12 глава
Комната Бо была полной противоположностью уютному хаосу в «штабе» лесных жителей. Здесь царил минимализм и порядок. Книги стояли ровными рядами по цветам корешков, на столе ноутбук и несколько блокнотов с геометрически точными пометками, единственным декором была сложная диаграмма на стене, напоминающая то ли звездную карту, то ли схему нейронных связей. Воздух пахл озоном от техники и холодным кофе.
Когда Бо вошел, все уже были на местах, словно расставленные по своим клеткам шахматные фигуры. Джеффри полулежал в единственном глубоком кресле в углу, его взгляд был устремлен в окно на темнеющий кампус, пальцы сложены домиком у подбородка. Тикаани сидела на краю его письменного стола, нервно перебирая серебряное кольцо у себя на шее, которое ей подарил джеффри на ее день рождения. Алекс прислонился к стене у двери, его поза была расслабленной, но глаза бдительно следили за всеми. Том и Тим, как всегда, сидели рядом на тахте, их позы зеркально повторяли друг друга. Альберт крутил в руках какой-то техногенный болтик, а Клифф нетерпеливо барабанил пальцами по колену.
— Наконец-то, — проворчал Клифф, когда Бо закрыл за собой дверь. — Разбудил среди ночи ради какого-то брифинга.
— Это 21:30, Клифф, — сухо парировал Бо, снимая куртку и аккуратно вешая ее на спинку стула. — И если ты считаешь стратегическое превосходство «каким-то брифингом», то это объясняет многое о твоей успеваемости.
Прежде чем Клифф успел огрызнуться, Тикаани подняла руку, требуя тишины. Ее глаза, темные и напряженные, были прикованы к Бо.
— Что случилось, Бо? Твое сообщение звучало... срочно.
— Обстановка изменилась, — начал Бо, останавливаясь посреди комнаты. Его голос был ровным, лекторским. — Сегодня вечером я вступил в контакт с Лу Элвуд, членом ближнего круга целевой персоны, Карага. Контакт был инициирован ею, но быстро переведен в управляемое русло.
Все замерли. Даже Джеффри медленно повернул голову, его ледяной взгляд теперь был направлен на Бо.
— И? — односложно бросил Алекс.
— Она была эмоционально взвинчена после внутреннего совещания их группы. Называют они себя «Лесные жители», кстати. Мило, — Бо позволил себе тонкую, беззлобную усмешку. — В ходе беседы, под воздействием созданной атмосферы доверительности, она раскрыла ключевую информацию. Вчера вечером между Карагом и Генри имел место продолжительный личный разговор. Содержание неизвестно, но результат: сегодня утром Караг демонстрировал непривычную оживленность и — внимание — намеренно холодный, отстраненный взгляд в адрес Генри в столовой. Вечером же Генри прислал Карагу сообщение с вопросом, был ли этот взгляд ответом на их вчерашнюю беседу.
Тикаани замерла, ее пальцы сжали край стола так, что костяшки побелели.
— Что ответил Караг? — спросила она, и в ее голосе прозвучала хрипотца.
— «Не думал об этом», — процитировал Бо. — Формула, рассчитанная на отторжение и создание дистанции. Однако, согласно Лу, Караг внутренне крайне конфликтен. Он не может игнорировать факт, что Генри способен проявлять ту самую, «стартовую» версию себя, которая изначально привлекла Карага. Это создает уязвимость. Нестабильность.
— Ха! — фыркнул Клифф. — Ну и что? Два бывших копуши друг другу мозги пудрят. Какая нам разница?
— Потому что, гений, — спокойно, но с лезвием сарказма в голосе, ответил Бо, — наша стратегия строилась на изоляции Карага, на его депрессивном, уязвимом состоянии. А сейчас мы видим человека, который, несмотря на внутренний конфликт, действует. Он строит защитные стены. Он пользуется поддержкой группы, которая, как выяснилось, активно обсуждает его проблемы и вырабатывает тактику. Это уже не одинокая мишень. Это укрепленная позиция с союзниками.
Том и Тим переглянулись.
— Усложняет, — сумрачно констатировал Том.
— Надо давить сильнее, — добавил Тим.
— Или менять угол атаки, — вступил Алекс. — Если прямой натиск на него теперь рискованнее.
Альберт отложил болтик, его молодое лицо было серьезным.
— А что, если... использовать эту информацию о Генри? Подлить масла в огонь? Анонимно намекнуть Генри, что Караг его просто использует или издевается? Раскачать их конфликт, чтобы Караг снова ушел в себя?
— Глупо, — сразу отрезала Тикаани, но в ее глазах мелькнула тревога. — Генри непредсказуем. Это может взорваться в любую сторону, в том числе и в нашу. И потом, наш план не в том, чтобы сводить их счеты. Наш план – Караг. Лично.
Все взгляды невольно переметнулись на Джеффри. Он молчал, его лицо было каменной маской. Но все чувствовали тяжесть его сосредоточенности.
— Есть еще один аспект, — продолжил Бо, и в его тоне появились едва уловимые нотки удовлетворения. — Лу. Контакт установлен. Она воспринимает меня как... понимающего союзника. Более того, контакт был завершен невербальным, доверительным жестом с моей стороны. Она эмоциональна, импульсивна и сейчас, вероятно, испытывает смешанные чувства, граничащие с симпатией. Она — потенциальный канал влияния на всю группу. Слабое звено в их обороне.
— Ты что, флиртовал с ней? — с отвращением спросил Клифф.
— Я применял соответствующие ситуации инструменты для получения информации и создания долгосрочного актива, — холодно поправил Бо. — Эмоции — самый ненадежный, а потому самый легко эксплуатируемый ресурс.
Тикаани сжала губы. Ей не нравилось это. Не нравилось, как Бо говорит о Лу, как будто та – просто объект. Но она знала, что он прав в эффективности такого подхода.
— И что предлагаешь? — наконец заговорил Джеффри. Его голос, тихий и низкий, разрезал воздух, как лезвие.
Бо повернулся к нему.
— Предлагаю двухфазный подход. Первая фаза: мы временно ослабляем прямое давление на Карага. Даем ему ложное чувство безопасности, что его оборона работает. Пусть он и его «Лесные жители» считают, что отбили атаку. Вторая фаза: активная работа через Лу. Через нее мы можем получать информацию в реальном времени, влиять на настроения в группе, подпитывать их паранойю насчет Генри или, наоборот, сеять сомнения в их собственных рядах. Мы становимся вирусом в их системе.
— А встреча в библиотеке? — спросил Алекс.
— Состоится, — без колебаний ответил Джеффри, поднимаясь с кресла. Все замолкли. — Но тон будет другим. Не нажим. А... любопытство. Создание альтернативной точки опоры. Если его текущая поддержка начнет давать сбои из-за нашей работы через Лу, ему понадобится новая. Или он сам начнет искать. Мы должны быть к этому готовы.
Он прошелся по комнате, его взгляд скользнул по каждому.
— План не меняется. Меняются тактики. Бо проделал отличную работу. Информация — это кислород. Теперь мы знаем рельеф местности. — Он остановился перед Бо. — Ты отвечаешь за направление «Лу». Действуй осторожно. Любая твоя ошибка – риск для всей операции.
— Понял, — кивнул Бо, в его позе читалась уверенность.
— Остальные, — Джеффри обвел взглядом всех, — вы режим тишины. Никаких провокаций, никаких взглядов, никаких перешептываний. Вы – призраки. Пока не понадобитесь. Встреча в библиотеке завтра – мое дело. Всем ясно?
В комнате прозвучали негромкие, но четкие подтверждения. Даже Клифф пробормотал «ясно». План был скорректирован. Игра входила в новую, еще более сложную и опасную фазу. Они больше не просто давили на одиночку. Теперь они готовились разобрать изнутри целую крепость, кирпичик за кирпичиком. И самым коварным оружием в их арсенале стало доверие, которое Лу, с ее горячим сердцем, уже начала питать к холодному, расчетливому уму Бо.
После того как последние шаги затихли за дверью, в комнате Бо воцарилась густая, почти осязаемая тишина, нарушаемая лишь тихим гулом ноутбука в спящем режиме. Он стоял у своего безупречно чистого стола, поправлял блокноты, не глядя на Тикаани, которая не ушла вместе со всеми. Она сидела на том же краю стола, но теперь ее поза была менее официальной, более человеческой — она поджала ноги и обхватила колени руками, словно пытаясь согреться в этом стерильном пространстве.
— Ты что, декорация? — наконец, не оборачиваясь, спросил Бо, его голос прозвучал устало, без обычной ледяной отточенности.
— Нет. Я жду ответа на вопрос, который не стала задавать при всех, — тихо сказала Тикаани.
Бо медленно повернулся к ней, снял очки и протер переносицу — редкий жест, выдававший утомление.
— Какой вопрос, Ти?
— Про Лу. — Имя прозвучало в тишине резко, как выстрел. — Ты говорил о ней, как о «потенциальном канале влияния», «слабом звене», «активе». Словно она кусок мяса в стратегической игре. Она не мясо, Бо. Она человек. С мозгом, сердцем и, судя по тому, как она тебе все выложила, с очень уязвимым, открытым сердцем.
Бо вздохнул, надел очки обратно, и его взгляд снова стал непроницаемым.
— Я осознаю ее человеческую природу, Тикаани. Ее эмоции, ее доверчивость — это переменные в уравнении. Я просто называю вещи своими именами для ясности тактики.
— Нет! — Тикаани резко спрыгнула со стола, ее голос задрожал от сдержанной ярости. — Ты не «называешь», ты обесчеловечиваешь. Я видела, как она смотрела на тебя сегодня, уходя. Она смутилась. Она поверила в твою... заинтересованность. А ты тут холодно рассказываешь, как ловко завербовал нового агента.
— Что ты хочешь от меня услышать? — голос Бо оставался ровным, но в нем появилась опасная, металлическая нотка. — Что я испытываю к ней теплые чувства? Что это свидание было продиктовано романтическим порывом? Ты знаешь, как мы работаем. Ты — часть этого.
— Я знаю! — выкрикнула Тикаани, и в ее глазах, к ее собственному ужасу, блеснули слезы. Она отвернулась, сжимая кулаки. — Я знаю план. Я знаю, что Джеффри прав, что так нужно. Но я тоже девушка. И я вижу в ней... себя, если бы все пошло иначе. Она защищает своего друга. Она верит людям. И ты... ты использовал это против нее. Мне от этого противно. И мне страшно за тебя.
Последняя фраза заставила Бо замереть. Он внимательно посмотрел на ссутулившиеся плечи сестры.
— За меня? Почему?
— Потому что я видела, как ты на нее смотрел, когда рассказывал. Не тогда, на совещании. А раньше. Когда говорил, как она слушает музыку, как она жестикулирует. Ты заметил детали, которые не нужны для отчета. Ты ее... запомнил.
Бо долго молчал. Он подошел к окну, глядя на темные очертания кампуса.
— Она... не такая, как я ожидал, — наконец произнес он, и его голос потерял всю профессиональную гладкость, став тихим и каким-то обнаженным. — Она шумная, искренняя, вся в противоречиях. У нее на футболке был принт с вымирающим видом сумчатой летяги, а в плейлисте — музыка, от которой у меня через пять минут заболела бы голова. Но когда она говорит о своих друзьях... в ее глазах горит такой огонь. Честный. Невыгодный. Глупый, если хочешь. Но... живой.
Он обернулся к Тикаани. Его лицо, обычно маска полного контроля, сейчас выражало мучительную внутреннюю борьбу.
— Ты права. Она не безразлична. Если бы не эта... война наших миров, если бы не план Джеффри и не ее место по ту сторону баррикады... возможно, я попросил бы ее по-настоящему погулять. Послушать ее дурацкую музыку. Узнать, почему летяга.
Тикаани смотрела на него, затаив дыхание. Она никогда не видела своего названого брата таким растерянным.
— Бо...
— Но есть «если бы», — резко оборвал он себя, и холодная стена снова начала надстраиваться в его глазах. — Есть план. Есть долг перед стаей. Перед Джеффри. Перед тобой. Я не могу позволить личным... симпатиям поставить под угрозу все, что мы строим. То, что я чувствую — это переменная, которую я учту. Я буду осторожнее. Но я не остановлюсь.
— А потом? — прошептала Тикаани. — Когда план осуществится, когда Караг будет... там, где он нужен Джеффри? Что будет с ней? Ты просто выбросишь ее, как использованный инструмент? Сломаешь ее, чтобы доказать свою эффективность?
Бо закрыл глаза. На мгновение он выглядел не стратегическим гением, а очень уставшим молодым человеком.
— Не знаю, — честно признался он. — «Потом» — слишком абстрактное понятие. Сначала нужно дойти до «потом». А пока... пока я буду помнить, что она человек. Больше, чем я могу себе позволить. Но и меньше, чем... чем мне, возможно, хотелось бы.
Он подошел к ней и положил руку ей на плечо — жест неожиданно мягкий.
— Спасибо, что спросила. Спасибо, что напомнила. Но, Ти... не вмешивайся. Это мой путь. И моя ответственность.
Тикаани кивнула, с трудом сглотнув ком в горле. Она понимала. Понимала и ненавидела эту ситуацию.
— Просто... будь осторожен. Не только как стратег. Как человек. Раны, которые ты можешь нанести... они могут оказаться взаимными.
Она развернулась и вышла, тихо прикрыв дверь. Бо остался один в своей безупречной, тихой комнате. Он подошел к столу, открыл верхний ящик и достал оттуда не блокнот с расчетами, а простой, чуть помятый клочок бумаги. На нем, торопливо, во время их сегодняшней «прогулки», он набросал схему — не тактическую, а просто линию, повторяющую изгиб ее улыбки, когда она смеялась над его шуткой про амбиент. Он смотрел на этот рисунок, его пальцы сжали бумагу так, что она смялась.
«Симпатия», — мысленно повторил он ее слово. Оно было слишком простым, слишком слабым для того хаоса, который бушевал у него внутри. Но это было единственное слово, которое он мог себе позволить. Пока. Он аккуратно разгладил бумагу и спрятал ее обратно в ящик, под стопку холодных, безупречных графиков. Конфликт был загнан вглубь, заперт под замок долга и расчета. Но он существовал. Живой, тревожный, как тихое эхо в стерильной тишине его комнаты.
Лу заперла дверь на щеколду и прислонилась к ней спиной, как будто могла таким образом удержать внутри хрупкий, трепещущий клубок эмоций, который угрожал взорваться. Комната была тихой, залитой мягким светом настольной лампы, но внутри у нее все гудело.
Щека. Она снова подняла руку, но на этот раз не коснулась кожи, а лишь замерла в сантиметре от нее. Место, где его губы оставили почти невесомый след, теперь пылало изнутри, будто от прикосновения осталась невидимая метка, тайный знак, который только она могла чувствовать. Это было не больно. Это было... смущающе приятно. Тепло разливалось от того места по всему лицу, заставляя уши гореть.
«Спокойной ночи. Держись.»
Его голос, низкий, лишенный привычной для его стаи насмешливой нотки, эхом отдавался в ее черепе. Он понимал. Он слушал не как сторонний наблюдатель, а как кто-то, кто действительно вникал. Он шутил сухо, но точно. Интересовался ее дурацкой музыкой про вымирающих летяг. Смотрел на нее не как на «ту девчонку из банды Карага», а как на... просто Лу. От этой мысли в груди вспыхнул яркий, почти болезненный восторг.
Ей нужно было выговориться. Немедленно. Иначе этот вихрь смеха, смущения и чего-то сладкого и тревожного разорвет ее на части. Пальцы сами потянулись к телефону. Конечно, Дориан. Спокойный, аналитичный котик. Он не станет орать, как Брендон, или смотреть с материнской тревогой, как Холли. Он выслушает и даст взвешенный совет.
Она плюхнулась на кровать, уткнувшись лицом в подушку, чтобы заглушить возможный визг, и открыла чат.
Лу: КОТИК. ТЫ ЖИВЕШЬ? У МЕНЯ ЧП.
Дориан: (ответ через 20 секунд) Дышу. В теории. Что случилось? Снова взорвала что-то в химической лаборатории?
Лу: ХИМИЯ ПРОТИВ НИЧЕГО. ЭТО БО. ТОТ САМЫЙ, С ОЧКАМИ И БЛОКНОТОМ.
Дориан: ...Объясняй. Медленно и с пунктуацией, если возможно.
Лу: МЫ ГУЛЯЛИ. ДОЛГО. ГОВОРИЛИ О ВСЕМ. ОН... ОН НЕ ТАКОЙ, КАК ВСЕ ИЗ ЕГО СТАИ. ОН УМНЫЙ, ПОНИМАЮЩИЙ. СЛУШАЛ ПРО КАРАГА И ГЕНРИ И ВЕЛ СЕБЯ НЕ КАК ВРАГ, А КАК... КАК ДРУГ. КАК БУДТО ОН ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ВНИКАЛ.
Дориан: Это настораживает уже само по себе. Продолжай.
Лу: И В КОНЦЕ... КОГДА МЫ ПОДОШЛИ К МОЕМУ КОРПУСУ. ОН ПОЦЕЛОВАЛ МЕНЯ. В ЩЕКУ. НО ЭТО БЫЛО НЕ ПРОСТО «ПОКА». ЭТО БЫЛО... БЛИЗКО. И НАМЕК НА ЧТО-ТО БОЛЬШЕЕ. И СКАЗАЛ «ДЕРЖИСЬ». ГОЛОС БЫЛ ТАКОЙ... ТЕПЛЫЙ.
На экране долго горели три точки. Слишком долго.
Дориан: Лу. Прекрати печатать одним капслоком и слушай. Я задам тебе один вопрос, и мне нужен максимально трезвый ответ, без розовых очков. Ты подумала о том, что у этого... жеста, могли быть другие мотивы?
Лу: ??? КАКИЕ ЕЩЕ МОТИВЫ? ТЫ ЧТО, СОВСЕМ СКАЗОК НЕ ЧИТАЕШЬ?
Дориан: Читаю. В том числе и людей. Бо — стратег. Стратег из стаи Джеффри. Он не совершает необдуманных поступков. Ты — часть внутреннего круга Карага, нашего самого уязвимого на данный момент звена. Ты только что, сама того не осознавая, могла выдать ему кучу информации о наших внутренних проблемах, о состоянии Карага, о Генри. Что, если этот поцелуй, эта вся «прогулка под луной» — часть плана? Что если он использует твою... симпатию к нему, чтобы получить рычаг влияния? Или информацию?
Текст Дориана повис в воздухе цифровым якорем, который медленно, неумолимо потянул ее с небесной эйфории прямиком в ледяную бездну сомнений. Восторг в груди схлопнулся, оставив после себя пустоту, которую мгновенно заполнила тошнотворная, липкая тревога.
— Нет, — прошептала она в подушку, сжимая телефон так, что экран затрещал. — Не может быть. Он же... он смотрел на меня иначе. Он слушал.
Она быстрым, почти яростным движением набрала ответ.
Лу: ТЫ НИЧЕГО НЕ ПОНИМАЕШЬ! ТЫ НЕ ВИДЕЛ ЕГО ГЛАЗ! ЭТО НЕ БЫЛО ИГРОЙ! Я ЧУВСТВУЮ, КОГДА МНОЙ МАНИПУЛИРУЮТ! ОН МНЕ НЕ БЕЗРАЗЛИЧЕН. И Я ЕМУ ТОЖЕ. ТОЧНО.
Дориан: Я не утверждаю, что это однозначно игра. Я говорю, что вероятность ненулевая. И учитывая, кто он, а кто мы — она высока. Просто... будь осторожна. Ради себя. И ради всех нас. Особенно ради Карага.
— Ладно! — рявкнула она вслух в пустую комнату и швырнула телефон на другую сторону кровати, как будто он был виноват во всем.
Тишина, которая секунду назад была наполнена музыкой ее собственного возбуждения, теперь давила, как свинцовое одеяло. Она села, обхватив голову руками. Мысли, которые она так яростно отгоняла, теперь набросились на нее с тройной силой, кричащие, неотвязные.
А что, если Дориан прав?
Их прогулка начала проигрываться в голове заново, но теперь каждый кадр был отравлен ядом подозрения.
Его «случайное» появление на аллее... Слишком удобно?
Плавный переход разговора на ее друзей, на Карага... Искусная работа?
Его внимательный, аналитический взгляд, когда она говорила о боли Карага... Он не сопереживал. Он оценивал. Собирал данные.
И этот поцелуй... Был ли это порыв? Или холодный, расчетливый ход? Закрепление доверия. Создание эмоциональной привязки. Чтобы в следующий раз она рассказала еще больше.
«Она — потенциальный канал влияния.»
В голове прозвучал его собственный, воображаемый, ледяной голос, каким он мог бы докладывать Джеффри. От этой мысли по спине пробежали мурашки, и в желудке похолодело.
Нет. Не могло быть. Она же видела искру в его глазах, когда она смеялась над его шуткой про амбиент. Чувствовала, как между ними возникло это тихое, электрическое напряжение. Этого не подделать.
Но он — Бо. Его преданность стае, его роль холодного логика были его сутью. Разве он мог рискнуть всем ради мимолетного увлечения девушкой из враждебного лагеря?
Внутри нее бушевала гражданская война. Одна часть — романтичная, наивная, отчаянно желавшая верить в чудо, в то, что за всеми баррикадами и войнами можно найти родственную душу. Другая — циничная, испуганная, шептавшая о предательстве, о ловушке, о том, что ее используют как слабое звено.
Что было правдой? Могла ли она доверять своим инстинктам? Или эти самые инстинкты были тем, чем он и собирался воспользоваться?
Она снова потянулась рукой к щеке, но так и не коснулась. Теплый след его поцелуя теперь смешался с горечью страха и унижения. Унижения от того, что ее чувства, такие яркие и настоящие, могли быть всего лишь разменной монетой в чужой игре.
Лу закрыла глаза, и по ее горящим щекам покатились тихие, горькие слезы. Слезы растерянности, страха и глубокой, пронзительной обиды. Обиды на него, если это была ложь. И обиды на весь мир, если даже малейший шанс на что-то настоящее был обречен быть отравленным этой вечной, глупой враждой.
Тишина в комнате Джеффри после того, как он пришел от брата, была иного качества, чем в стерильном пространстве Бо. Здесь она была тяжелой, насыщенной, как воздух перед грозой. Он не включал верхний свет — лишь настольная лампа с темным абажуром отбрасывала конус желтоватого света на разложенные перед ним бумаги: карту кампуса, расписание Карага, психологические заметки в столбик — все, что они успели собрать. Но сейчас он смотрел не на них.
Он сидел в глубоком кожаном кресле, лицо погружено в тень, только пальцы, сложенные домиком, слабо освещались снизу. Перед ним, на краю стола, как трофей, лежала старая, потрепанная фотография. На ней — не Караг, не кто-то из нынешних обитателей школы. На ней был другой мальчик, лет тринадцати, со светлыми кудрявыми волосами и дерзкой улыбкой, обнявший за плечи маленькую, хмурую девочку с бантами — Тикаани. Сам Джеффри, несколько лет назад. В глазах того мальчика еще не было этого леденящего спокойствия, лишь озорной вызов миру. Фотография была обрезана, с другой стороны оставался призрачный след от оторванной части — где-то там должен был быть кто-то еще.
Тихий стук в дверь вывел его из оцепенения.
— Войди, — голос прозвучал глухо.
Дверь приоткрылась, и вошла Тикаани. Она уже сбросила дневную маску холодной уверенности, на лице читалась усталость и беспокойство.
— Ты не пришел на ужин, — констатировала она, заходя и присаживаясь на подоконник напротив. — И Бо... он в своем режиме. Заперется теперь до утра с анализами.
— Ему есть что анализировать, — отозвался Джеффри, не меняя позы. — Новые переменные. Нестабильные. Генри. Теперь вот эта... симпатия.
Тикаани вздрогнула при последнем слове.
— Ты все слышал? — спросила она тихо.
— Стены не идеально тонкие, — он наконец пошевелился, откинувшись на спинку кресла, его лицо выплыло из тени. Оно было усталым. — И ты была права, чтобы спросить. Слабость, допущенная в наши ряды, может быть опаснее внешней угрозы.
— Это не слабость, Джефф, — возразила Тикаани, но без былого жара. — Это... осложнение. Бо не дурак. Он все просчитает. Но я боюсь, что в этой формуле он забудет учесть собственное сердце. А когда в уравнение вмешивается сердце... логика дает сбой.
Джеффри молча смотрел на нее. В его глазах, обычно таких нечитаемых, мелькнуло что-то похожее на понимание, окрашенное горечью.
— Логика — это все, что у нас есть, Ти. Когда рухнуло все остальное. Когда остались только осколки и нужно из них собрать хоть какую-то картину мира, которая имеет смысл. — Он дотронулся до края фотографии. — Мы с тобой это знаем лучше кого бы то ни было.
Она кивнула, сжимая руки на коленях. Они помнили. Ту самую ночь, пожар, крики, бегство, и холодный, беспощадный расчет выживания, который лег в основу их нового мира. Расчет, который привел их сюда, к этой школе, к этой странной, маниакальной цели — Карагу.
— Этот мальчик... — начала Тикаани, глядя на фотографию. — Он все еще там. Внутри Карага. Я вижу это иногда. В углу глаза, когда он думает, что никто не смотрит. Ту же потерянность. Ту же ярость, направленную внутрь. Как у тебя тогда.
— Он слабее, — жестко констатировал Джеффри, но в его голосе не было презрения. Была констатация факта. — У него не было тебя. Не было... необходимости стать камнем, чтобы выжить. У него были мягкие люди, которые пытались залатать дыры добротой. Она не работает, Ти. Доброта не залатывает дыры, она только маскирует их, пока они не разорвутся под давлением. Мы дадим ему это давление. И мы дадим ему выход. Тот, который он не смог найти сам.
— А если он сломается окончательно? — шепотом спросила Тикаани.
— Тогда он не был тем, кто нам нужен, — ответил Джеффри, и в его тоне прозвучала окончательность. Но после паузы он добавил, тише: — Но он не сломается. В нем есть сталь. Я ее чувствую. Она просто погнута и заржавела. Ее нужно... перековать.
В дверь снова постучали, на этот раз быстро и напористо. Не дожидаясь ответа, вошел Клифф, за ним — Алекс. Оба были возбуждены.
— Джефф, — начал Алекс, его обычная расслабленность куда-то исчезла. — Мы только что видели. Лу. Она бежала через двор к своему корпусу. Выглядела... не в себе. Заплаканная, кажется.
— Похоже, наш мозг дал осечку с его «каналом влияния». Может, она что-то просекла?
Джеффри медленно поднялся с кресла. Его фигура в полумраке казалась выше, монументальнее.
— Или наоборот, — произнес он задумчиво. — Возможно, именно такая реакция и нужна. Сомнение, эмоциональная нестабильность — они делают человека уязвимым, податливым. Бо, возможно, интуитивно выбрал верную тактику. Не просто сбор информации, а... эмоциональное минирование.
— Жестко, — пробормотал Клифф, но в его голосе звучало одобрение.
— Это необходимо, — парировал Алекс. — Если она будет метаться между симпатией и подозрением, она начнет искать подтверждения. И кто будет ближе всех, чтобы их предоставить? Бо. Она сама пойдет на контакт.
Тикаани смотрела на них с растущим отвращением, но молчала. Она видела логику. Ледяную, безжалостную, но безупречную логику.
— Хорошо, — резюмировал Джеффри. — Мы продолжаем. Алекс, ты следишь за общей картиной, чтобы никто из «Лесных жителей», кроме Лу, не заподозрил нашего интереса. Клифф — твоя задача вести себя как обычно. Громко, вызывающе, но без прямой агрессии в их сторону. Пусть думают, что ты просто шумный идиот, а не часть чего-то большего.
— Эй! — возмутился Клифф, но Джеффри его игнорировал.
— Бо работает на своем фронте. А завтра... — он взглянул на расписание Карага, — завтра у меня встреча в библиотеке. После сегодняшних событий, после его маленькой «победы» над собственными демонами в лице Генри... он будет более открыт. Или более закрыт. В любом случае — показательным. Я это использую.
Он подошел к окну, встав рядом с Тикаани, и смотрел на огоньки в окнах спального корпуса, где, вероятно, Караг сейчас пытался разобраться в книге от таинственной незнакомки, а Лу рыдала в подушку, разрываясь между доверием и страхом.
— Помните, — сказал Джеффри, не оборачиваясь, его голос был тихим, но он заполнил всю комнату. — Мы не просто играем в войнушку. Мы собираем то, что было разбито. Даже если для этого придется разбить что-то еще. Цель оправдывает средства. Всегда.
Стая молча кивнула, каждый поглощенный своими мыслями — расчетливыми, амбициозными, тревожными. Они вышли так же тихо, как и пришли, оставив Джеффри одного в полумраке. Он снова взял в руки старую фотографию, его палец лег на лицо улыбающегося мальчика.
«Слабее, — повторил он мысленно, глядя в темноту за окном, туда, где был корпус Карага. — Но не безнадежен. Покажи мне, на что ты способен. Покажи мне, что в тебе есть хоть что-то... от нас».
Он погасил настольную лампу, и комната погрузилась в полную тьму. Но его разум, холодный и ясный, продолжал работать, выстраивая ходы в сложной, опасной игре, ставкой в которой были чужие судьбы и призраки его собственного прошлого.
Холодный душ был не гигиенической процедурой, а ритуалом очищения. Струи ледяной воды, словно тысячи игл, впивались в кожу, смывая не грязь, а остатки дневной мимикрии, шелуху чужих взглядов и тяжесть принятых решений. Джеффри стоял неподвижно, лицом к потоку, пока тело не онемело, а дыхание не стало ровным, как у человека, погруженного в трансовое состояние. Только тогда он выключил воду.
Он не вытерся насухо. Капли стекали по рельефам мышц, оставляя на полу темные следы, когда он вышел в спальню. Прохладный воздух заставил кожу покрыться мурашками. Он накинул на плечи черное полотенце, взял со стола бутылку темного пива, открутил крышку одним резким движением, и, прихватив пачку сигарет с зажигалкой, вышел на узкий балкон.
Ночь была тихой и безветренной. Воздух пахл осенней сыростью и далеким дымом из чьей-то трубы. Он поставил бутылку на металлический столик, вытряхнул сигарету. Пламя зажигалки осветило на мгновение его лицо — отстраненное, с пустым взглядом, устремленным куда-то в прошлое. Он сделал первую затяжку. Дым, горький и знакомый, заполнил легкие, и мгновенно, как по волшебству, стер текущую реальность.
Первый раз. 14 лет. Амазония.
Дым тогда пахл иначе. Не табаком, а гарью, сожженной зеленью, жизнью, превращенной в пепел. Он украл сигарету у одного из охотников, что хоронили своих у границы выжженного леса. Стоял, спрятавшись за огромным, еще дымящимся пнем, и кашлял, затягиваясь, а слезы от дыма и горя текли по саже на щеках одном неостановимым потоком. Это был не кайф. Это был уход. Попытка заполнить дымом ту пустоту, что образовалась внутри, когда рухнул мир. Когда его отец, могучий вожак, чей рык звучал как гром, стоял рядом с мертвом телом его брата, который лежал бездыханный с пулей в шее. Когда сгорели хижины, библиотека предков, лекарственные запасы. Когда вместо гула жизни леса остался только треск углей и тихий, пронзительный плач детей. Его детей. Его стаи. Тикаани, тогда маленькая и дикая, вцепившаяся в него с такой силой, что оставила синяки; Алекс, пытавшийся помогать раненым с лицом старика; Бо, который в ужасе непрерывно что-то бормотал, складывая в уме цифры потерь, будто так можно было их остановить. Том и Тим, ставшие одним целым от страха, Клифф, рыдавший от бессильной ярости. Альберт, самый младший, просто сидел и смотрел в пепелище, не понимая.
Джеффри тогда выкурил всю пачку до конца. Его вырвало. Но пустота осталась. Сигареты кончились, а жизнь — нет. Пришлось выбирать: лечь и умереть рядом с дядей или стать тем, на кого будут смотреть эти потерянные глаза. Он выбрал. Выбросил тогда окурок, вытер лицо, и пошел организовывать. Найти уцелевших, договориться с редкими выжившими соседями о помощи, принять решение об отъезде, о школе, о новой жизни-маске. Он забросил курение тогда, потому что на него не было времени. Каждая минута была кирпичиком в новой стене, которую он возводил вокруг их хрупкого мира.
Второй раз. Два года спустя. Уже здесь, в школе.
Дым снова стал спасением. После Софи. Его младшей сестренки, которая не умерла в огне, но умерла здесь, в новом месте, в лесах Канады. Она угасла тихо, ее подстрелили из долбаного арбалета, ей попали прямо в сердце,и он был бессилен. Все его расчеты, все его попытки контролировать реальность разбились о простой человеческий ход ее жизни. В ночь после ее похорон он вышел на этот же балкон,тогда они только переехали,и купил первую за два года пачку. И курил, пока не заболела голова и не перестало дрожать все внутри. Это была не пустота. Это была ярость. Тихая, всесжигающая, направленная на весь мир, на эту школу, на себя. И на отца, который обещал, что после всего того, что случилось в тех лесах, после того как Джеффри освоится, он отправит Софи к нему, но этого так и не произошло..
С тех пор он не бросал. Это был якорь. Ритуал памяти. Каждая сигарета — минута тишины для тех, кого нет. Для дяди. Для Софи. Для запаха дождевого леса, которого больше не вернуть.
На балконе он сделал глубокую затяжку, выпуская дым медленно, будто выпуская наружу призраков. Он смотрел на огни кампуса, но видел другое: отблески пламени на лицах испуганных детей, тень сестренки на лесной опушке. Мы все здесь, потому что там нас сожгли, — думал он. Альберт не курит, потому что он еще надеется вернуться в тот лес, каким он был. Он еще верит в сказки. Остальные... остальные знают правду. Леса нет. Есть только пепел. И из этого пепла мы должны построить крепость.
Пиво было горьким и холодным. Он отпил глоток, поставил бутылку, снова затянулся. Ритуал подходил к концу. Эмоции, вытащенные на поверхность, были снова упакованы и заперты в глубине, под слоями льда и расчета. Он почувствовал не облегчение, а тяжелую, знакомую решимость.
Караг. Мальчик с потерей в глазах. У него тоже есть свой пожар. Свой пепел. Джеффри видел это. Их план — не просто игра в манипуляции. Это перековка. Попытка взять сломанный клинок и сделать из него оружие, которое не сломается снова. Чтобы их жертвы, их пепел, их дым, наконец, обрели смысл.
Он потушил окурок о металлический поручень, высыпал пепел за борт. Выпил остатки пива залпом. Полотенце на плечах уже высохло от ночного воздуха. Он повернулся и вошел внутрь, закрыв за собой стеклянную дверь. На балконе остался только запах табака, медленно растворяющийся в холодной осенней ночи, и призрачное ощущение горячего пепла, который он навсегда унес в своем сердце.
Лёжа в темноте на жестком матрасе, Джеффри уставился в потолок, где свет от уличного фонаря за окном отбрасывал дрожащие узоры. Сигаретный дым ещё висел в лёгких, приглушённый гул кампуса за стенами казался чужим и далёким. И в этой пограничной тишине, между ритуалом и сном, его разум, обычно строго охранявший настоящее, на мгновение дрогнул. Ворота памяти приоткрылись, и оттуда хлынул поток теплого, золотого света, пахнущего влажной землёй, тропическими цветами и безопасностью.
Они были похожи, как два отражения одного могучего дерева — его отец, Вальдем, и младший брат отца, Адель. Разница в три года стиралась одинаковой шириной плеч, одинаковой гордой посадкой головы и глубокими, проницательными глазами цвета тёмного мёда. Но если взгляд Вальдема был как ураган — властный, собирающий, оценивающий силу духа, то взгляд Аделя напоминал спокойную, глубокую воду в лесном озере. Он видел не лидера, а человека. И особенно — маленького человека.
Джеффри помнил их детские истории, которые Адель рассказывал у костра, когда Вальдем был на совете старейшин. Как Вальдем, старший и ответственный, таскал на себе любопытного Аделя по самым опасным тропам, ругался, когда тот лез на дерево за орлиным гнездом, но всегда ловил, если тот срывался. Как Адель, будучи подростком, однажды спас Вальдема из капкана браконьеров, не силой, а хитростью — заманил дикого кабана, чтобы поднять шум. «Он был моей совестью, — как-то сказал о нём Вальдем, редкая улыбка тронула его суровые черты. — Там, где я видел долг, он видел душу».
И эту душу Адель дарил маленькому Джеффри. Для вожака Вальдема сын был, в первую очередь, наследником. Уроки выживания, уроки силы, уроки управления — всё было жёстко, требовательно, без скидок на возраст. Джеффри тянулся изо всех сил, боясь разочаровать, боясь этого всевидящего, оценивающего взгляда.
А потом приходил Адель.
Память выдала яркий, как вчерашний день, кадр: семилетний Джеффри, сорвавшийся с тренировочной стенки и разодравший колено в кровь. Боль, стыд, страх перед гневом отца,«настоящий воин не падает!», сдавили горло. И тут появился он. Не Вальдем.
— Ой-ой-ой, — голос Аделя был низким, бархатным, без единой нотки упрёка. — Кажется, наше юное деревце решило проверить прочность земли. Давай-ка посмотрим.
Он не говорил «не плачь». Он присел на корточки, его большие, сильные, но удивительно нежные руки аккуратно обхватили худенькую ногу мальчишки. Из кармана своих походных штанов Адель достал не аптечку, а небольшой глиняный горшочек с пастой из лесных трав — пахло мятой, чем-то древесным и прохладой.
— Это секретная смесь, — сказал Адель, накладывая зелёную кашицу на рану. Боль сразу же отступила, сменившись приятным холодком. — Моя жена, Милисса, её усовершенствовала. Говорит, для будущих волков надо самое лучшее.
Он перевязал колено чистым полотном, а потом не отпустил ногу, а легонько потрепал Джеффри по щеке.
— Падать — не страшно, Джефф. Страшно — не понять, за что зацепился. В следующий раз цепляйся крепче. А сейчас пойдём, я покажу тебе, где филины совята вывели. Твоему отцу как раз отчёт писать, ему не до нас.
И они уходили в сумрак леса, и Адель рассказывал не о тактике, а о том, как папоротники сворачиваются на ночь, или как найти съедобные грибы по запаху. Он был мостом между миром сурового долга Вальдема и миром простого, детского удивления.
Адель только-только женился на Милиссе, женщине с тихим голосом и руками, умеющими лечить любую рану. Джеффри помнил, как они смотрели друг на друга — Адель и Милисса. В его взгляде не было привычной Джеффри дикой, хищной силы отца. Там была преданность. Нежная, как лиана, обвивающая дерево, и при этом прочная, как сталь. Они смеялись тихо, у них были свои, понятные только им шутки, и Адель как-то сказал племяннику, гладя его по кудрявой голове: «Видишь, Джефф, сила — она не только в рыке. Она в том, чтобы знать, ради кого ты рычишь. Я рычу ради неё».
Они мечтали о детях. Адель говорил, что хочет научить их не только драться, но и слушать, как растёт мох. Милисса улыбалась и добавляла, что главное — научить их видеть боль в глазах других и знать, как её унять.
А потом пришла та ночь. Ночь огня и свинца.
Джеффри, в диком угаре борьбы и спасения, видел их лишь обрывками. Видел, как Адель, не думая, бросился туда, где рухнула горящая балка на детский угол. Он вытолкнул оттуда Альберта и Тикаани, а сам... Не успел. Вальдем, увидев падающую вторую балку, рванул брата в сторону, приняв основной удар на себя. Они оказались под завалом вместе. Джеффри, с рычанием отчаяния, разбрасывал горящие брёвна, обжигая руки, пока не добрался до них.
Отец, Вальдем, был уже без сознания, но его могучие руки всё ещё обхватывали Аделя, пытаясь прикрыть. Адель был в сознании. Он увидел Джеффри, и в его глазах, полных боли, не было страха. Была срочность.
— Дети... — прохрипел он. — Всех... выведи. Не смотри на нас. Ты... теперь вожак.
Это были его последние слова. Он умер, прижатый к груди брата, который так и не выпустил его, даже после его смерти. Милисса нашла их так. Она не закричала. Она упала на колени рядом, взяла почерневшую руку Аделя в свои и прижала её к щеке. Она не плакала. Она просто смотрела в его лицо, и казалось, жизнь уходит и из неё. Она стала вдовой, так и не успев стать матерью.
Боль отступала волнами, оставляя после себя липкую, слабую ясность. Не адская, выжигающая боль пожара, а глухая, ноющая — пульсация в сломанной спине, жжение в обожженных руках. Вальдем открыл глаза. Над ним был не пепельный небосклон горящего леса, а темный, закопченный потолок хижины. Пахло не гарью, а густыми, терпкими травами и чем-то сладковатым — гниющей плотью, которая заживает.
Он был жив.
Первой мыслью была не благодарность. Это был сокрушительный, ледяной удар по внутренностям: Адель.
Он попытался двинуться, повернуть голову — белое пламя пронзило позвоночник, заставив его хрипло выдохнуть. Рядом с койкой кто-то зашевелился. В поле его суженного, мутного зрения вошла женщина. Милисса. Её прекрасное лицо было исчерчено сажей и следами высохших слёз, глаза — огромные, пустые колодцы горя. Но руки её, перевязывающие его обугленную руку, были твёрдыми и точными.
— Лежи, — её голос был безжизненным шёпотом, словно и её душу выжгли дотла. — Ты сломал два позвонка. Едва не перебил спинной мозг. Не двигайся, или останешься калекой.
— Адель... — выдавил Вальдем, и это слово вырвалось хриплым, кровавым кашлем. Он уже знал ответ. Знал по пустоте в её глазах, по страшной тишине, что висела в хижине вместо привычного гула жизни.
Милисса замолчала, её пальцы на мгновение замерли на бинте. Она не заплакала. Казалось, слёзы в ней кончились навсегда.
— Ты придавил его, пытаясь оттащить, — сказала она монотонно, как заученный приговор. — Балка ударила тебя по спине, ты упал на него. Вы оба были без сознания. Я... я нашла вас. Вытащила. Его... его не было уже. А ты дышал. Ещё.
Она посмотрела на него. В этом взгляде не было обвинения. Была лишь вселенская усталость и та же самая, знакомая ему теперь пустота.
— Я не могла спасти его. Но я могла спасти тебя. Так что спасла.
Она ушла готовить новые отвары. А Вальдем остался лежать, прикованный к доскам койки, в тело, которое стало ему тюрьмой. Он был жив. Израненный, сломанный, но живой. А Адель... Адель был там, в холодной земле, которую сам же Вальдем когда-то учил его чувствовать босыми ногами.
И тогда начались воспоминания. Не как утешение, а как пытка. Каждая волна боли в спине была ключом, открывавшим дверь в яркий, солнечный мир, которого больше не существовало.
Вкус. Вкус кислой лесной ягоды «глаз филина», которую они таскали тайком с кустов старейшин. Аделю было лет шесть, он весь перемазался фиолетовым соком, а Вальдем, девятилетний «ответственный», пытался его отмыть перед возвращением. «Не скажут, Валь?» — «Не скажут, если будешь молчать как рыба». Адель зажимал рот ладошками, и его глаза, огромные и испуганные, смешились с озорными огоньками. Теперь во рту у Вальдема был только горький привкус трав и собственного бессилия.
Звук. Не плач, а их тайный язык — серия щелчков и постукиваний пальцами по дереву, который они придумали, чтобы общаться на охоте или просто дурачиться, сидя на высоких ветвях и наблюдая за жизнью стаи внизу. Вальдем выстукивал: «Смотри, отец идёт, вид строгий». Адель отвечал веселой дробью: «Спрячемся?» Теперь в ушах Вальдема стоял только скрип двери, когда входила Милисса, и его собственное тяжёлое, одинокое дыхание.
Осязание. Ощущение, как Адель, уже почти подросток, но все ещё худой и жилистый, вцеплялся ему в плечо, когда Вальдем учил его правильно бросаться на добычу. «Расслабься и смотри внимательно, — ворчал Вальдем. — Ты не дерево ломаешь, ты направляешь силу». Адель гримасничал, но слушался. И когда зубы волка наконец вонзались в цель не криво, а прямо, он оборачивался и сиял такой восторженной улыбкой, что Вальдем не мог сдержать свою собственную, редкую ухмылку. Теперь его правая рука, та самая, что поправляла брата, была забинтована в толстый кокон. Он не чувствовал в ней ничего, кроме тупого, отдалённого жжения.
Вид. Последний настоящий вид. Не ночь кошмара. А день, может, за неделю до. Адель и Милисса у ручья. Она что-то собирала в корзину, а он, сидя на корточках, что-то ей говорил. Потом он внезапно поднял голову, увидел Вальдема, наблюдавшего с тропы, и помахал. Широко, по-дурацки, всей рукой. А Милисса обернулась и улыбнулась — не Вальдему, а Аделю, и в этой улыбке была вся вселенная нежности. Вальдем тогда лишь кивнул, сдержанно, по-вожаковски, и прошёл дальше, занятый важными мыслями. Теперь он отдал бы всё, чтобы вернуться в тот момент. Подойти. Сказать... он даже не знал что. Просто постоять рядом. Почувствовать, что этот мир, эта троица — он, его брат и эта женщина, которая стала его семьёй, — вечна.
А теперь вечна только боль. И вина.
Милисса вошла с чашей бульона. Она помогала ему пить, её движения были эффективными, без лишней нежности. Она была вдовой его брата. И она же была тем, кто держал его, Вальдема, в этом мире, против которого он сейчас восставал всей душой. Это создавало между ними невыносимую, молчаливую связь из горя, долга и чего-то невысказанного.
— Джеффри, — хрипло сказал Вальдем однажды, когда боль немного отпустила. — Где он?
— Руководит, — коротко ответила Милисса, не глядя на него. — Хоронит. Договаривается с выжившими соседями. Решает, куда идти стае. Он... он стал тем, кем ты его готовил. Только раньше времени.
Гордости в её голосе не было. Была констатация. И в сердце Вальдема, и без того разорванном на части, упал ещё один тяжёлый камень. Он готовил сына к силе, к ответственности. Но не к этому. Не к такому количеству пепла. Не к потере, которая навсегда оставит шрамы куда глубже, чем на его собственной спине.
Он лежал и смотрел в потолок, и его мир сузился до четырёх стен, запаха лекарств и вечного, нескончаемого кино воспоминаний. Он, могучий Вальдем, вожак, гром леса, был прикован. Его сила оказалась бесполезной. Он не смог защитить брата. Не смог уберечь сына от преждевременного взросления. Его спасла женщина, чьё сердце он разбил вместе со своим.
И каждый вдох, каждый удар его живого сердца был ему упрёком. Потому что сердце Аделя биться перестало. А его — продолжало. В тишине хижины, под аккомпанемент собственных мук, Вальдем снова и снова прокручивал один вопрос, на который не было ответа: почему она вытащила его? Почему не оставила там, с ним? Вместе.
Но она спасла его. И теперь он был обязан жить. С этой пустотой. С этим эхом смеха в тишине. С этим невыносимым, вечным диалогом с призраком брата, который теперь вёл только он один. Он был жив. И это было его проклятием.
Лёжа сейчас в постели, Джеффри чувствовал, как по его лицу, жесткому и давно разучившемуся выражать что-либо, кроме холодной решимости, катится одна-единственная, предательская слеза. Она скатилась с виска и впиталась в подушку. Он не смахнул её.
Адель был той частью его мира, которая не требовала быть сильным. Которая разрешала быть просто мальчиком. Которая лечила ссадины и показывала совят. С его смертью, это разрешение исчезло. Остался только долг. Холодный, как сталь, и тяжелый, как каменная плита.
Он повернулся на бок, лицом к стене, как бы отгораживаясь от призраков. Но они оставались с ним. Нежный, бархатный голос дяди, смешиваясь с грозовым басом отца, звучал где-то в самой глубине: «Ты теперь вожак». Но Адель так и не узнал, что вожаком он пока не стал, Вальдем полон сил и энергии, они выстраивают все заново, в новом месте, но уже без него.
Он сжал кулаки под одеялом. Да. Он будет вожаком. Он построил крепость из пепла. Но иногда, в тишине, ему до боли хотелось снова разодрать колено и услышать: «Ой-ой-ой, кажется, наше юное деревце...» и почувствовать на ране прохладную, пахнущую мятой и заботой пасту. Той, что больше никто и никогда не приготовит.