Я
В долю секунды я карабкаюсь на балдахин. Красный только успевает зыркнуть на меня монетой глаза, как я подпрыгиваю и одной рукой сцапываю его за корявые лапы.
- Я из тебя суп сварю! - грожусь я, пока Красный больно стегает меня по рукам крыльями и пытается вырваться.
Почему я назвал ручного ворона Красный? Да при том, что был он ну ни капельки не красный, а черный? Мне так захотелось. Я - не безумец; ворон - мой. Недостаточно?
- Ты будешь меня слушать. Я хочу с тобой поговорить. Красный!
На имя свое он откликаться научился. Биться перестает, а рыжие, как мандарины, глаза уродливо вращаются. Красный пару раз клюет меня в ладонь, кричит и - смиряется.
- Послушай, - начинаю уже я. Покачиваюсь, чуть не наворачиваюсь с балдахина, но уцепляюсь за штору и резво по ней вскарабкиваюсь на выступ над окном. Красный снова тяжело и грузно улетает, но я вновь подпрыгиваю и вновь цапаю его, уже за шею. - Послушай! Если ты будешь сидеть спокойно - мне не придется вечно тебя ловить! Это так просто! Додумайся своими маленькими мозгами!
Иногда у меня настроение носиться по комнате, иногда - рисовать, а сейчас хочется говорить, но в пустоту неинтересно. Красный только строит из себя дурака, а на деле все понимает: на имя же откликается и злонамеренно ворует у меня те предметы, которые я велел ему ни в коем случае не трогать.
- Так вот... если не будешь слушать, я тебе бошку откушу. Давай поиграем в смерть? Давай ты как будто умер, а я забираю твою душу и отправляю в мир мертвых. Мы давно уже в такое не играли. С тех пор, как Он меня наказал.
Это правда. Однажды Он уже застал нас за этой игрой. Мне досталось. Он сказал, что смерть не игрушка, а Его работа слишком серьезна, чтобы ее пародировать. Знаю. И буду счастлив отделаться простой руганью, если Он снова меня поймает.
- Да не жмись, не застанет Он нас! Он на работе!
А я просто хочу быть на Него похожим. Хочу, как Он, забирать у людей земные жизни и даровать загробные; а загробным - даровать земные. Хочу, чтобы меня тоже боялись все живые люди, потому что я - сама Смерть.
Я единственный не боюсь Смерти. Я Его люблю. Да и как можно бояться, когда Он совсем не злой? Не злой. Не страшный - красивый. Красивый настолько, что краше Него я людей не видел. Да и уродливее, в общем-то, тоже.
Я вообще не видел людей.
Никого. Кроме Него.
- Ну прости! Прости, что перья помял! Я не специально! Я играть хочу. С тобой!
Красный, встряхнувшись, перелетает на шкаф.
Я тут же спрыгиваю на кровать, отпружиниваю, цепляюсь за каменный выступ в стене башни, затем за другой, подтягиваюсь - и вот уже оказываюсь рядом с птицей. Кажется, замучил его, потому что Красный уже не улетает, а превращается в угольную тряпку с мандаринками-глазами. Вот и пусть сидит теперь и меня слушает!
- Я не буду за тобой бегать туда-сюда! - кричу, словно Красный в этом виноват. - Мне не пять лет, а уже двенадцать! Я и так со скуки вздернуться готов, а ты еще и улетаешь.
Я часто слышал от Него, что существуют и другие боги. Не только смерти, как Он. Есть бог любви, есть - времени. Ветра - по образу и подобию которого Он меня создал. Огня.
А я мечтаю встретиться с богом времени. Просто чтобы попросить переместить меня на четыре года вперед. Вот как стукнет мне шестнадцать! И я из ненужного мальчишки превращусь в нужного! От меня будет польза, я наконец стану не просто быть и гоняться за воронами, а значиться!
Я растягиваюсь на шкафу. Ножки и голову свешиваю вниз, мечтательно царапаю коготком камень башни и вздыхаю:
- Через четыре года Он наконец займется со мной сексом.
Конечно, Красный знает. В последнее время я только об этом с ним и говорю. Слушает он отвратно, зато мне-то как хорошо, сразу все перед глазами представляется! А главное: не боюсь, что Он нас за такой беседой застанет. Будет лишь рад, что думаю о будущем. В конце концов, ради этого Он меня и создавал, а я уже вырос! Я полноценно и со всей серьезностью осознаю свое предназначение!
- Это очень здорово, Красный! Нет ничего в мире приятнее секса! Это сама вершина человеческого удовольствия! Вообрази только: дыхание становится рваным, жарким, словно обрывки догорающего письма. Вы наги, но вам мало: вы хотите обнажиться больше, обнажить и бережно поцеловать саму душу, пыльную маленькую душу, бьющуюся в этот момент лишь для вас. Это момент, когда боль и царапины становятся сладкими, касания - горькими; холодное - горячим, мертвое - живым. Вы сливаетесь не только телами, но и душами, сердцами, мыслями, воздухом, кровью и плотью, жизнью и...
Смертью.
В комнате веет смертью.
Вот тут-то я и понимаю, что Он вернулся.
Со шкафа я мог бы спрыгнуть. Не спрыгиваю - перепархиваю на пол, словно на это мгновение я одолжил у Красного тело.
Поздно вернулся. Уставший. Я по глазам вижу.
Иду к Нему, с наслаждением вдыхаю. Люблю запах Его мантии. От нее всегда веет потухшей свечой, дурманит. Не горящей бумагой, не камином, а именно свечой. Даже немножко воском.
- Я с Красным играл...
Он стоит в тени комнаты. Я с трудом различаю Его черты. Вижу лишь, как черные когти ритмично цепляются за золотые пуговицы, похожие на глаза Красного.
Подхожу сзади. Провожу по острым плечам, вновь жадным глотком запиваю запах, помогаю мантии соскользнуть - и вешаю ее на крючок, мимолетно зарывшись в нее лицом.
- Я скучал, - продолжаю и оборачиваюсь, чтобы поймать взглядом силуэт - но Он снова скрывается в тени, и тьма с материнской нежностью Его укрывает.
Неспокойно дышит - и мне от Его дыхания неспокойно. Но с вопросами не лезу. Не любит, когда лезут в душу.
Шагаю во тьму. Его сложно уловить. Он все время держится тени, Он сам - тень. Вечно скользит вдоль стен и никогда от них не отделялся.
Я прикасаюсь к ладоням и забираю свертки. Его руки. Всегда ледяные, словно заключившие в себе весь холод загробного мира. И когти - такие острые, будто вобравшие остроту всех кинжалов на свете. Но, боже мой, какие нежные - лепестки капризной черной розы в заповедном саду. Роза с шипами когтей. Иначе сорвут.
Он принес мне еду.
- Спасибо, - покорно киваю.
Отходит. Снова ныряет в тень. Не успеваю даже уловить его взгляд.
Разматываю засаленные тряпки. Кусочки вяленого мяса с зеленью, луковица, мягкая подушка свежеиспеченного хлеба, три яйца и...
Яблоки.
Огромные, круглые, сочные яблоки. Они будто налиты медом и покрыты прозрачной сверкающей пленкой. В башне темно, а они так и сверкают, так и искрятся золотом в закатных лучах! Слюна сама выделяется; я начинаю мелко дрожать, завороженный...
Мое плечо мягко накрывает ледяная ладонь.
Вздрогнув, зверьком разворачиваюсь и спешно киваю. Не о яблоках мне думать надо. Цепляюсь лапками за подол своей рубахи и начинаю задирать - но Он останавливает мягким прикосновением к запястью.
Лучше знаешь. Конечно. Все нормально.
Одним огромным скачком оказавшись у шкафчиков, я достаю посуду. Каждые пять секунд быстро оглядываюсь на Него. Пальцы его до голубизны бледных ладоней, мертвое дыхание, постукивание когтей по столу и выражение глаз, в которые будто пролил чернил неаккуратный поэт - они всегда говорили мне, что делать.
Накрываю на стол. Он стоит поодаль, ждет. Снова в тени. Над едой кружит Красный. Отщипывает кусочек хлеба и скрывается на шкафу, а глаза-мандаринки смеются: "Ну-ка попробуй достать меня здесь при Нем!".
- Можешь, - вдруг говорит Он.
Тут же отрываю взгляд от Красного. С выдохом киваю. Снимаю рубаху, снимаю замызганные шаровары и юркаю в крохотную клетушку - вторую и последнюю комнату в башне. Босиком встаю на холодный решетчатый пол. Подо мной, за решеткой - труба, куда стекает вода и прочие отходы.
Он заходит ко мне. В Его руках кувшин с узким горлышком. Переворачивает его надо мной, и меня окатывает ледяной водой, которая ударяется о решетку и тут же исчезает в трубе.
- Мыло возьми, - велит он.
И дает мне сверток, в котором я нахожу кусок черного мыла на жиру.
До скрипа натираю тело. Из кувшина поливает потихоньку - экономит. После мытья тут же начинаю дрожать, но он укутывает меня в полотенце и выводит из второй и последней комнаты в башне.
Скользнув ладонями по моим плечам, Он смотрит вдруг на меня. Разворачивает к себе. Голову мою чуть приподнимает когтем.
Закутанный в полотенце, как мумия, стою перед ним. Ковер подо мной - колючий и злой. Колюче и зло он выпивает влагу с босых ног, и мне становится холодно.
А Он вытягивает из полотенечного кокона прядку моих потускневших от воды волос. Царапает и разлепляет мокрые волоски когтем, а потом вздыхает:
- Так выросли они.
Похвалил, значит.
Тут же широко ему улыбаюсь:
- Спасибо! Большое!
Так давно не говорил ничего приятного! А сейчас - не просто приятное! У того самого бога ветра, в которого Он когда-то был влюблен и чьей копией меня сделал, были длинные волосы. Значит, он почти сказал мне, что я наконец похож на него! Не вечное "он бы так не сделал", "он был худее тебя", "таких слов он не говорил", "вспомни, для чего я тебя создал и выполняй это", "будь уже наконец на него похожим, чтобы мои старания не были напрасны". Нет! Нет же! У меня длинные волосы! Как у него!
- Ты голоден? - спрашиваю, проглотив счастье, когда оно начинает Его утомлять.
Формальность нашего общения - еду ведь всегда приносит Он.
Садится. Сажусь. Больше не говорит ни слова. Ест мясо, запивает водой из кувшина. А на столе огромными янтарными каплями блестят яблоки. Вот Он берет одно и с сочным хрустом откусывает. Медовый сок устремляется по острому подбородку вниз, но Он тут же его утирает.
Сглатываю.
Я бы не вытер.
- Я сегодня особенно по тебе соскучился... - подцепляю пальцами маленький кусочек копченого мяса.
Начинаю есть осторожно, деликатно. И разговор завожу - осторожно, деликатно. Спрошу прямо, почему Он так долго - расценит это вмешательством в работу, да и вообще в личную жизнь. Промолчу - скажет, что совсем Его не ждал.
Я усвоил: если не отвечает с первого раза - просто не хочет отвечать.
Вот и сейчас не отвечает.
Жмурюсь. Не могу слушать аппетитный хруст яблок, мысленно убиваю себя за порыв зажать уши. Забавно: яблоки я никогда не пробовал, а так хочу. Может, потому и хочу, что не пробовал?
- Я думал, война закончилась, - вспоминаю. Дурак! Ляпаю мысли вслух, а чего еще не сдержу? Что жажду яблоки?
Отпивает сидр из узкого горлышка. Острый кадык дергается от глотков. Салфеткой Он промакивает губы.
- Причем тут война? - вдруг спрашивает, а черный взгляд неожиданно оказывается на мне.
- Ты так поздно возвращаешься только когда идет какая-нибудь война. Или эпидемия. Или массовые казни.
- Массовые самоубийства.
Он чиркает спичкой по коробку и кормит огоньком папиросу. Глухо закашливается.
- Осторожно, волосы себе подпалишь! - вскрикиваю и дую на спичку.
Он вскидывает бровь:
- И умру?
Задумчиво выпускает перцовый дымок мне в лицо. А я опускаю глаза. Бог смерти не может умереть от случайности. Он не может убить себя сам.
- Массовые самоубийства, - повторяет, запрокинув голову на спинку стула. В потолок выпускает воздушные кинжалы дыма.
- Расскажешь?
- На войне десятки женщин и мужчин потеряли возлюбленных, братьев, сестер, сыновей и дочерей.
- Ну и что?
- Думают, со смертью воссоединятся с погибшими. Вот и приходят к ней.
- И вправду воссоединятся?
- Вправду.
Держит тлеющую папиросу меж пальцев. Когти длиннее, чем само курево.
- Ты не можешь на это влиять?
В детстве я думал, что Мор может влиять вообще на все. Совсем маленьким считал даже, что никто не умирает, пока Он находится в башне - работу ведь не делает и людей не умерщвляет. Только со временем мне открылось, что никого Мор не убивает, а всего лишь помогает отделившимся от тела душам определиться в загробный мир.
"И что, все все равно будут умирать, независимо от того, есть ты или нет?". Мор тогда ответил кратко: "Я - смерть".
- Так ты не можешь на это влиять? - повторяю я, когда молчание затягивается. Снова не сдерживаюсь! Не отвечает - значит, не хочет, ну когда я уже усвою?
- Мне незачем.
Ввысь отправляется последнее покрывало табачного дыма. Клонит в сон. Убираю со стола посуду, в зарешеченную трубу выбрасываю остатки. Только яблоки не трогаю. Яблоки Мор, подозрительно на меня глянув и проверив, не задумал ли я чего, убирает на верхнюю полку. Я легко бы мог их оттуда достать. Но тогда Мор достанет меня, а мой сломанный не так давно нос благоразумно рекомендует его не провоцировать.
Хватит уже, Кастор. Угомонись.
Тебе нельзя яблоки.
- Ворона кормил? - бросает мне Мор, расправляя постель.
В комнате становится совсем темно, но яблоки, как свечки, озаряют, кажется, всю башню. Если бы не были такими вкусными - не светились бы золотом, не ел бы Мор их с таким удовольствием?
- Кастор?
Вздрогнув, киваю:
- Да.
- Ворона кормил?
- Да.
- Когда?
- Он сам хлеб откусил. Ты бы убрал яблоки, вдруг он... - голос дрожит, - поклевать их захочет.
- Ложись спать.
- Сейчас, я...
- Ложись. Спать.
Понял.
Понял даже то, что я еще не до конца понял.
- Ложусь.
У нас были разные кровати. У Мора - большая, с огромным балдахином, с которого удобно было запрыгивать на выступ, а с него - на шкаф, или по камням вскарабкиваться под потолок. Мор спал в тени, в самом незасветленном углу башни. Очень часто я даже не видел, спит он или проснулся.
Моя кровать была узенькой, тоненькой, с неровными ножками, отчего постоянно шаталась и скрипела. На спинках кровати были потускневшие тонкие полосы - это я в детстве точил о них зубы. Уж и не помню, зачем - какие-то инстинкты? Взбрело в голову - и скребу, как карандаши или ногти. Бесцельно.
Над моей кроватью находится окно. Вам уже наверняка понятно, что сплю я, в отличие от Мора, в самом светлом углу, чтобы всегда быть у него на виду. Очень часто на меня вместо солнца палит луна, и от ее света у меня болит голова. В книгах я прочитал, что, когда скучно, можно глядеть в окно, но в своем окне я видел только небо. Вниз посмотреть не мог - башня слишком высокая, а решетка - слишком узкая, и моя голова в нее не пролезала. Поэтому когда Мор принес мне краски (всего два цвета: зеленый и желтый) - я пытался рисовать вид из окна. Желтым изобиловал, когда был закат; зеленым - чтобы передать тучи. И обязательно покрывал все полосами решетки.
Мор уже давно лежит у себя в кровати. Дыхание меняется, глубже становится - спит, значит. Иногда я представляю, как там без него ведут себя души, ожидая своего часа отправки в иной мир. Иногда пытаюсь его рассмотреть. Иногда фантазирую, каким будет наш первый секс и на какую из книг он будет похож.
А сейчас я думаю о яблоках.
Иногда меня посещает отвратительная мысль, что я не люблю Мора. И специально сейчас жажду золотые яблочные шарики, чтобы его расстроить. Он меня создал, он меня вырастил, он ради меня старается и носит мне каждый день еду, я живу в его башне - и смею даже думать о том, чтобы отплатить ему такой неблагодарностью?
Не смею. Но думаю.
Сегодня он принес особенно много яблок. Раньше съедал и выбрасывал огрызок, а сейчас положил их на полку. Специально! Чтобы они сияли ярче солнца, слепили мне глаза и я не мог от этого ядовитого света уснуть!
Потихоньку выбираюсь из кровати.
Мор тяжело, размеренно дышит.
Считал ли он их? Заметит, что одно исчезнет? Спрячу в каком-нибудь из моих тайников под потолком - там точно не найдет! А утром, когда он уйдет - съем. Чтобы хрустом его не разбудить. Да даже не съем, а просто попробую! Он мне пробовать не разрешает, потому что тогда я к ним привыкну и буду уже осознанно хотеть. А я-то просто желаю узнать их вкус!
Тихонько, бесшумно карабкаюсь по стене. Забираюсь на подоконник. Чуть не толкаю босой ногой вазу с букетом нарциссов. Подтягиваюсь, забираюсь на выступ.
Они.
Словно уменьшенные маленькие солнышки.
Дрожащей рукой беру одно, аккуратно глажу и забрасываю в воротник сорочки. У нее тугой пояс - не выпадет, удержится.
Хоть бы не проснулся...
Одно из яблок, потеряв опору, прокатывается по выступу и с глухим стуком приземляется на ковер.
