Оно
"Мы были на сцене цирка уродов, ибо чувства наши были по той мере уродливы, что перегнали в безобразии красоту внешнюю. А кто дал определение красоте? Разве некрасива похоть двух рехнувшихся от влечения сук, что уродливо имели друг друга посреди орхестры?".
Роман назывался "Муравейник".
Повествовал он об огромной башне - настолько огромной, что в ней поселилось все человечество. Они не могли выйти, ведь неволя сожрала всякое желание свободы. Они прожили взаперти с самого рождения, а на воле просто погибли бы. Они не были знакомы со стыдом и не знали одежды. Они плодились и умирали, болели, занимались сексом - и каждое их действо не было интимным. Каждое действо лицезрели, как минимум, сотни глаз.
Сегодня я дошел до сцены секса Лея и Димитриса.
Она возбуждает меня.
Я читаю, а внизу - болезненное содрогание. Лежу на самом высоком шкафу, где меня, кроме волн похоти, не достанет никто. Не стыдно. Рано. Еще слишком рано, но не стыдно. Всего пятнадцать. Мор убьет, если узнает.
Но не для того ли он меня создавал?
Не для того ли носит мне эти книги, в которых обязательно есть постельные сцены? Не для того ли с самого детства приучает к тому, что нет в мире наслаждения выше, чем оргазм? Дрожащими пальцами глажу вырванную страницу, где когда-то была иллюстрация. Мор вырывает все картинки. Чтобы я не смел влюбиться в иную внешность, помимо его собственной. Даже в книгах.
"Беспорядочное дерганье их тел нельзя было назвать сексом. Совокупление. Совокупление двух выпущенных из вольеров собак. Стоны не могли выразить их наслаждения - они кричали. Они кричали, уродовали и вспарывали друг друга от того, как им убийственно хорошо".
Хорошо.
Голова свешивается со шкафа. Волосы жемчужным водопадом стремятся по его стенке вниз. Одну ногу свожу в колене, другую - вытягиваю.
Книгу в раскрытом виде впечатываю в поверхность шкафа.
Мне уже не нужно. Хватает фантазии. Внешность представлять все еще трудно - я понятия не имею, как выглядят не-Моры.
Одновременно и хочется. И страшно. Ощущение, что сделаю я это - и стану совсем другим. До дня рождения нужно дотерпеть всего месяц. Неужели я сделаю это раньше и пущу насмарку все годы стараний Мора?
Но ничего не могу с собой поделать. Внизу живота растекается мед томительного возбуждения. Последние дни все чаще. Сначала нравилось. Теперь мучаюсь. Стоит лишь коснуться себя под сорочкой, дотронуться до внутренней стороны бедра - ноги в судороге сводятся, а из губ вырывается горячий вздох.
- Ты продолжишь на меня таращиться? - закатив глаза, шепчу Красному.
Ворон склоняет голову набок. Сидит на краю шкафа. Сколько бы не отгонял Красного - не улетает. В какой-то момент даже это перестало меня волновать.
Меня останавливает лишь одно. Страх разочаровать Мора. Уж если я испытаю впервые это чувство, то только с ним: я дал ему слово.
Ладонь исследует шелка моей кожи. По животу. И дальше. Вздыхаю, дернувшись от истомного спазма. Зачем нужны чужие руки, когда от собственных я поскуливал, извивался и скручивался на шкафу? А ведь я даже еще себя не трогал там, где Мор мне трогать запретил.
- Пошел прочь, - скулю и смахиваю Красного со шкафа. Тот с криком слетает, но тут же возвращается.
Возвращается и Мор.
Выдохнув, убираю руку из-под сорочки. Убираю и волосы, чтоб они не спадали и он не мог меня достать.
- Кастор! - у него веселый голос. - Кастор, иди сюда!
Сижу, притаившись на шкафу. В темноте.
- Кастор! Опять где-то на полках прячешься? Сюда иди, говорю! Что-то покажу тебе!
Сжимаюсь.
Подальше отодвигаю книгу.
И, когда Мор проходит мимо шкафа, точным прыжком обрушиваюсь прямо позади него.
Он резко оборачивается.
Подхожу к нему. Он все так же пахнет потухшими свечами. Мантию не сменил за столько лет: выцвела. Уже не такая устрашающе черная, а блеклая. Шипы на плечах затупились, черепа больше не блестели. Черные волосы не струились по плечам: он обрезал их, а остатки закалывал в пучок. Перестал обводить глаза тушью: отныне вместо туши глаза обводит болезненная краснота. Теперь взгляд его был менее драматичным и зловещим, зато черты лица заметно заострились. Похудел. Или постарел?
- Ты когда-нибудь прекратишь меня пугать?! - злится Мор.
Кротко киваю.
Делаю шаг к нему, кладу ладони на холодные щеки и требовательно впиваюсь в губы. Кислые. С привкусом яблока. Никогда не забуду тот сладкий их сок. Я не проглотил кусочек яблока в тот день, но вкус прочувствовал. И запомнил.
- Кастор! - Мор дергает меня от себя и встряхивает за плечи.
Щурюсь.
- Сколько "нет" мне нужно сказать тебе, чтобы ты перестал так делать?! - продолжает.
Встрепенувшись в раздражении, сбрасываю с плеч руки и сжимаю уже его запястья. Завожу Мору за спину. Толкаю его к стене и целую опять.
Он отталкивает уже сильнее.
- Мне надо! - вскрикиваю.
- Нет.
- Что "нет"?! Мне - надо. Ты велел только с тобой, я с тобой и хочу, но ты не даешь! А мне с каждым днем все сложнее с этим бороться!
- Это случится только тогда, когда я скажу, и ни минутой раньше! Через месяц! Через месяц, когда будет шестнадцать!
Прищуриваюсь сильнее. Быстро провожу по губам языком, собрав яблочный сок, и в прыжок оказываюсь на шкафу.
- Спустись! Кастор!
Быстро собираю волосы, чтобы он за них не ухватился, и пододвигаюсь к стене. Беру свою книгу. Устраиваюсь удобней.
- Я сказал сейчас же спуститься! Кастор! Живо!
С усмешкой начинаю заплетать волосы в косу. Смотрю, чтобы ни одна прядь не свесилась со шкафа. Собираю их на голове и закрепляю шпилькой.
"Оргазм помутил их сознание. Если возможно сойти с ума от хорошего секса - они сошли трижды. Истратили силы настолько, что даже встать не могли: ноги дрожали так, что требовалась хотя бы трость...".
- Если не спустишься - я твоему ворону шею сверну!
Только сейчас обращаю внимание на Мора.
Откладываю книгу.
Поднимаю комок ворона. Он уже не бушует в руках, а только распушает перья и дребезжит лапками в попытках ухватиться ими за мои пальцы. Прижимаю птицу к себе.
Вытаскиваю из волос металлическую шпильку и вонзаю ее ворону в грудь. Он кричит, не умирает. Поворачиваю несколько раз, расковыривая концом внутренности. Красный стегает меня крыльями еще несколько секунд и вскоре замирает. А я швыряю мертвого ворона под ноги Мору.
И остаюсь на шкафу.
Склоняю голову набок и увлеченно наблюдаю за Мором.
- Я не буду его оживлять, - предупреждает Мор тише обычного.
- И не надо, - фыркаю.
- Спустись.
- Это просьба или приказ?
- Приказ.
- Тогда не спущусь.
Мор расхаживает под шкафом, неотрывно глядя на меня. Я всем телом чувствую, что он думает. Думает, как меня спустить.
Выглядываю из укрытия и подсказываю:
- Попроси по-хорошему. Не заставляй. Я не люблю, когда ты меня заставляешь и приказываешь. Я не слуга тебе и не животное, не вещь.
- Спустись. Пожалуйста.
Смотрит мне в глаза. Складывает руки на груди. И вздыхает:
- Это просьба.
Оторвавшись от шкафа, бесшумно спрыгиваю на пол перед Мором.
Он продолжает смотреть на меня.
- И что сейчас было? - спрашивает.
- Я мучаюсь без секса.
- Мне приятно, что ты ничего не делаешь без меня. Но потерпи еще месяц.
- Я терплю, - пожимаю плечами. Прохожу по комнате, сажусь за стол. - Ты создал меня в точности таким же, как Эн?
- Как его брат.
- Вероятно, его брат был очень любвеобильным, - скучающе подпираю голову кулаком.
Смотрю на растерянное лицо Мора. Вздохнув, встаю, подхожу к нему, обнимаю и целую в щеку.
Улыбаюсь:
- Прости. Я потерплю. Правда. Все, что меня сдерживает - преданность тебе.
А Мора моя улыбка почему-то напрягает сильнее.
Он смотрит на меня. С подозрением так смотрит. Покачивает головой, всматривается будто в душу.
- Не надо говорить мне о преданности, - мрачно предупреждает.
И мантию не снимает, а кутается в нее сильнее и уходит в темноту.
Я перешагиваю трупик ворона.
Если Мор не успеет оживить Красного до того, как он окоченеет - Красный умрет навсегда. А заодно умрет и чуть ли не единственная манипуляция Мора надо мной.
Встаю в самый светлый угол комнаты. Сладко потягиваюсь. Сорочка задирается.
- Сегодня День молодого бога! - напоминаю. - Ты принес мне подарок?
Не принести подарок на День молодого бога еще хуже, чем ничего не подарить на день рождения. Потому что означало это отвержение меня, как будущего молодого бога. Бога особенного. Пока все повелевают водой, огнем и ветром, я буду повелевать Мором.
- Конечно.
- А где?
- А ты бы не встречал меня как пацан дворовый - уже был бы у тебя! Но ты меня расстроил.
- Прости! Прости-прости пожалуйста! - тут же улыбаюсь, шагаю во тьму и крепко обнимаю Мора. - Ты самый лучший у меня!
- Самый? А есть и другие? - каркающий голос становится совсем тихим.
- Конечно! Красный! Но ты лучше.
- А как это связано с тем, что ты меня расстроил?
- Мне очень-очень жаль, Мор, - потираюсь виском о его плечо. - Я готов искупить вину.
- Помоги мне занести подарок.
- Он тяжелый?
- Он большой. Точнее, оно большое.
Быстро поворачиваю к нему голову. Прищуриваюсь, усмехаюсь. Обхожу его вокруг.
- Оно? - уточняю.
- Оно. Увидишь.
Как-то давно, в детстве еще, Мор учил меня родам. Говорил, что женский обычно у прекрасных, изящных предметов: картина, поляна, мозаика, радуга. Мужской - у сильных, воинственных: меч, воин, камень, дуб, огонь. А вот средний - у чего-то таинственного, непостижимого, вечного и абстрактного. Привидение, чудовище, счастье. Яблоко.
- Пошли, поможешь, - распоряжается Мор.
Быстро кивнув, иду за ним. Он снимает с двери печать и исчезает за ней, а возвращается с огромным овалом, спрятанным под холщовой тряпкой. Не успев рассмотреть, хватаюсь за противоположный конец. Тяжелый.
- Вон в тот угол тащи. Чтобы на свету было.
Тащим. Переворачиваем, ставим.
Это оно очень громоздкое. Под тряпкой чувствую, что гладкое.
- Можно тряпку снять? - спрашиваю.
- Да потом снимешь, наглядишься еще. Сейчас хочу, чтоб ты со мной поужинал, а то, - со смехом снимает мантию, - залюбуешься самым красивым мальчиком на планете.
- Чего? Каким? Это картина? С человеком?
- Да получше картины. Наконец пересилил себя. Внешность свою видеть не могу после того, как он отверг меня, но ты-то! Тебе не можно - нужно! И страдать из-за меня ты не должен. Глядишь, совсем расцветешь. Ко дню рождения еще больше похорошеешь, когда будешь знать, насколько прекрасен.
Морщу нос. Ничего из его слов не понял, но подарок, кажется, запоминающийся. Пока иду накрывать Мору на стол, через плечо оглядываюсь на огромный овал, прикрытый тряпкой, как девственный юноша прикрывает прекрасное нагое тело, опасаясь быть развращенным и изнасилованным.
И манит. Манит скорее не оно, а интрига, сочащаяся искусительным медом от холщовой тряпки. Большое. Очень большое. Размером, наверное, с мой рост.
Я всегда любил, когда Мор приносил мне в башню новые предметы. Если б не они - я уже завял бы от скуки, но каждый такой предмет нов, интересен и обязательно находит себе применение.
Только сегодня Мор принес нечто особенное. Я даже не знал, я... чувствовал?
Режу ему морковь. Он сидит за столом. Пахнет пылью от нового предмета. У меня даже слезятся глаза.
- У нас, ты представь, такая громкая история случилась! - с горящими глазами рассказывает Мор. - Богиня Воды с собой покончила! Оказывается, она с ученицей роман крутила. Ученицу казнили, а богиню пожалели. Она как-то полезна Энкастору. А чего ему, ему хорошо: возглавляет суд над бессмертными и казнит, кого хочет; милует, кого вздумается. Морковь мельче режь!
Вздрогнув, поднимаю на него взгляд. Заправляю прядь волос за ухо. Ухватываю поудобнее нож и начинаю резать мельче. Ссыпаю ее в миску, перемешиваю с другими овощами.
- Ну и слушай! Она все равно с собой покончила, представь! Чтоб со своей девчонкой воссоединиться.
- Так не воссоединяй, - пожимаю плечами. - Реинкарнируй до того, как они соединятся. Чтоб неповадно было.
- Да откуда ты такой жестокий? Раз платят ценой жизни, пусть любятся.
- Я хочу помыться, - вздыхаю, отложив нож.
Мор осекается и фокусирует на мне взгляд.
- Чего хочешь?
- Помыться.
- Но ты готовишь.
- Я уже приготовил, Мор. Помой меня и садись ужинать.
Встаю. Рукой сжимаю спинку его стула. Смотрю на него. Стою рядом с ним.
Даже не так.
Стою над ним.
Пальцами дотягиваюсь до его затылка. Вытягиваю из толстого, густого пучка черных волос шпильку. Острым ее кончиком невесомо очерчиваю контур ладони Мора. Сплетения его полумертвых вен. Не менее острая, чем его когти.
- Мне не нравится, как ты играешься в последнее время, - замечает Мор.
Но руку не убирает.
- Обманываешь, - улыбаюсь.
Кладу шпильку на стол и подцепляю прядь его волос. Соединяю со своей. Кажется, так выглядит добро и зло?
- Я хочу близости, - обмякаю и чуть не падаю на Мора. Становлюсь жидким и прилипчивым, как сгущенка. Лишь бы взял.
Но он не берет.
Встает с места, вновь став одного со мной роста. Берет кувшин.
Сжав губы, сбрасываю сорочку, иду в комнату с решетчатым полом и складываю руки по швам.
Это когда-нибудь закончится? Это тянущее чувство внизу живота? Эта учащенная пульсация при прочтении эротических текстов? Чего он хочет? Чтобы в день моего шестнадцатилетия я был зверем? Или, может, его возлюбленный Эн впервые возлег с мужчиной в шестнадцать, а я должен походить на него даже в этом, равно как и не есть фрукты?
Вода льется сверху.
Живот и ноги покрывает мурашками. Я выгибаюсь навстречу рукам Мора вверху. Тянусь к ним. Он их все поднимает, а я все тянусь. Все желаю прильнуть к ним затылком, чтобы он хотя бы меня погладил.
Втягиваю живот. Обнимаю себя и вижу гусиную кожу. Мурашки, точно росинки, лежат на моих острых плечах, а каждую такую росинку ревниво прячет под собой бриллиантовый купол капель. Перехватывает дыхание. Воздух становится настолько горячим, что я закашливаюсь, но даже кашель выходит дребезжащим. Рокочущим, как мурчание. До ломоты желаю к себе прикоснуться, дрожу и невольно вжимаюсь ягодицами в пах Мора.
Он кладет руку мне на живот.
Ахаю. Прошибает током. Свожу бедра. Жадно глотаю слюну, вибрирую. Живот словно стягивает тугим поясом, заставив всю кровь хлынуть к паху.
От возбуждения кружится голова.
Беру его руку и веду вниз.
Он перехватывает мне запястье. Заносит над моей головой и шипит в ухо категоричное:
- Нет.
Резко на него оборачиваюсь.
Вырываю руку из хватки, выхожу из комнаты и кутаюсь в полотенце.
В книгах видел, как умоляют. И иногда мольбы действуют. Но я умолять не буду. Я буду хитрее и умнее. Не руша гордость, но добиваясь желаемого.
- Очень разумно, что ты ограждаешь меня от других людей, - бросаю через плечо.
- Что?
- Ничего, - переодеваюсь. Чуть не смахиваю тряпку с подарка, и потому - отхожу подальше. - Садись ужинать.
Еще месяц. Дилемма: терпеть или предать Мора?
- Предать Мора, - повторяю себе под нос. И тут же качаю головой.
Предать Мора? Ни за что. Я же хороший. Я никогда не поступлю так, как поступил он. Мор растил меня в башне пятнадцать лет. Давал мне лучшую еду и лучшие одежды. Учил меня миру. Носил книги. Рассказывал сказки. Учил ходить и говорить. Иногда даже играл в прятки. Лечил. Натирал грудь, когда я кашлял. Бинтовал ссадины. Катал на спине. Заплетал косы. И каждый раз просил меня не поступать с ним так, как поступил он.
Нет, Мор. Никогда не поступлю. Потерплю месяц - я терпел пятнадцать лет. У тебя есть причины, иначе ты бы не запрещал.
Ужинаю с ним. Слушаю, как он рассказывает про богиню воды и ее ученицу, про новые законы Энкастора, про обстановку в столице.
А потом он уходит спать. Гонит и меня. Я обещаю скоро лечь, а сам сижу за столом и смотрю на свечу.
Потом - на Мора.
На его спящие расслабленные черты. На то, как подрагивают во сне веки. На разметавшиеся по белой подушке черные волосы. Выбираюсь из-за стола и сажусь возле его постели. Руки складываю на краешке, на них опускаю голову.
Мой красивый и единственный мужчина.
Как перестать представлять тебя во всех эротических фантазиях? Как вообще перестать представлять тебя? Покажи мне хоть одного человека, любого! Я не полюблю его, обещаю. Сердцем я всегда буду верен тебе, и никакая внешность твою не затмит. Но мне нужно просто поверить в то, что говоришь ты. "Есть разные люди, и ни один не похож на другого". Наверное, видя столько разных внешностей, можно сойти с ума. Воцарится хаос и безумие, каждое лицо будет примеряться персонажу очередной фантазии. А если их миллионы?! Так очень легко свихнуться.
Ты остерегаешь меня от безумия. От измены. Я понимаю и принимаю, Мор. Так не отвергай же меня сам!
"Залюбуешься самым красивым мальчиком на планете".
Встаю с пола и подхожу к подарку.
Он сказал, не картина. А что тогда? Что еще может показать мне какого-то неведомого мальчика? И каким образом я смогу понять, насколько прекрасен?
Хожу перед овалом. Нюхаю. Изучаю.
Мор так светился, когда нес. Кем-то залюбуюсь, сказал. Меня удивляет, что чужая внешность - а он не запрещает. Не запрещал же? Да нет. После ужина, сказал, можно.
А не сойду ли я с ума?
Сердце бьется быстрее. Нет, открывать я пока не готов. Слишком страшно, да еще и одному. Подожду, когда Мор проснется, утром с ним и откроем.
Иду к столу, чтобы потушить свечу.
Наступаю на тряпку, и она, чихнув в меня облаком пыли, соскальзывает с подарка.
