выхода, я заметила силуэты — несколько человек. Кто-то из них разговаривал между собой, а кто-то просто молча сидел и наблюдал за диалогом. Я моргнула, силясь сфокусироваться, и, наконец, смогла их узнать. Это были ребята, все шестеро сейчас находились прямо тут. Это значит... что мы сейчас снова в фантомном измерении? Эксперименты закончились?

Я попыталась позвать кого-нибудь из ребят, но из горла вырвался лишь едва слышный хрип — будто чьи-то пальцы сжали мою шею, не давая даже вдохнуть нормально, не то что заговорить. Лёгкие жгло, а во рту пересохло, как будто я не произносила ни слова целую вечность. Ничего. Ни крика, ни стона. Только глухая паника, бьющаяся в грудной клетке. Почему... я не могу говорить?

Я попробовала приподняться — может, дотянуться до кого-то, привлечь внимание, — но моё тело будто не подчинялось мне. Руки отказывались шевелиться, ноги были чужими, онемевшими. С каждой попыткой двигаться приходило лишь отчаяние. Меня будто сковало невидимыми цепями — я была заперта в собственном теле. Что-то было не так... Я не понимаю...

Я медленно перевела взгляд на потолок, и сердце замерло. Наверху, прямо надо мной, что-то висело. Фантом. Он сидел на потолке на четвереньках, как нелепый паук, впившись в поверхность пальцами с длинными, кривыми когтями. Его голова была неестественно выгнута назад, и пустые, глаза смотрели прямо в мои. Он не двигался, не шевелился, просто смотрел на меня и улыбался своей ужасающей улыбкой. Почему я не заметила его сразу? Как он появился?

Хотелось крикнуть, предупредить ребят, но в одно мгновение весь мир вокруг погрузился в тьму. Настоящую, глухую, бездонную тьму, в которой исчезло абсолютно всё — стены, кровать, моё собственное тело. Я не чувствовала поверхности под собой, не ощущала пространства. Исчезли даже силуэты ребят — они будто испарились, исчезли в одно мгновение, не оставив ни шороха, ни звука. Я осталась одна в этой липкой, давящей темноте.

И вдруг... я услышала, как что-то дышит. Рядом, совсем близко. Чужое дыхание, хриплое и тяжёлое, доносилось из другого конца комнаты. Я зажмурилась, сглотнула, попыталась снова издать звук, хоть что-то, хоть слово...

— Эй...

Я не успела и глазом моргнуть, как в густой темноте вдруг распахнулись глаза. Сначала — одна пара. Затем ещё. Третья, четвёртая... они будто вырастали из самой черноты, беззвучно и стремительно, как сорвавшиеся с цепи хищники, скрытые до поры. Через несколько затянутых секунд на меня смотрели шесть пар огромных глаз с нечеловеческим холодом.

В этом мраке, где исчезло всё — стены, потолок, сами очертания комнаты — эти глаза стали единственным, что существовало. Единственным, что имело форму. И всё, что они делали — смотрели. Не мигая, не отвлекаясь, будто застали меня в момент, когда я была особенно уязвима, и теперь не собирались отпускать.

Я замерла, будто прибитая к постели, не в силах ни вдохнуть, ни отвести взгляд. Но ещё страшнее стало спустя одно затянутое, скрипящее секунды мгновенье, когда под каждой парой глаз расползлась улыбка. Нечеловечески широкая, изломанная, растянутая до невозможности. Как будто лица у этих существ не было вовсе — была только эта уродливая прорезь, наполненная множеством острых зубов. Улыбка будто разрывала лицо, и я отчётливо видела в этой улыбке желание убить.

Я моргнула, словно надеясь, что этот кошмар пропадёт. И во мгновение ока все шестеро оказались прямо у моей кровати. Ближе быть уже не могли — ещё секунда, и я бы почувствовала их дыхание на своей коже. Они стояли неподвижно, склонённые, как куклы с перекошенными лицами, продолжая смотреть на меня в упор, будто ждали малейшего движения, искры паники. Я чувствовала, как холод пробирается в кости. Как грудную клетку сдавливает страх. Как под кожей шевелится ледяное знание — я здесь одна. Мысли рвали сознание изнутри, как когти.

«И что мне теперь делать? Я не могу ни пошевелиться, ни позвать на помощь! Да что тут вообще твориться?!»

Всё тело будто налилось свинцом, и даже мысль о движении казалась невозможной. Я не могла ни пошевелиться, ни позвать на помощь. Лежала, беспомощная, как муха в янтаре. Лишь глаза, широко распахнутые от страха, скользили по окружавшему мраку, в котором бродили эти... существа. Лица начали мучительно медленно приближаться. Каждый сантиметр их приближения отзывался паническим пульсом где-то в затылке. Мне казалось, будто я задыхаюсь, как рыба, выброшенная на берег. Паника подступала, обволакивая, лишая сил, и я не могла ни бороться, ни сопротивляться. Только ждать. Но чего?

Смерти?

Холод скользнул по позвоночнику, когда одно из лиц приблизилось слишком близко. Оно не просто смотрело — оно впивалось взглядом, пронизывая до самых костей. Затем челюсти раскрылись — слишком широко, слишком неестественно, — и я услышала глухой хруст. Чьи-то пальцы легли на моё плечо и вжались в кожу с пугающей силой. Я пыталась закричать, но голос не слушался. И когда я уже была уверена, что сейчас это существо с гримасой фантомов убьет меня — всё исчезло.

Крик вырвался сам собой, прорываясь через стиснутое горло, а перед глазами вспыхнул резкий, ослепительный свет. Мир изменился за одну секунду — я вскочила, тяжело дыша, будто вынырнула из ледяной воды, и машинально зажмурилась, потому что свет больно резанул по глазам. Всё тело трясло, ладони были влажными, а сердце, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Пот струился по лицу, как после долгой лихорадки.

— Криста, всё хорошо! Всё хорошо, слышишь? Успокойся... — рядом прозвучал знакомый мне мужской голос. Кто-то обхватил меня за плечо, сдерживая моё дрожащее тело, а второй рукой осторожно гладил по спине, словно утешал испуганного ребёнка. Но это не помогало.

Я попыталась открыть глаза, с трудом преодолевая жжение и мутное слепящее пятно. Несколько секунд — и контуры стали проясняться. Возле меня сидел Алекс — на лице не было маски, губы были сжаты, а в глазах застыло сочувствие.

— Алекс?.. — голос звучал слабо, охрипло. Я чувствовала себя измотанной, будто выжали досуха. — Ч-что происходит?.. Где я?.. Почему я...

— Ты бормотала что-то во сне. Я пытался тебя разбудить, но ты не реагировала. Только стонала и... кричала, — он тихо произнёс, избегая смотреть мне в глаза.

— Значит... это был сон? — я замолчала, стараясь осмыслить сказанное.

Проклятый сон... И всё-таки он казался таким реальным, что до сих пор по коже бежали мурашки. Убрав руки мужчины с себя и опустившись обратно на подушку, я прикрыла лицо ладонью, чувствуя, как от напряжения пульсируют виски. Всё внутри будто вибрировало — нервное, истонченное, на грани. Было тяжело дышать, как после долгого бега, но теперь страх понемногу отступал, уступая место тупому, изматывающему облегчению, которое не приносит покоя, а только опустошает. Пальцы всё ещё дрожали, тело сопротивлялось даже малейшему движению, а разум, застряв где-то между сном и явью, никак не мог вырваться обратно.

Я больше не знала, где заканчивается кошмар и начинается реальность. Всё было размытым, зыбким, как лёд под ногами весной — вроде твёрдый, а в следующую секунду уже трескается. Хоть это и был сон... но очередного такого пробуждения я не переживу. Просто не смогу. Во мне словно что-то треснуло.

— Ты... с тобой точно всё хорошо? — голос мужчины был осторожным, как будто он боялся спугнуть меня. Он снова медленно протянул к моему плечу руку, неуверенно, с лёгким колебанием. Я даже не взглянула на него — просто слегка отвернулась, намекая, чтобы тот меня сейчас не трогал.

— Я в порядке, — отрезала я тише, чем хотелось, и намного холоднее, чем планировала.

Мне хотелось, чтобы он замолчал. Хотелось тишины. Хотелось забиться куда-то глубоко под одеяло и остаться там, пока всё это не закончится. Хотелось, чтобы эта комната исчезла, как и все проблемы в, преследующие нас уже больше месяца.

Он будто замер. Не убрал руку сразу, но и не стал настаивать. Просто молча смотрел. Я ощущала его взгляд — не давящий, не грубый — скорее растерянный, непонимающий. Он не знал, что сказать. И правильно. Здесь уже не нужны слова. Я не нуждалась в утешениях. Не сейчас, не после этого.

— Почему я снова здесь?.. — наконец спросила я, оглядываясь на ту же стерильную, безликую комнату, теперь уже схожую на клетку. — Разве эксперименты закончились?

— Не совсем. Тебе ввели снотворное, чтобы ты отдохнула, — Алекс говорил мягко, но каждое его слово отзывалось холодом в груди. — Ты проспала около четырёх часов. Сейчас тебе нужно принять участие в последнем на сегодня эксперименте.

Четыре часа? Даже как-то не верится, что Лукас позволил мне отдохнуть... Впрочем, ему ведь не нужен объект, который не способен даже стоять, не то что двигаться. Но, несмотря на достаточно долгий сон, я всё равно чувствую в теле слабость, а в висках присутствовала тупая боль. Четыре часа сна после ударов током и прочих экспериментов это как-то мало, чтобы восстановиться полностью. И всё же он решился провести этот последний опыт. Неужели он настолько особенный, что его даже перенести нельзя?

— А можно... не сегодня? — я выдохнула, чувствуя, как всё внутри ноет. — Я сейчас вообще не в духе.

— Мне жаль, — он опустил глаза, — но...

— Я знаю, — перебила я, так как не нуждалась в объяснениях.

Ладно... Раз уж выхода нет, значит, нужно успокоиться. Этот сон — всего лишь кошмар, пусть и очень реалистичный, но всё же лишь плод моего воображения. Такие сны давно стали частью моей жизни — с тех пор, как начался этот бесконечный кошмар с фантомами. Честно говоря, я уже почти привыкла к постоянным пробуждениям, когда сердце бешено колотится от очередного ужаса. Каждый раз я с облегчением понимала: это всего лишь сон, иллюзия. Но сейчас... сейчас всё иначе.

Потому что всё чаще снится она — моя «другая версия». Та, что каждый раз пытается меня убить. Я стараюсь не замечать её, отгонять эти образы, убеждать себя, что это не более чем сновидение. Но что, если она — не просто сон? Что, если она часть меня? Я не знаю, как объяснить это чувство, но... мне кажется, что это не просто плод моего воображения. Когда ребята испытывали негативные эмоции, те становились похожи на фантомов, но только аурой и агрессией, не более. Если есть вероятность, что мы постепенно становимся этими существами или похожими на них, так может эти сны... Нет, лучше не думать об этом. Это просто кошмар, и с ним надо справляться.

Но с каждым пробуждением в поту и с учащённым дыханием я всё сильнее понимаю: я не могу так больше. Эти мгновения, когда страх пронизывает до костей, истощают меня. Нужно взять себя в руки, глубоко вдохнуть, не позволять панике захватить разум. Страх только усугубляет положение, вгоняет в тупик.

Я начала делать медленные, ровные вдохи и выдохи, стараясь привести в порядок мысли. Алекс сидел рядом — молчаливый и спокойный, внимательно следил за мной. Семь минут, казалось вечностью, пока напряжение постепенно не спало, а сердце перестало колотиться в бешеном ритме. Тогда Алекс протянул мне стакан прохладной воды.

— Попей. Тебе станет легче.

Я взяла стакан и сделала несколько глубоких глотков. Вода приятно освежила, помогла вернуть себе хоть немного контроля над телом. Едва я вернула посудину Алексу, как в комнату вошёл охранник — незнакомый, строгий, с деловым видом.

— Поторопитесь, пожалуйста. Хватит уже тут возиться, — мужчина с злобным взглядом уставился на Алекса, явно не скрывая своего недовольства.

— Подождите ещё буквально пять минут. Надеюсь, вы в состоянии оказать нам такую услугу? — голос Алекса звучал спокойно, но я смогла уловить нотки лёгкого раздражения.

— ...Само собой, — мужчина недовольно цокнул, после чего вышел из комнаты, заперев за собой дверь.

Как только мы снова остались одни, Алекс почти сразу же принялся за дело — всё то же самое, что он делал ещё утром перед первым экспериментом. Спокойно и механично он закреплял на моей голове шапку с датчиками, проверяя провода, касаясь кожи прохладными пальцами. Я просто сидела, позволяя ему работать, не задавая вопросов, пока он сам не заговорил. Видимо, именно сейчас он решил рассказать то, что не успел утром — после опыта с уменьшением кислорода. Это касалось Эшлин.

Во время эксперимента, в котором участвовала девушка, произошёл несчастный случай, в ходе которого моя сестра была ранена от рук заражённого. Об этом я уже была в курсе, но, как оказалось, случилось ещё кое-что. Три человека, которые тогда находились за стеклом изолятора, впали в кому. Точно так же, как пациенты, которых мне показал Алекс ещё при первом нашем с ним знакомстве. По словам Алекса, с этими тремя всё было хорошо ровно до того момента, пока те не пошли спать. На следующий день никто из них не проснулся.

Эта новость... не то чтобы шокировала меня — скорее, вызвала ту внутреннюю тревогу, что разрастается медленно, как трещина в стекле. Получается, что они попали туда же, куда и мы когда-то — в фантомное измерение? И выходит, что именно Эшлин затащила их туда, как будто непроизвольно открыла дверь и втянула за собой. А что, если именно она тогда затащила нас?

Ситуация становится всё серьёзнее... Даже если это действительно она, то я точно уверенна, что Эш сделала это совершенно случайно. Я не виню её в этом и никогда винить не буду. Девушка долго не могла отогнать от себя мысль, что нам тогда с ней следовало сказать про тёмное существо в подвале Соррела-Уида. Эш по-сестрински поделилась со мной тем, что всегда чувствовала, как та причастна к случившемуся, а я в это время пыталась отговорить её от этой мысли. Но теперь, когда всплыли новые подробности, я понимаю: Эш снова возьмёт на себя весь груз. И мне нужно будет быть рядом, чтобы этого не допустить. Когда мы встретимся ночью, я обязательно с ней поговорю. В конце концов, я прекрасно её понимаю.

И если всё это правда... если причина того, что с нами произошло, не в месте, а в Эшлин... тогда нам не обязательно возвращаться в Саванну? Это всё меняет. Но сейчас — не время для окончательных выводов. Пока мы не соберёмся все вместе, не узнаем, что думают другие, любые догадки — всего лишь тени на стене. Всё обсудим ночью. Тогда и решим.

— Всё готово, — Алекс сделал шаг назад. — Пора идти.

Я коротко кивнула. На самом деле, хотелось совсем другого — просто уйти отсюда, забрать с собой всех, кто дорог, выбраться подальше от всего этого ада: от Маверика, Лукаса, вранья и страха. Хотелось выйти и больше никогда не возвращаться. Но время ещё не пришло, а до тех пор я буду помогать тем, чем смогу, пусть и жертвуя собой. Раз выбора нет, значит и нет смысла жаловаться.

Я опустила ноги на пол и с усилием приподнялась. На секунду показалось, что всё в порядке... Но стоило телу выпрямиться — всё будто сорвалось в одну секунду.

Мир качнулся. Пол поплыл куда-то вбок, и я не сразу поняла, что именно происходит. Голова резко отозвалась тяжестью, будто внутрь влили свинец, и он одним махом провалился к затылку. В висках глухо забарабанило, как будто кто-то изнутри стучал, требуя остановиться. Комната поплыла. Воздух стал густым. Ноги как будто просто отказались быть частью тела. Колени дрогнули и словно подломились сами по себе, без всякого разрешения. Я пыталась удержаться, но тело не слушалось. Всё замерло, и я ясно ощутила: ещё полсекунды — и я рухну, лицом вперёд, просто в пол.

Но в следующую же долю секунды — сильные руки подхватили под плечи. Алекс оказался рядом. Он поймал меня уверенно, жёстко, будто заранее был готов к такому исходу событий. Я, будто отключившаяся кукла, навалилась на него, чувствуя, как дыхание сорвалось и перешло в дрожь. Пальцы уцепились за ткань его одежды — автоматически, просто чтобы хоть что-то держать. Всё тело налилось бессилием, и я даже не сразу осознала, что дрожу.

— Осторожно, — сказал он негромко.

Тело было тяжёлым и одновременно каким-то ненастоящим, как будто я изнутри стала пустой. Кости, мышцы — всё как резиновое, и в этой вязкости не было ничего надёжного. Хотелось сесть обратно. Просто закрыть глаза. Но я не позволяла себе даже подумать об этом.

— Что за... — выдохнула я.

— Ты серьёзно думаешь, что четыре часа отдыха — это прям полноценное восстановление? — Алекс вздохнул и снова натянул медицинскую маску. — Всё было бы куда проще, если бы организм так работал. Я помогу...

— Не надо, я сама, — сразу отозвалась я. И пусть голос вышел не таким твёрдым, как хотелось, я не отступила.

Алекс не стал спорить. Просто выждал паузу, явно сомневаясь, и только потом медленно отпустил, давая мне возможность самой держаться на ногах. Я стояла, стараясь не пошатнуться, будто тело проверяло, могу ли я хоть это — просто стоять. Ноги были ватными, но я сжала зубы. Надо просто выстоять этот момент. Подышать. Не показывать, что всё ещё дрожу.

Прошло, наверное, секунд двадцать, прежде чем головокружение хоть чуть-чуть отступило. Я сжала пальцы в кулаки, сделала медленный вдох и шагнула вперёд, аккуратно, будто на льду. Алекс шёл рядом, не касаясь, но наблюдая. А я заставила себя не оборачиваться и не просить о помощи.

«Нужно просто вытерпеть. Соберись...»

***

Охранник молча провёл пластиковой картой по датчику у двери; в следующую секунду на панели вспыхнул зелёный огонёк, и негромкий щелчок сообщил о том, что дверь открылась. Мужчина сделал шаг в сторону, оставшись у самого прохода, и, даже не взглянув на меня, сухо произнёс:

— Заходи.

Сделав короткий, будто заранее продуманный вдох, я попыталась успокоиться, прежде чем переступить порог. Моё сердце билось неровно, и в животе медленно сжимался тугой узел тревоги. Пальцы потянули дверь на себя — металл холодно скользнул под ладонью — и в следующий миг я оказалась в пространстве, которое с первого взгляда напоминало что-то между операционной и стерильной тюрьмой, но комната таковой не являлась. Помещение было большим, высоким, пустым и откровенно враждебным: каждый сантиметр — от белоснежной плитки на полу до ослепительно ярких ламп на потолке — казался чужим, безжизненным, будто вырезанным из какого-то искусственного мира.

Слева в стене было вмонтировано большое прямоугольное стекло, за которым, как сквозь витрину, виднелись силуэты людей. Кто-то стоял прямо, сцепив руки за спиной, кто-то держал планшет и что-то внимательно изучал, не поднимая головы, а кто-то просто смотрел в мою сторону, не шевелясь, словно ждал. Я не могла разглядеть лиц, но чувствовала на себе их взгляды — тяжёлые, изучающие, холодные, как будто я была не человеком, а чем-то, что только предстоит классифицировать.

Я не успела сделать и трёх шагов, как в голову словно что-то ударило. Всё началось с лёгкого покалывания в затылке, которое за долю секунды переросло в вязкое, обжигающее давление между глаз. Я почти не заметила, как зажмурилась — слишком резко, чтобы это было по воле. Мир вокруг качнулся, будто стены пошли волной, и я инстинктивно схватилась за виски, пытаясь удержаться в реальности. Боль распространялась быстро, точно отравленный дым, — сначала лоб, затем надбровные дуги, глаза, челюсть, шея. Казалось, что кто-то изнутри вбивает длинный гвоздь прямо в центр черепа, медленно, с особым наслаждением.

Эта боль была не просто физической — она несла с собой ощущение чего-то искажённого, неправильного, словно рядом находилось существо, которое не должно было существовать. Аура, которую я ощущала, не поддавалась привычному описанию. В ней не было ни чистой фантомности, ни остаточной человечности. Она была рваной, как сломанный код, и я едва могла разобрать, что именно чувствую — только общее ощущение скрежета, дрожи, сырой злобы и чего-то, похожего на голод. Это... получеловеческая и полуфантомная аура...

«Что за чёрт?!»

С трудом разлепив веки, я наконец подняла взгляд.

Человек. Он стоял на противоположной стороне помещения — прикованный к стене так, что его истощённое тело буквально вытягивалось вперёд под тяжестью натянутых цепей. Запястья были заключены в массивные железные кольца, врезающиеся в кожу; руки — прижаты вверх и в стороны, не давая даже намёка на свободу. И несмотря на это, он постоянно двигался — рвался, дёргался, скрипел металлом, будто каждое его движение продиктовано внутренней истерикой, глубокой, животной. Тело у него было худым до болезненности: кожа туго обтягивала рёбра и ключицы, а на плечах и груди виднелись множественные ссадины. Вся верхняя часть тела была обнажена, лишь белые шорты болтались на бёдрах.

Но куда страшнее было его лицо.

Глаза — чересчур большие, неестественно выпуклые, с тёмными, практически полностью расширенными зрачками, лишёнными какого-либо блика, — смотрели прямо на меня. Белков почти не было видно. Кожа вокруг глаз потемнела, будто от долгой бессонницы или сильнейшего внутреннего отравления. Скулы острые, обтянутые, как у покойника. А рот... Господи, рот.

Он был растянут в широкой, неестественной улыбке, как будто мышцы лица просто забыли, как расслабляться. Губы были порваны у уголков, и в местах разрывов темнели тонкие, подсохшие трещины с налётом крови. Казалось, что вся мимика застыла в этом единственном выражении, которое несло не радость, а пугающее отсутствие всякой человеческой сути. Он не моргал. Не отводил взгляда. Его улыбка была бессмысленной, болезненной и, что хуже всего, неподдельной.

В следующий момент он заметил меня.

Его тело дёрнулось с новой, звериной силой, и я услышала, как загремели цепи. Он рванулся вперёд, потом в сторону, потом снова — движения стали резкими, хаотичными, лишёнными всякой цели, кроме одной: приблизиться. Выбраться. Напасть. Или хотя бы сорваться с места, пусть даже ценой собственных рук. В его действиях не было страха, не было боли — только бешенство, чистое, острое, как нож. Цепи натягивались до предела, скрипели, и в какой-то момент мне действительно показалось, что они могут лопнуть — или он выдернет из них запястья с куском собственной плоти.

Аура вокруг стала гуще. Плотнее. Воздух в комнате словно задрожал, и новая волна боли хлынула в голову, с такой яростью, что я не выдержала — прислонилась к стене, стиснув зубы до хруста, и прикусила губу, чтобы не застонать вслух. Мне казалось, что виски сейчас разорвёт. Всё тело отзывалось дрожью, суставы немели, и даже кожа словно начинала гореть изнутри. Боль хоть и не была адской, но сейчас она ощущалась сильнее. То ли это от слабости в теле, то ли от того, что такая аура встречалась мне гораздо реже.

«Ну и что ты злишься? Я тебе ещё ничего не сделала... Стоп, а что он тут вообще забыл?! Почему заражённый в этой комнате? Мне же не придётся...»

— Очень любопытно... — из динамика раздался мужской голос, который почему-то показался мне слишком знакомым.

Повернув голову в сторону «окна», я тут же увидела человека, который прямо сейчас со мной разговаривал.

«Стоп... Это что... Маверик?! Но почему он здесь? Почему решил прийти именно сейчас?»

В голове крутилась куча вопрос, ответы на которых я была не в силах найти. Я помню, как ранее мужчина упоминал, что тот посетит эксперименты, но чуть позже., когда все дела будут сделаны. До этого момента они ни разу не пришёл. А теперь, когда дело касается заражённого, Маверик вдруг решил «порадовать» нас своим присутствием. Не удивлюсь, если это связано с его предложением присоединиться к нему... Он ведь планирует нас использовать, да? Считает, что мы можем открывать разломы... Но теперь я знаю, что в фантомное измерение затягивает Эшлин, а если и Маверик узнал... Вдруг ему не потребуются остальные подростки?

«Нет... сейчас не время и не место это обдумывать...»

Не успела я опомниться, как в помещение вошла девушка в форме охраны. Незнакомка подошла ближе к стеклу, за которым находился Маверик, и встала, облокотившись плечом. По её напряжённой позе было ясно — она не хочет здесь находиться. В ауре ощущались беспокойство и страх. Всё в ней — от сжатых губ до взгляда, избегавшего заражённого — выдавало внутреннее сопротивление.

— Мисс Баннер, подойдите, пожалуйста, ближе к стене, которая напротив девушки.

Я сделала так, как сказал Маверик. Встав напротив девушки, я как можно ближе прислонилась к холодной стене, ожидая того, что сейчас может произойти.

— Теперь обе одновременно подойдите ближе к заражённому.

Девушка сделала шаг вперёд почти сразу, не задумываясь. То ли девушка была в себе чертовски уверенна, то ли просто надеялась поскорее покончить с этим. В любом случае, мне тоже было велено подойти ближе к заражённому. Я задержалась всего на секунду, но и этого хватило, чтобы почувствовать, как сжимаются внутренности. Мы дошли почти до конца комнаты, остановившись всего в нескольких шагах от существа.

Заражённый рванулся. Резко, яростно, как зверь, почуявший добычу. Цепи натянулись, звонко ударяя о крепления. Он не просто пытался напасть — он бросался именно на меня. Не глядя на охранницу, не отвлекаясь ни на что. Девушка его не интересовала, будто её и вовсе не было в этом помещении. Всё внимание, всё бешенство — направлено на меня. Аура стала ещё агрессивнее.

— Интересно, — пробормотал Маверик. — Вы можете идти. А мисс Баннер останется.

Охранница едва не побежала к выходу, оставив меня наедине с заражённым. Я отступила, стараясь отдалиться как можно дальше — не из страха, а чтобы ослабить влияние ауры. Она была почти физически ощутимая. И это весь эксперимент?

— Меня слышно? — раздался знакомый голос. Весёлый, почти радостный. — Кхм... С пробуждением, Крис-Крис! — Лукас звучал так, будто вот-вот начнёт аплодировать. — К сожалению, мой босс не дождался и начал без меня. Но ничего! Я всё равно успел на начало... Это наш финальный эксперимент на сегодня. И да, он напрямую связан с вашим неожиданным попаданием в наш чудесный комплекс. Согласен, что причина не самая радужная, но зато отличная возможность кое-что исследовать.

— М-да уж... Возможность потрясающая... — я сложила руки на груди и повернулась к стеклу, за которым прямо возле Маверика стоял учёный.

— Рад, что ты это понимаешь, — учёный лучезарно улыбнулся. — Твоя задача — выполнять наши указания. Ничего сложного, правда?

— Я... должна буду взаимодействовать с заражённым?

— Всё верно, — поддержал разговор Маверик.

— А вам не кажется, что это... не слишком безопасно? — я прищурилась.

Взаимодействие с заражённым, чье поведение сейчас крайне агрессивное, не очень разумная идея. Такой же трюк они провернули с моей сестрой, и чем это закончилось?

— Не бойся, моя дорогая. За дверью будет охрана, которая будет тебя оберегать, — Лукас улыбнулся мне широкой улыбкой.

Ага, а сами находятся в другом помещении за стеклом.

— Оберегать так же, как и мою сестру?

— Ну к чему такая агрессия? — Лукас пожал плечами. — Это был несчастный случай! Давай сосредоточимся.

«Да пошёл ты...»

— Итак, мисс Баннер, — вновь заговорил Маверик, — ваша задача ясна. Если почувствуете что-то странное — немедленно сообщайте.

— Поняла...

— Замечательно. Сейчас — ничего сложного. Просто подойдите к заражённому и попытайтесь вступить в контакт. Скажите что-нибудь, поговорите с ним.

Мне ничего не оставалось, кроме как выполнить просьбу, поэтому я подошла ближе к существу. Я стояла молча, упрямо не отводя взгляда от заражённого. Подойти ближе было непросто: с каждой секундой его аура становилась всё ощутимее — вязкая, душная, как густой дым, но не однородная. В ней перемешивались две природы, и это ощущалось кожей, внутренностями, особенно — в голове. Фантомная злоба, холодная и прожигающая, билась вперемешку с остатками чего-то... человеческого. Тёплого, но чужого, будто гниющая ткань под пластырем.

— Привет, — произнесла я ровно, сдержанным и холодным тоном, не позволяя себе ни капли дрожи в голосе.

Стоило звуку моего голоса прорезать воздух, как он дёрнулся вперёд, резко и с яростью, будто до этого момента лишь выжидал. Цепи, удерживавшие его за запястья, рванулись, натянулись до предела и с глухим лязгом удержали тело, не позволив приблизиться. Металл звенел от напряжения, как струны, на которых играла его ярость.

Он вновь рванулся, на этот раз всем корпусом, яростно заваливаясь вперёд, будто забыл, что сдержан, будто цепи были иллюзией. Улыбка расширилась ещё больше, глаза — налились бешеным блеском. Его пальцы скребли воздух, сжимались в кулаки и разжимались с судорожной настойчивостью, как у зверя, который чует добычу, но не может до неё дотянуться.

Я не шелохнулась. Не шагнула назад, не отстранилась — просто продолжала стоять, позволив ему выплеснуть эту волну бессильной ярости, не пряча лицо и не отводя взгляда. Пусть смотрит. Пусть рвётся. Меня этим уже не пронять. Расстояние было приличным, так что он меня не заденет.

— Как ты себя чувствуешь? — произнесла я так же спокойно, глядя ему прямо в лицо, даже если от этого взгляда внутри будто скребло что-то острое.

Он снова попытался броситься вперёд, яростно рванул руками, и цепи с грохотом натянулись, не позволив сдвинуться дальше. Я наблюдала за ним молча, сдержанно. Его дыхание стало рваным, будто само существование рядом со мной приводило его в бешенство. Цепи сдерживали каждый его рывок, но я видела, что если бы не они — он бы давно вцепился в меня с тем же остервенением, с каким сейчас рвал воздух перед собой.

— Что же с тобой случилось? — проговорила я тише, почти как констатацию, не вкладывая в вопрос ни жалости, ни злости.

Он не стал отвечать — лишь снова натянул цепи, словно надеясь, что на этот раз они поддадутся. Я стояла неподвижно. Не из храбрости, не из глупости — просто знала: мне некуда отступать. Да и незачем.

— Как ощущения, Крис-Крис? — из мыслей вывел голос Лукаса.

— Голова болит так, будто сейчас вот-вот череп расколется, — ответила я ровно, сдерживая раздражение, — а так нормально.

Сразу после этого в аурах людей, которые находились по ту сторону стекла, вспыхнуло смешанное чувство — заинтересованность, перемешанная с лёгким замешательством. Они явно не понимали, с чего вдруг мне стало плохо, ведь заражённый ничего со мной не сделал. Это было почти забавно: наблюдать, как взрослые учёные и помощники Лукаса, участвующие в сомнительных экспериментах, теряются от того, что у подопытной болит голова из-за обычного контакта. Видимо, они не в курсе деталей предыдущих тестов.

А может, просто не считают нужным вдаваться в такие «мелочи». Хотя... проблема, возможно, вовсе не в прошлом опыте. Всё гораздо проще — никто, кроме самых близких мне людей, не знает, как подобная аура действует на меня. И уж тем более никто из них не способен почувствовать то, что чувствую я прямо сейчас. Для них — это просто заражённый. Для меня — человек с сущностью монстра... или монстр с крупицей человеческой сущности?

Честно говоря... несмотря на это, мне действительно хотелось бы поговорить с ним по-настоящему. Не просто выполнить команду, не просто изобразить контакт ради галочки, а попробовать понять — что внутри. Ведь фантомная аура здесь ощущалась ярче человеческой. Намного ярче. Будто человеческое в нём уже не просто затерялось, а исчезло. И всё же... а что, если хоть капля человеческого всё ещё осталась? Что, если где-то глубоко внутри этого искалеченного существа всё ещё теплится крошечный огонёк памяти, страха или боли?

Если бы получилось выйти с ним на контакт, то это дало бы шанс разобраться в том, что произошло с ним там, в фантомном измерении. Он ведь тоже когда-то туда попал, раз стал таким... верно? Если я смогу хоть что-то извлечь из этого... тогда весь этот спектакль за стеклом будет не таким уж бесполезным.

— Ладненько. Давай попробуем что-нибудь другое... — голос Маверика вновь раздался из динамиков. — Дотронься до него.

— Вы в своём уме? — я резко развернулась к мужчине. — Я не буду его трогать!

— Ты будешь его трогать, Крис, — теперь уже говорил Лукас. — Помнишь условия нашего договора? Или ты так хочешь его нарушить?

Я почувствовала, как внутри вспыхнул слабый огонёк злости. Учёный прекрасно знал, что я не хотела разрушать договор только по одной причине — обеспечить защиту подросткам. И он решил воспользоваться этим, чтобы я не спорила. Умно, но так раздражает.

Я сжала челюсть и начала медленно отсчитывать до десяти, чтобы не выругаться вслух. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки, ногти вонзились в ладони — этот жест был почти бессознательным, единственным способом не позволить эмоциям вырваться наружу. Не из страха — от ярости. От бессилия. От того, с каким хладнокровием он, как и всегда, манипулировал мной, словно дергал за ниточку, которую сам же и привязал.

— Отлично играешь словами, — бросила я тихо, но достаточно отчётливо, чтобы голос уловили микрофоны. — Видимо, ты давно ждал этого момента.

Лукас не ответил. И именно это бесило сильнее всего. Не объяснения, не попытки оправдаться — именно его тишина. Она словно давила, вытягивала нервы до тонкой струны. Даже через стекло я чувствовала его уверенность. Он знал, что я сделаю, как он сказал. Потому что у меня просто не было выбора.

Я глубоко вдохнула, сжала зубы. Слова, которые хотела выкрикнуть, застряли где-то между грудной клеткой и горлом. Никакой пользы — только зря потрачу дыхание. Я отвернулась от стекла, позволив себе закрыть глаза — всего на мгновение, чтобы собрать остатки самообладания. А затем сделала шаг вперёд — к нему.

Заражённый не стоял спокойно. Его движения стали более резкими, дёргаными. Цепи звенели на каждом рывке, скользили по металлическим креплениям, но сдерживали его достаточно прочно. Я приблизилась на расстояние вытянутой руки — и он тут же дёрнулся вперёд, пытаясь достать меня. Мне пришлось резко отступить: если бы я замешкалась хотя бы на полсекунды, его лицо оказалось бы слишком близко. Он не останавливался. Каждое моё движение провоцировало новое. Я протянула руку — он рванулся. Попыталась приблизиться ещё на шаг — снова рывок, снова напряжение в теле.

— Закончим с этим побыстрее, — бросила я, почти сквозь зубы.

Собравшись, я шагнула вперёд резко, без колебаний, и с силой прижала праву руку заражённого к холодной стене, чтобы тот не смог меня задеть. Не дав ему возможности двинуться в мою сторону, я встала сбоку, прямо возле придавленной руки. Он продолжал дёргаться, но теперь уже почти вслепую.

Одной рукой фиксируя его в этом положении, я свободной коснулась его руки. Сначала осторожно — будто проверяла температуру, а потом нажимала чуть сильнее, словно изучая ткань, структуру, реакцию. Провела пальцами вдоль костяшек, затем по внутренней стороне предплечья. Проверяла на ощупь, нажимала в нескольких местах, чтобы удовлетворить требования наблюдающих за стеклом. Каждое прикосновение отдавало в плечо неприятной отдачей — не от него, а от меня. Всё внутри сжималось.

Это было просто тело. Движущееся, агрессивное — но всё равно лишь оболочка, в которой уже почти не чувствовалось ничего человеческого. Я закончила, отняла руки и сделала шаг назад, позволяя себе наконец выдохнуть. Головная боль накрыла новой волной — резкой, глухой, будто кто-то сжал виски изнутри. Я недовольно шикнула, не в силах сдержать раздражения, а слабость предательски накатила снова, лишая опоры даже в собственных мыслях.

— Как ощущения?

— Ничего не изменилось, лишь слегка усилилась боль, — устало выдохнула я и провела ладонью по глазам. — Но это, скорее всего, просто из-за усталости... Может, хватит уже?

— Соберись, — голос Лукаса был всё такой же спокойный, почти безжизненный. Он что-то пробормотал себе под нос, будто забыл, что я его слышу, а потом снова заговорил, уже громче и чётче: — Давай попробуем моё любимое. Попробуй взять его под контроль.

— Чего? — я уставилась на него, даже не пытаясь скрыть возмущение. — Я не могу контролировать людей. И не собираюсь!

— Людей — да, — вмешался Маверик, подвинув Лукаса от микрофона. — Вы не способны подчинить волю человека, это мы знаем. Но здесь другое. Это заражённый. Вы с ним... как бы сказать, связаны одной природой. Одной болезнью, понимаете? Возможно, на этот раз получится. Хотя бы попытайтесь.

«Плохо дело...»

Я знала, что на людей повлиять не могу. Это стало очевидно ещё с первой нашей встречи с учёным, и, казалось, Лукас с этим смирился... Возможно, сделал вид, что смирился. Но ему неведомо то, что однажды всё же произошло: в ту ночь, когда я нашла Тайлера на дереве, а фантом уже готовился напасть, я смогла его остановить. В тот момент всё произошло в одно мгновенье. Я просила фантома не приближаться, и он остановился, просто замер. Тогда мы с ребятами решили не вдаваться в подробности. Мы решили отложить этот разговор, дождаться более подходящего времени, чтобы разобраться и найти разумное тому объяснение. Это решение казалось правильным.

Но сейчас передо мной не просто фантом. Этот заражённый — что-то среднее, расплывчатое, ни туда, ни сюда. Его аура не читается, она мутная, сбитая, будто внутри него осталось что-то от человека, но этого недостаточно, чтобы определить, что именно. И если вдруг сейчас у меня что-то получится — если Лукас хоть что-то заподозрит — он не оставит меня в покое. Это станет началом чего-то куда более опасного. Он вцепится в эту возможность, как в последнюю надежду, как в инструмент. И уже не отпустит.

Что подумает Маверик — даже гадать не хочется. Я не знаю ни его целей, ни его личности. Внутреннее чувство подсказывает, что ничего хорошего ждать не стоит. Один намёк — и они начнут копать глубже. А мне совсем бы не хотелось создавать ещё больше проблем.

И всё же я не могу отказаться. Прямо сейчас у меня просто нет на это права. Я загнана в угол, отступать уже поздно. Значит, остаётся одно — не дать им того, что они хотят. Я ведь могу притвориться, что стараюсь? Тогда результата не будет, а эти люди разочаруются. Идеально. Главное, не переборщить.

Преодолев пульсирующую боль в голове, я медленно развернулась к заражённому и, стараясь не терять равновесие, сделала шаг вперёд. Я подошла не слишком быстро, просто чтобы он мог меня услышать. Его реакция была ожидаемой: как только я приблизилась, он резко дёрнулся, напрягся всем телом и начал вырываться из оков с ещё большей яростью. Злой до невозможности, даже бесит.

— Успокойся, — произнесла я негромко, сдерживая раздражение.

Естественно, никакой реакции. Он продолжал дёргаться, не замечая ни моих слов, ни моего взгляда. И о чем ещё его попросить?

— ...Сядь?

Второй попыткой было больше сомнения, чем уверенности. Но и она закончилась ничем. Заражённый словно не слышал — или не воспринимал — ни смысла, ни интонации. Всё так же яростно, механически пытался достать меня, цепи звенели в такт его рывкам. Я тяжело вздохнула, развернулась к окну и театрально развела руками, показывая наблюдателям за стеклом свою полную беспомощность. Теперь они должны оставить меня в покое.

— Может, твой мозг недостаточно активен, чтобы подавить его волю, — в микрофоне вновь раздался спокойный, почти лениво-оценочный голос Маверика. — Но мы это исправим.

— Что? В каком смысле... — начала я, но договорить не успела.

Острая боль в плече пронзила меня почти мгновенно. Рефлекторно я отпрянула, повернув голову — и в тот же миг увидела Лукаса, стоящего слишком близко. В его руке я увидела пустой шприц, и лишь мелкие капли указывали на то, что ранее в нём была какая-то жидкость. Я не сразу поняла, когда он подошёл. Видимо, специально подкрался, дождавшись подходящего момента. Но почему я не успела почувствовать его ауру, когда он был так близко? Неужели я так расслабилась?

Жжение в руке не утихало. Оно быстро расползалось по мышцам, будто капля кипятка стекала под кожу, обжигая изнутри. Я машинально сжала место укола, но это ничего не дало — наоборот, боль начала подниматься вверх по плечу, к шее, к голове, и внутри всё будто переклинило. Веки дёрнулись, зрение затуманилось. Грудь сдавило, дыхание стало коротким и неровным. Я не сдержала болезненного шипения.

— Что ты мне ввёл?! — голос сорвался, стал хриплым, прерывистым. — Ч-что ты со мной сделал?!

— Это всего лишь препарат, — с почти нежным любопытством произнёс Лукас, продолжая держать пустой шприц. — Усилитель нейроактивности. Разработан лично мной. Прекрасная формула. Пока в теории.

— Ты что, ввёл мне экспериментальный препарат?! — я попыталась отстраниться, но ноги будто стали ватными.

— Не паникуй, — спокойно ответил Лукас. — Мы же просто хотим понять и подробнее изучить твой мозг. Это необходимо.

— Необходимость — это не повод превращать меня в подопытную крысу! — я резко выдохнула, ощущая, как голос дрожит не от страха, а от ярости, которая с трудом умещалась внутри.

Лукас, казалось, даже не обратил внимания на мою вспышку. Он выпрямился, отложил шприц, и на его лице не дрогнуло ни единой мышцы. Только голос стал чуть ниже, почти бесцветным:

— Тебе не кажется, что уже поздно отказываться от этой роли?

Он сделал несколько шагов вперёд, медленно, с той хищной уверенностью, с какой действуют люди, давно решившие для себя, что ты — не человек, а объект. Остановившись рядом, он без предупреждения положил ладонь мне на плечо. Пальцы были холодные, хватка аккуратная, но ощутимая. Затем он чуть наклонился, почти вплотную, и прошептал мне в ухо с ледяным спокойствием:

— Ты знала, на что шла. С самого начала.

Холодок пробежал по коже, заставив меня съёжится. Я и не заметила, как учёный отпустил меня и уже вернулся обратно в помещение за стеклом, встав возле Маверика и какой-то женщины, начав активно с ней разговаривать.

...Я попыталась удержаться на ногах, но голова словно стала центром давления всего мира. С каждой секундой боль крепчала, будто кто-то раскалённым крюком медленно расшатывал кости черепа изнутри. Сначала я моргнула, потом крепче зажмурила глаза, но это не помогло. Всё тело заныло, как от переохлаждения, хотя в комнате было душно. Противная испарина выступила на шее, стекала вдоль позвоночника, будто организм пытался сам себя охладить, не справляясь с перегрузкой.

Где-то под кожей будто зашевелились невидимые нити — горячие, колющие, напряжённые, будто чужие. Я чувствовала, как внутри что-то вспыхивает, трескается, разрывается. Пульс в висках гремел, как набат. Я стиснула зубы до боли в челюсти, иначе бы уже закричала. Глаза заслезились сами собой — не от слабости, а от невозможности больше сдерживать всю эту волну. Она поднималась и нарастала, как цунами: внутри, снаружи, всюду.

Аура заражённого будто проникала в грудную клетку. Она давила и вибрировала одновременно, словно тысячи крошечных игл пронизывали ткани изнутри, не оставляя ни одного живого места. Каждый шаг, каждый вдох отдавался вспышкой боли в голове. Мне хотелось обхватить её руками, упасть на колени и просто остановиться — хоть на мгновение, хоть на вдох.

Я сжала кулаки, ногти впились в ладони. Боль в голове не отпускала. Нет — она множилась, разрасталась, словно чьи-то когти уже вцепились в череп, раздирая изнутри, и теперь с каждым вдохом ввинчивались глубже, беспощаднее. Пульсация во висках становилась невыносимой, каждый удар сердца отдавался вспышкой за глазами. В ушах звенело, будто кто-то завёл внутри тонкий, бесконечно противный писк, под который невозможно было даже думать. Зрение дрожало, покрываясь рябью — словно мир передо мной начинал расплываться, теряя чёткие очертания. Я моргнула — и будто ослепла на долю секунды.

Я сглотнула. Сделала вдох — дрожащий, сдавленный. Потом ещё один. И шагнула ближе к заражённому. Он извивался, цепи лязгали от каждого резкого движения. Он чувствовал меня. Чувствовал, что я пытаюсь совладать с болью, что пытаюсь взять над ним контроль. И, похоже, именно это злило его ещё сильнее.

— Успокойся, — выговорила я. Голос дрогнул, будто не мой.

Ноль реакции. Только ярость, вспышками пульсирующая в воздухе. Его движения стали рваными, почти судорожными. Он будто хотел порвать не только цепи, но и всё, что было между нами. Мир, воздух, команду — меня.

Каждый его рывок отзывался во мне новым ударом боли. Как будто у нас на двоих был один мозг, и его ярость лилась в мою голову лавой. Я стиснула зубы, зажмурилась, машинально прижала пальцы к вискам. Хотелось выдавить эту боль наружу, выжать её как яд. Но она оставалась. Только крепла.

— Сядь, — выдохнула я, но голос прозвучал хрипло, с надрывом, как будто сама не верила в свои слова.

Он застыл. И вдруг снова рванулся, зарычал — низко, глухо. Будто не просто не хотел слушаться, а презирал сам факт того, что я смею что-то говорить. Его злость была настолько плотной, что воздух между нами будто начал звенеть — дрожать вместе с болью, которая не отступала ни на миг.

Я зашипела сквозь зубы, отшатнулась, и всё внутри меня сжалось. Злость. Он будто вливал её в меня — не словами, не действиями, а чем-то внутренним. Его бешеная, обезумевшая аура сливалась с моей, как яд с кровью. Я чувствовала, как волны его эмоций пропитывают меня, как чужая ярость оседает в горле, скребёт изнутри, не даёт дышать.

— Ну какого, чёрта, ты злишься?! — срываясь, выплюнула я, будто могла этим окриком всё оборвать. — Прекрати это, мать твою!

Ответом стал новый всплеск боли. Такая, что мне захотелось просто упасть на колени, завыть, закричать. В голове будто лопнула вена — и горячее что-то, будто кипяток, разлилось за глазами. Ноги дрогнули. Грудь сжалась. Я хватала воздух рвано, неровно, как будто в комнате его стало вдвое меньше. Меня лихорадило.

Мир плыл. Всё вокруг будто стало мягким, зыбким, пластичным. Даже стены... даже лампы... Они не дрожали. Я дрожала. Всё тело от боли, от злости, от того, что я не знала, чья ярость теперь говорит — моя или его.

И вдруг — резкий щелчок. Щёлкнул динамик.

— Зафиксируйте данные. Крис, старайся больше! Прямо сейчас твой мозг... — Лукас ещё что-то говорил, но я его уже не слушала.

Вместо этого в голову ударил знакомый, женский голос. И... ...Я знала этот голос.

Мир как будто на миг вывернулся наизнанку. Всё вокруг — свет, звуки, даже мерзкий металлический привкус боли — отошло куда-то на второй план. Осталась только она. Точнее, её голос. Далекий, чуть приглушённый, но я бы узнала его среди тысячи. Узнала бы даже во сне, в бреду, в самой глухой тьме фантомного измерения. Потому что именно она тогда заманила нас.

Я стояла, пошатываясь, с болью, пульсирующей в черепе как сирена, и слушала.

— Она вообще скучная, — девушку было слышно так, будто она стояла достаточно далеко от микрофона, но тот всё равно смог уловить её голос. — Слабенькая какая-то. Я думала, будет поинтереснее. Её сестра удивила меня куда больше! Вот это было эпично... И на кой чёрт она согласилась на эти эксперименты, если толком ничего не смогла?

Я повернула голову и увидела её. У меня будто опустело под рёбрами. Я почувствовала, как желудок сжался в узел, а пальцы с силой вцепились в ткань на боку. Не выдержав, я шагнула назад, но боль тут же ударила под дых — она больше не была просто физической. Теперь это был гнев. Колючий, едкий, давящий. И с каждой фразой этой суки он всё разгорался.

Это была она.

Та самая девушка, из-за которой мы тогда пошли в тот проклятый дом Сорелла-Уида. Это из-за неё мы тогда попали в фантомное измерение, из-за неё мы влипли в этот кошмар! Она сделала это намеренно! А теперь она говорит про мою сестру... Я задохнулась. Горло сжалось, будто внутри что-то забилось в истерике.

— Ты, — выдохнула я. — Это была ты.

Губы горели, как будто я вдохнула раскалённый воздух, и тот пронёсся по внутренностям, обжигая каждую жилку изнутри. Мир перед глазами начал дрожать, расплываться, словно я смотрела сквозь стекло, по которому кто-то нещадно проводил дрожащей рукой. Всё вокруг теряло чёткость, линии ломались, а цвета вспыхивали и гасли, как пульсирующие сигналы тревоги. Моё сердце билось слишком громко, как будто пыталось выломать себе дорогу наружу, и каждое его сокращение отзывалось глухим, мучительным стуком в висках.

Я едва могла дышать. Лёгкие будто заполнились грязной, тяжёлой водой, и каждый вдох давался такой ценой, словно кто-то вонзал в грудь крючья и медленно растягивал изнутри. Воздух был тягучим, будто сиропом — и всё равно его не хватало. Я задыхалась, отчаянно ловя ртом невидимые капли кислорода, словно утопающая.

И самое страшное — даже среди всей этой боли, среди звона в ушах, среди налившихся свинцом конечностей, я не могла забыть. Не могла вытеснить из головы её голос. Не могла стереть его, будто он прожёг дыру в моём сознании. Он разносился эхом, многоголосым и глумливым, словно издевался надо мной, тянул за волосы, шептал в самое нутро.

Теперь во мне осталась только одна эмоция. Злость.

Она поднималась со дна живота, из самого нутра, как кипящая смола. Она была липкой, вязкой, обжигающей. Она сжигала всё вокруг — жалость, страх, даже усталость. Мне хотелось кричать, ломать, рвать, уничтожать. Хотелось, чтобы они почувствовали хоть крупицу того, что мы пережили в фантомном измерении. Чтобы почувствовали хоть часть того, что чувствовала я. Хотелось, чтобы они стали жертвами своего же эксперимента.

Я подняла взгляд. Всё плыло, всё дергалось, но я видела их. Пусть сквозь стекло, пусть расплывчато — я видела их лица. И от этого внутри сработал какой-то безумный механизм, как будто злость перешла в действие, в приказ, который невозможно отменить. Эта злость хотела мести... Хотела крови.

Голос сорвался с губ — хриплый, сухой, но полный того, что я больше не могла держать в себе.

— Вы... Это вы виноваты во всём. Вы это всё планировали с самого начала, — голос больше не дрожал. Он был твёрдым, как лезвие. — Смерть будет для вас просто милостью. Вы даже не представляете, что натворили. Вам не понять, сколько боли вы причинили.

Я дрожала. Всё тело, измученное, покрытое ранами, залатанное чужими руками, будто снова взрывалось изнутри. Я не могла стоять ровно, ноги предательски подкашивались, но я продолжала говорить, стиснув зубы, будто каждое слово — это гвоздь, который я вбиваю в их холодное стекло.

— Вы мне противны... ничтожество... просто отвратительно, — прошипела я, чувствуя, как с каждой фразой слова напитываются яростью, как куски ржавого металла, которые царапают горло изнутри. — Но... вы ещё поймёте. Поймёте, какую чудовищную ошибку совершили.

Я шагнула вперёд — и всё внутри тут же заколыхалось, будто в теле открылась бездна. Мир качнулся, потемнел, но я не позволила себе упасть. Стиснула зубы, вцепилась ногтями в реальность. Меня шатнуло, как на волне, но я удержалась — и в этот момент на губах, сама по себе, появилась улыбка. Хищная. Безумная. Жгучая, как сама ненависть.

— Вы ещё пожалеете... — мой голос уже не был моим. Он сорвался на крик, пропитанный болью, бешенством, отчаянием. — ...что вообще посмели тронуть нас. Вы недостойны жить! Так умрите!!!

И в тот же миг, будто отзеркалив мой крик, свет в помещении с треском затрепетал, начал мигать, дёргаться — словно сама система безопасности содрогнулась от моей ярости. Лампы мигали всё быстрее, и на фоне этого стробящего хаоса заражённый вдруг вырвался из оцепенения, задвигался, закрутился на месте, издавая глухие, рваные звуки. Но он больше не смотрел на меня. Он рвался к стеклу. Рвался так, будто не мог себя контролировать. Хотел убить. Рвал когтями воздух, скрючивал пальцы, будто хотел сорвать стены. Его тело двигалось резко, неестественно, как будто им управляли. Им управляла я.

— Освободите его. Живо, — срезал воздух голос Маверика.

Прошло всего несколько секунд — но мне показалось, будто время превратилось в вязкую смолу, в которой всё тонет. Сквозь звенящий туман я услышала металлический щелчок. Заражённый был на свободе. Он промчался мимо меня — и ветер от его движений ударил мне в лицо, разметал волосы, пропитанные потом и пылью. Он не обратил на меня даже внимания.

Он ударился о стекло с такой силой, что его тело отлетело назад — и снова кинулся вперёд, не обращая внимания на боль. Раз, другой, третий. Кулаки, плечи, лоб. Он дрался с невидимым врагом, бился как зверь, и всё его существо было нацелено лишь на одно — на них. На Лукаса. На Маверика. На эту гнилуху с натянутой улыбкой. Люди за стеклом начали слегка паниковать, но те были уверенны, что стекло не треснет, ведь он было толстым и прочным. Их пугал сам факто происходящего. Он поверить не могли, что заражённый не обращал на меня никакого внимания и стремился только к людям за стеклом.

В помещение, где находился Лукас, забежали охранники.

— Мистер Холл! Другие заражённые начали резкую активность! Все... пытаются попасть сюда!

Лукас с шоком уставился сначала на охранника, затем перевёл взгляд на меня. Спустя мгновенье учёный удивлённо и самодовольно улыбнулся, разозлив меня ещё больше.

Боль обрушилась внезапно — как будто внутри что-то взорвалось, раскат грома прошёлся по черепу, вспышкой ослепив сознание. Всё вокруг стало неважным, отдалённым, будто существовало где-то в другой реальности. Пространство сжалось до одной точки — до неё, боли, глубокой, всепроникающей, такой яркой, что хотелось закричать и исчезнуть одновременно. В голове вспыхнул белый свет, плотный, тяжёлый, как свинец, и на его фоне всё остальное — звуки, образы, даже дыхание — стало зыбким и тусклым.

Я почувствовала, как из носа потекла тёплая кровь, а капли начали падать на пол, окрашивая пол в алый цвет. Крик вырвался сам — рвано, надрывно, почти беззвучно. Я даже не сразу поняла, что это был мой голос. Он сорвался с языка, как стон, сдавленный и резкий, будто воздух в лёгких в один момент сгорел. Вместе с криком вырвался сдавленный стон. Всё тело содрогнулось, я не удержалась и рухнула на колени, хватаясь за голову руками. Пальцы дрожали, ногти впивались в виски, будто это могло хоть как-то унять нарастающее давление изнутри. Свет вокруг вздрогнул вместе со мной — лампы над головой мерцали неровно, бросая на стены рваные тени. Перед глазами всё плыло, как сквозь воду, искажённо и неестественно.

Я не могла дышать. Казалось, воздух сделался густым, почти осязаемым, и каждый вдох давался с боем. Лёгкие будто сжались, грудная клетка трещала. Где-то по щеке скользнуло что-то тёплое — возможно, слеза, возможно, кровь, я не разобрала. Лицо немело, тело теряло чувствительность, но боль никуда не уходила. Она осталась, пульсирующая, вязкая, с каждым мгновением всё сильнее расползающаяся по венам. Казалось, что сейчас мозг вот-вот взорваться от такого напряжения. Будто по нему резали сотнями раскалёнными ножами, с каждым разом углубляя порез.

Я пыталась удержаться за остатки себя, за хоть какую-то точку опоры в этом зыбком, мерцающем аду, но всё бесполезно. В ушах звенело так, будто весь мир начал рушиться, как хрупкое стекло, и с каждым осколком боль возвращалась новой волной. Я не могла ни успокоиться, ни отключиться, ни вырваться — просто оставалась внутри этой боли, как в запертом помещении, без выхода, без ключа, без надежды.

Заражённый в какой-то момент перестал ломиться к людям за стеклом и повернулся ко мне, наклонив голову. Я теряю контроль.

— У-убей... с-себя...

Голос выходил хриплым и слабым, а вместе со словами из моего рта вылился сгусток крови, оставляя на моей одежде пятна. Заражённый сначала замер, затем он взялся руками за голову и резко сломал себе шею, замертво упав на пол возле меня. Головная боль начала постепенно стихать, но вместе с ней я почувствовала невероятную слабость. Я убрала руки с головы и моё тело начало покачивать из стороны в сторону. Кто-то забежал в помещение и начал что-то делать с заражённым. Я почувствовала падение и болезненное столкновение с полом.

— Эй, не отключайся!

— Она умирает! Мозг перегружен!

— Сделайте массаж сердца, живо!

— Пульс слишком слабый, скорее всего она...

— Быстро несите её в... Мало времени...

Холод окутал меня полностью, затем наступила темнота, из которой мне не хотелось выходить. Я больше ничего не чувствовала...

--------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

Но вот и подошла к концу 19-ая глава. Ну как, понравилось?)Надеюсь на это всей душой :_)Вся актуальная информация будет в тгк. Спасибо вам за всё! Буду ждать ваши впечатления! До встречи!