8 глава
Ночь вцепилась в комнату Карага цепкими, беззвучными лапами. Он лежал на спине, уставившись в потолок, который в темноте потерял границы, превратившись в бездонный чёрный океан. Мысли, отточенные и острые, как когти, царапали изнутри его череп. Не осколки — именно когти. Острые, загнутые, готовые вонзиться во что угодно, лишь бы выпустить наружу эту внутреннюю бурю.
Карие глаза Джеффри. Холодные, пронзительные, как у другого хищника, оценивающего добычу, но без злорадства. Жест двумя пальцами у виска. Странный, загадочный — то ли приветствие собрата, то ли обозначение цели. Пульсация под повязкой на предплечье. Постоянный, болезненный такт, напоминавший о его собственном, жалком способе справиться с болью. И за всем этим — призрак Генри. Его смех, его прикосновения, превратившиеся в удары хлыста, и его последние слова: «Компрометирующий контакт». Клеймо.
Эти образы сплетались в удушающий кокон. Комната сжималась, стены дышали, медленно надвигаясь. Воздух стал густым, сиропообразным. Его лёгкие, обычно такие ёмкие и эффективные, будто забыли, как работать. С каждой неудачной попыткой вдохнуть полной грудью, паника, чёрная и липкая, подползала всё ближе, обволакивая сознание. Он чувствовал, как по спине пробегают мурашки — инстинктивная реакция зверя, запертого в клетке.
Не могу. Не могу оставаться здесь. В этих четырёх стенах, с этими мыслями. Нужно пространство. Воздух.
Он сорвался с кровати. Движения были резкими, грациозными, несмотря на дрожь в коленях. На ощупь в темноте нашёл свой длинный, тёмный худи, натянул его, машинально закатав рукав. Босиком, бесшумно, как и подобало его природе, он скользнул в пустой, освещённый лишь аварийными светильниками коридор. Пол был ледяным, но этот холод был реальным, осязаемым — в отличие от внутреннего пожара.
Дверь на улицу отворилась с тихим вздохом. Ночной воздух ударил в лицо — острый, чистый, пахнущий озоном и влажной землёй. Он сделал глубокий, жадный вдох, надеясь, что темнота и тишина поглотят хаос внутри.
Но его взгляд, скользнув по спящим корпусам, сам собой устремился к той самой линии — тёмной, зубчатой, живой. Лес.
Днём он был пространством свободы, скоростей, немых погонь. Ночью он был другим существом. Древним, бездонным, дышащим своей собственной, нечеловеческой жизнью. Он не просто поглощал свет — он поглощал звук, мысль, само желание подойти ближе. В этой густой черноте между стволами, казалось, притаилось всё самое страшное: его собственное, материализовавшееся одиночество; призрак Генри, улыбающийся из-под сросшихся крон; и что-то ещё — неопределённое, первобытное, наблюдающее.
Страх пришёл не волной, а тихой, ядовитой струйкой. Он начался с того, что шерсть на его затылке ,пока ещё метафорическая, но от того не менее реальная, встала дыбом. С ощущения, что сзади, в двух шагах, кто-то стоит и дышит ему в спину. Он резко обернулся, сердце ёкнув где-то в горле. Позади — пустота. Только слепые окна и его собственное, бледное отражение в одном из стёкол.
Он попытался отвернуться от леса, снова сосредоточиться на дыхании. Но было уже поздно. Лес, казалось, дышал навстречу. Тяжёлое, влажное, захватывающее дыхание, высасывающее из воздуха последние крупицы кислорода.
И тогда оно началось.
Воздух кончился. Его лёгкие, всегда такие надёжные, превратились в два бесполезных, сжатых спазмом мешка. Он открыл рот, хватая пустоту, но в горле встал ком — горячий, твёрдый. Он издал хриплый, беззвучный звук, похожий на предсмертное рычание загнанного зверя.
Звон в ушах нарастал, превращаясь в оглушительный гул, в котором тонули все звуки мира. Его сердце колотилось не в груди, а где-то в шее, бешеным, неритмичным стуком, угрожая разорвать артерии.
Мир поплыл. Контуры деревьев, углы зданий — всё смешалось в чёрно-серое месиво. Ноги подкосились. Он почувствовал, как сползает по холодной, шершавой кирпичной стене, не в силах удержать собственное тело. Стыд и ужас смешались в одно: «Нет. Только не снова. Не здесь. Один. Я умру здесь, как животное на обочине, и утром найдут жалкую, дрожащую тушку пумы, которая даже не смогла зарычать...»
Слёзы, горячие и беспомощные, потекли по его лицу. В этот момент абсолютной тьмы, сквозь гул, пробился обрывок. Голос. Лу.
«Ты не умираешь. Это паническая атака. Дыши со мной.»
Не слова сначала, а интонация. Спокойная. Уверенная. Тёплая. Он не видел её лица, но помнил ритм. Помнил, как её ровное дыхание тогда стало якорем.
Его собственные пальцы, холодные и одеревеневшие, сжались. Он зажмурился, отрезав страшный лес, и попытался подражать. Короткий, со свистом вдох. Пауза. Рывок выдоха, больше похожий на стон. Ещё раз. Вдох. Пауза. Выдох.
Это была пытка. Но в хаосе появилась точка опоры. Механический паттерн. Вдох-пауза-выдох. Как метроном. Как биение сердца, которое он пытался обмануть, заставить подчиниться.
Так прошло бесконечное время. Постепенно, миллиметр за миллиметром, удавка ослабла. В лёгкие ворвалась струя ледяного воздуха. Гул отступил. Он дрожал, весь мокрый, но он дышал. Выжил. Сам.
Открыв глаза, он увидел, что мир вернул очертания. Лес был просто лесом. Стыд накатил новой волной — горький, едкий. И за ним — леденящий ужас: «А в следующий раз?»
Он прижал ладони к лицу, чувствуя, как трясутся пальцы, как ноет рана под повязкой.
И в этот момент, опустив руки и подняв голову, он увидел свет.
В одном из окон на третьем этаже главного корпуса. В библиотеке. Квадрат тёплого жёлтого света резал ночную тьму. И в этом квадрате, чётко вырисовываясь на фоне книжных стеллажей, стояла фигура. Высокая, стройная, неподвижная. Скрестив руки на груди. Джеффри.
Он смотрел вниз. Прямо на него. Расстояние было велико, но в позе читалась не насмешка, не любопытство. Наблюдение. Пристальное, сосредоточенное. Как будто он видел всё: и панический побег, и сползание по стене, и судорожные попытки отдышаться. Как будто наблюдал за клиническим случаем. Или за подопытным зверем.
Караг замер. Стыд вспыхнул с обжигающей силой. Его видели. В самом жалком состоянии. И видел именно ОН.
Инстинкт кричал убежать. Но Караг не смог. Его взгляд был пригвождён к освещённой фигуре. И в этой невозможности отвести глаза была странная капитуляция. Да. Видишь. Вот он я. Сломанный. Не твой грозный соперник. Просто мальчик-пума, который не может справиться с собственным страхом.
И Джеффри... не ушёл. Он продолжал смотреть. В этом немом взгляде было что-то менее унизительное, чем сочувствие. Констатация. Признание факта. Твоё падение — часть данных. Я его вижу. Я его принимаю к сведению.
И тогда свет в окне погас. Фигура растворилась в темноте.
Караг стоял один. Паника отступила, оставив выжженную ясность. И море вопросов. Что он делал в библиотеке в три часа ночи? Почему не пришёл? Почему не воспользовался моментом?
Ответов не было. Только холод от осознания: за мной наблюдают. И ещё более тихое, постыдное чувство: в этом наблюдении была проверка. И он её прошёл. Он выжил. И кто-то это видел.
Его, будто на невидимой нити, потянуло к главному корпусу. Ноги сами понесли его через спящий двор. Дверь была не заперта. Тишина внутри была абсолютной, гулкой. Он поднялся в библиотеку. В большом зале — полумрак. Он подошёл к тому самому окну. Стол перед ним был пуст, если не считать одной-единственной книги, лежащей ровно по центру.
Это был старый, в потёртом кожаном переплёте том. «Большие кошки Северной Америки: между мифом и реальностью». Книга была открыта. На развороте лежала чёрная закладка. Страница рассказывала о пуме. О «призраке гор», одиночном хищнике, мастерe скрытности, чья сила — в прыжке из засады, а слабость — в неумении жить в стае, в уязвимости перед травмой доверия. На полях, рядом с абзацем о «раненой пуме, уходящей в скалы, чтобы зализать раны или умереть в одиночестве», чьей-то аккуратной рукой был нарисован знак. Тот самый: два пересекающихся круга в треугольнике.
Сердце Карага пропустило удар. Это не могло быть совпадением. Книга. Эта страница. Этот знак. Она лежала здесь, для него. Но не как ловушка, а как... послание. Ключ. Начало диалога.
Он оглянулся. Библиотека была пуста. Он судорожно сунул книгу под худи, прижав к телу, и бесшумно покинул зал.
Вернувшись в свою комнату, он уже не просто сидел на полу. Он сидел, прислонившись к двери, с украденной книгой на коленях. Он не открывал её. Он смотрел на переплёт.
Боль в руке пульсировала ровно, навязчиво.
Холод книги через ткань был другим — чужим, но несущим в себе странное тепло внимания.
Память о взгляде Джеффри обрела новый оттенок. Тот взгляд говорил: «Я вижу твоё падение. Я вижу твоё одиночество. И я... оставляю тебе карту. Сможешь ли ты её прочесть?»
Он поднял голову, посмотрел на своё окно. Прямо напротив, в крыле для старшеклассников, на одном уровне, было ещё одно окно. Обычно тёмное. Но сейчас... в нём тлел слабый, красноватый огонёк. Как от экрана. Очертаний фигуры не было видно, только эта одна, немигающая красная точка в темноте.
«Он всё ещё там. Смотрит. Прямо сюда. В моё логово. Или это моя паранойя? Часть игры? Часть этого... диалога?»
Он не мог отвести глаз от красной точки. Она была как прицел. Или как маяк.
И тут его сознание подкинуло не голос Лу, а слова Генри, сказанные когда-то с насмешливой нежностью: «Знаешь, что самое опасное в охоте на кошек, мой дикарёнок? Не их скорость. А их маршруты. Их тропы. Когда ты знаешь, где они пьют, где спят, от чего... вздрагивает их кожа. Тогда они уже твои.»
Дрожь пробежала по спине. Джеффри не охотился грубой силой. Он... картографировал его территорию. Его слабости. Его пути отчаяния. И теперь оставлял метки на этой карте. Книга. Знак. Наблюдающий огонёк.
Караг закрыл глаза, прижимая ладони к векам. Внутри не было больше паники. Был холод. Глубокий, пронизывающий.
«Что ты хочешь, Джеффри? Коллекционируешь душу? Или проверяешь на прочность? Чтобы потом, когда я начну тебе доверять, когда на карте появится точка «здесь его сердце»... вогнать клинок именно туда?»
Он открыл глаза. Красная точка в окне напротив погасла. Теперь там была просто тьма.
«Или... в этом безумии есть свой порядок? Свой кодекс? Ты видел моё дно. И не отпрянул. Ты принял его как факт. Что, если следующий шаг... не удар, а рука? И что страшнее — принять её или отвергнуть?»
Он просидел до рассвета, на полу, с книгой-загадкой на коленях, глядя в темноту своего окна, в котором теперь отражалось лишь его собственное, измождённое лицо. В ушах стоял тихий, настойчивый вопрос, отстукиваемый болью в ране и тайным знаком на странице книги о пумах: чья это карта? Кто охотник, а кто — призрак? А может, оба — и то, и другое, запертые в одном зеркальном лабиринте? Игра перестала быть просто игрой. Она стала личной мифологией. И Караг, сам того не желая, только что получил в руки её первую, зловещую главу, где он был одновременно и героем, и зверем, и тем, за кем безмолвно следят карими глаза из ночи.
Спустя долгие часы раздумий, когда последние отголоски дня уже окончательно растворились в тишине, Караг заснул в полной темноте своей комнаты. Сон навалился на него не как отдых, а как наркоз — тяжёлый, безоговорочный, стирающий границы. Книгу, которую он тщетно пытался читать при свете фонарика, он просто положил на стол возле кровати, её потёртая обложка едва угадывалась в темноте. Глубокий сон окутал его сразу, как только голова коснулась подушки. Сны не снились ему уже давно, его ночи были пусты и беззвучны, словно в барокамере. Но в этот раз они, словно по велению той самой «неведомой силы», чьи следы он только что держал в руках, решили явиться к нему.
А снился ему, конечно же, Джеффри. Но не тот, которого он знал. В этом удивительном, кристально ясном сне они были не просто знакомыми, а по-настоящему хорошими друзьями. Они сидели не в школе, а в огромной, тихой библиотеке, похожей на ту, но наполненной золотистым, тёплым светом. Не было ни насмешек, ни скрытых взглядов. Джеффри что-то объяснял, водя пальцем по страницам всё той же книги о пумах, и его голос был спокойным, почти задушевным, лишённым привычной стальной хватки.
— Смотри, — говорил он в сне, — тут всё написано. Ты не «призрак гор». Ты — их хранитель. Одиночество — не слабость. Это стратегия выживания. Только самые сильные могут позволить себе быть одни.
И Караг в этом сне не чувствовал ни стыда, ни боли в руке. Он чувствовал... лёгкость. Понимание. Признание. Этот сон был настолько спокойным, настолько всепоглощающим и уютным, что Карагу отчаянно хотелось остаться там, в этой иллюзорной, но маняще-совершенной реальности. Он цеплялся за образ, за звук голоса, не желая возвращаться в жестокий, полный соляной боли в ранах мир.
Но, к сожалению, его желаниям не суждено было сбыться. Утром его разбудил не мягкий рассвет, а громкий, оглушающий, настойчивый стук в дверь.
— КАРАГ! Ты живой там?! — это был голос Брендона, пробивавшийся сквозь сон, как таран.
Стук эхом пронёсся по всей комнате, сливаясь с отголосками сновидений. Караг аж подпрыгнул на кровати, сердце его, ещё секунду назад спокойное, забилось учащённо и хаотично — не от страха, а от резкого, грубого выдергивания из рая. Он потянулся к предплечью — повязка на месте, боль приглушённая. Книга на столе. Реальность.
Открыв дверь, он увидел, что за ней стояла вся его компания, излучающая привычную утреннюю энергию, которая сейчас казалась ему чужеродной и слишком громкой.
Холли, с весёлой, но требовательной улыбкой, сразу же начала, даже не поздоровавшись:
— Эй, ты чего, в спячку впал? По часам уже через двадцать минут на зверовидении должны быть! Давай, шевелись! Одевайся быстрее света!
Брендон, заглядывая через её плечо, добавил:
— Выглядишь, будто тебя ночью по потолку гоняли. Всё нормально?
Караг лишь кивнул, стараясь выдавить что-то вроде усмешки. Голос звучал сипло.
— Нормально. Просто... крепко спал.
Он захлопнул дверь, чтобы переодеться. Действительно, из-за вчерашнего вечера он напрочь забыл о расписании. Одежда натягивалась механически: тёмные джинсы, чёрная футболка, поверх — тот самый длинный худи. Он на секунду задержал взгляд на рукаве, под которым скрывалась повязка, и на столе, где лежала книга. Затем резко отвернулся и вышел.
Придя в класс зверовидения, они застали учителя, мистера Харлока, уже раскладывающего какие-то схемы на проекторе. Воздух пах мелом, пылью и лёгкой сонливостью. Харлок, человек с седыми бакенбардами и пронзительным взглядом бывшего полевого исследователя, начал рассказывать о новом, полугодовом проекте: «Симбиоз и конфликт: модели межвидового взаимодействия в контролируемой среде». Он углублялся в детали методик, этапов наблюдения, требований к отчёту — скучные, бюрократические подробности, которые, казалось, зажигали огонь в его глазах, но ни в чьих больше.
Караг в очередной раз его не слушал. Его мысли, как плотный, непроглядный туман, окутали снова. Он смотрел в окно, где солнечный свет играл на листьях, и видел отражение библиотечного окна. Чувствовал под тканью зуд заживающей кожи. Вспоминал сон. Этот проклятый, прекрасный сон.
Но когда Харлок начал объявлять пары, голос учителя прорвал туман, как луч прожектора.
— ...работа строго в парах. Пары составлены мной на основе ваших текущих успехов и, хм, комплементарности звериных форм для наблюдения. Список.
Он начал зачитывать. Караг ловил фамилии краем уха, пока не услышал своё имя.
— ...Брендон и Лу. Холли и Эмили. — Харлок поправил очки. — Караг Златоглаз...
Наступила секундная пауза. Караг невольно подался вперёд.
— ...работает с Джеффри Бейкером.
Слова повисли в воздухе, а затем обрушились на Карага тишиной, взрывной по своей плотности. Его глаза мгновенно расширились. Зрачки, суженные от взгляда в окно, резко превратились в чёрные, испуганные точки. В ушах зазвенело. Это не может быть правдой. Случайность. Глупая, чудовищная случайность.
И тут же, почти синхронно, с другой стороны класса раздался голос. Чёткий, холодный, полный неприкрытого раздражения.
— Мистер Харлок.
Все повернулись. Джеффри сидел прямо, откинувшись на спинку стула, но его поза была напряжённой.
— Есть вопрос? — учитель посмотрел на него поверх очков.
— Я должен с ним работать? — Джеффри даже не кивнул в сторону Карага, но «с ним» прозвучало как «с этим предметом мебели сомнительной полезности». — Уверен, это не самый продуктивный вариант. У нас... кардинально разные подходы. И, откровенно говоря, разный уровень подготовки.
В классе замерли. Холли зашипела что-то Брендону. Караг почувствовал, как по спине пробежала знакомая волна жара — на этот раз от ярости и унижения. Сон мгновенно испарился, оставив лишь горький осадок. Он поднялся с места, и его низкий голос прорвал тишину, хриплый от невыспанности и нахлынувших эмоций:
— Я тоже против. Мы... не сработаемся.
Он посмотрел прямо на Харлока, избегая смотреть в сторону Джеффри.
— Дайте кого-нибудь ещё. Пожалуйста.
Мистер Харлок сложил руки на груди. Его взгляд, острый, как у старого ястреба, перебегал с одного протестующего на другого.
— «Разные подходы»? — он повторил слова Джеффри с лёгкой усмешкой. — Прекрасно. Это и есть суть проекта — изучать взаимодействие разных подходов. «Разный уровень»? — Теперь он посмотрел на Карага. — Златоглаз, ваша практическая интуиция в звериной форме дополняет аналитический ум Бейкера. Это идеально. А что касается «не сработаетесь»... — Он сделал паузу для драматизма. — Это не факультатив по симпатиям. Это учебный проект. Вы оба — достаточно взрослые и, я надеюсь, достаточно умные, чтобы на несколько недель отложить в сторону личные... предпочтения. Пары не меняются. Вопросы закрыты. Первые предложения по теме проекта — к пятнице.
Он хлопнул ладонью по столу, закрывая тему. В классе поднялся гул обсуждений. Караг медленно опустился на стул, чувствуя, как всё внутри сжалось в тугой, болезненный узел. Он украдкой посмотрел на Джеффри. Тот уже отвернулся, разговаривая с Тикаани, но уголок его губ был поджат в тонкую, недовольную линию. И в этой доле секунды, прежде чем тот полностью отвёл взгляд, Караг поймал его глаза. И в них не было ни злорадства, ни насмешки. Было холодное, деловое раздражение. Как у человека, чей безупречный план только что нарушил внешний, непредвиденный фактор.
Это было почти хуже. Если бы Джеффри торжествовал, это было бы понятно. Это было бы продолжением войны. Но это... это было как если бы их насильно сковали одной цепью. И Джеффри, судя по всему, нравилось это не больше, чем ему.
Звонок с урока прозвучал как избавление. Караг собрал вещи, стараясь ни на кого не смотреть. Когда он выходил из класса, его догнал ровный, лишённый интонации голос:
— Златоглаз.
Караг обернулся. Джеффри стоял в полуметре, его лицо было невозмутимым, но в глазах — тот самый ледяной, оценивающий блеск.
— Поскольку мы, судя по всему, обречены на это сотрудничество, — он произнёс слово «сотрудничество» так, будто это было название редкой болезни, — предлагаю встретиться завтра после уроков. В библиотеке. Чем раньше начнём эту пародию, тем раньше с ней покончим. Вас это устраивает?
В его тоне не было ничего, кроме холодной практичности. Ни намёка на ночной взгляд из окна, на книгу, на знаки. Только раздражённая необходимость.
Караг сглотнул и кивнул, не в силах вымолвить слова.
— Хорошо, — коротко бросил Джеффри.
Молчаливый обмен после урока длился не больше десяти секунд, но для Карага он растянулся в бесконечность, где каждый микрожест был громче крика.
Джеффри, произнеся слово «сотрудничество», сделал паузу. Его правая рука, до этого висевшая вдоль тела, слегка приподнялась — ладонью вперёд, пальцы прямые, не сжатые в кулак. Жест был похож на то, как останавливают дикое животное: «Стой. Я безоружен». Но в его исполнении это выглядело неестественно, как заученное движение андроида, изучающего человеческие ритуалы. Не успокоение, а демонстрация отсутствия угрозы там, где её и не ждали. Это было не «я не причиню тебе вреда», а «видишь, я даже не считаю нужным прятать оружие, потому что ты и так в клетке».
И затем — взгляд. Не в глаза. Сначала он опустился на левый рукав Карага, на то самое место, где под плотной тканью худи скрывалась неопрятная повязка. Взгляд задержался на долю секунды, ровно столько, чтобы Караг почувствовал, как под ним буквально загорается кожа, будто рентгеновский луч проникает сквозь ткань и обнажает свежий, стыдный шрам. Потом взгляд скользнул вверх и снова вонзился в его глаза. В карих глазах Джеффри не было ни жалости, ни отвращения. Было холодное констатирование факта. Я знаю, что там. Я это видел. Я это запомнил. И это теперь — часть данных, переменная в уравнении нашего вынужденного «сотрудничества».
Караг не дрогнул, но внутри у него всё сжалось в ледяной ком. Он кивнул на предложение о встрече, не в силах выговорить ни слова, чувствуя, как предательский жар поднимается к щекам. Джеффри развернулся и растворился в толпе, а Караг остался стоять, будто пригвождённый к месту этим двойным ударом — жестом-марионетки и взглядом-рентгеном.
Только когда Холли осторожно взяла его за локоть, он очнулся.
— Пойдём, — тихо сказала она, и в её голосе не было обычной резвости. — Ты как?
— Никак, — хрипло ответил Караг, позволяя увести себя.
Но его мысли уже мчались вперёд, оставляя далеко позади обеспокоенные лица друзей.
Обед прошёл в тумане. Караг механически пережёвывал пищу, не чувствуя вкуса, в то время как в его голове, словно на зацикленной плёнке, прокручивались одни и те же вопросы, становясь всё более навязчивыми и зловещими.
Вопрос первый: Случайность?
Так ли случайна эта пара? Харлок — педантичный, старомодный, но не глупый. Он говорил о «комплементарности». Но что, если комплементарность была не в их звериных формах, а в их динамике? В том самом «танце» агрессии и сдержанности, который они оттанцевали в столовой, а потом в лесу. Что, если старый ястреб Харлок, со своим исследовательским взглядом, заметил это и решил поставить живой эксперимент? «Посмотрим, как хищник-одиночка и расчетливый стайник будут вместе работать». Мысль о том, что он стал объектом профессионального интереса, была почти так же неприятна, как мысль о манипуляции.
Но была и другая версия. Влияние. Джеффри не был всесилен, но его семья, его статус... Неужели он мог так легко подделать списки? Или просто намекнуть Харлоку? «Мне бы было полезно поработать с Карагом. Преодолеть... разногласия». Под маской благородного желания «наладить мост». Неопределённость грызла его изнутри. Была ли это слепая судьба, любопытство учителя или расчётливый ход Джеффри? Каждая версия казалась одновременно правдоподобной и невыносимой.
Вопрос второй: Театр протеста.
Почему Джеффри так открыто протестовал? Мастер масок, король холодной интриги — и вдруг такое демонстративное, почти детское «я не хочу с ним в паре»? Это не сходилось.
Вариант А: Отвести подозрения. Чтобы все, включая Харлока, подумали: «О, да они действительно ненавидят друг друга. Значит, никакого тайного сговора тут быть не может». Играть на полное отрицание самой возможности их контакта.
Вариант Б: Усилить унижение. Публично, при всех, заявить, что работа с Карагом — это нисхождение, досадная обязанность. Поставить его на место ещё до начала проекта. Укрепить иерархию.
Вариант В, самый коварный: Спровоцировать его. Заставить самого Карага взбунтоваться, создать шум, чтобы их конфликт стал публичным и легитимным фактом. Чтобы потом, когда между ними начнёт возникать что-то ещё,а Караг с ужасом чувствовал, что это «что-то» уже начало прорастать, как ядовитый гриб после дождя, это можно было бы списать на принудительное сотрудничество. «О, да они просто вынуждены терпеть друг друга ради оценки». Идеальное прикрытие.
Вопрос третий, и самый мучительный: Что ждёт в библиотеке?
Мысль о завтрашней встрече вызывала в нём прилив первобытной тревоги. В той самой библиотеке. У того самого окна. Где он стоял на коленях, задыхаясь. Где Джеффри наблюдал за ним, как за насекомым под стеклом. Где позже он нашёл книгу — тот самый молчаливый вызов.
«Что он оставит на этот раз? — думал Караг, сжимая вилки так, что костяшки побелели. — Ещё одну книгу? Новый знак, вырезанный на столе? Или... просто будет сидеть с безупречно скучающим видом и говорить о методиках наблюдения?»
Именно эта мысль пугала больше всего. А что, если это ВСЁ – игра моего воображения? Что если Джеффри просто циничный задира, который случайно оказался в библиотеке той ночью, книга была чьей-то забытой шуткой, а взгляд на повязку — просто его взгляд блуждал? Что если он, Караг, с его израненной психикой, выстраивает грандиозный заговор из простых совпадений? Что если он не жертва изощрённой игры, а просто сходит с ума, и Джеффри даже не подозревает, какую паутину паранойи сплёл вокруг него его собственный мозг?
Эта возможность была самой страшной. Она лишала его даже жалкого статуса «противника». Она делала его дураком, который воюет с ветряными мельницами, пока настоящий мир равнодушно проходит мимо.
Весь оставшийся день Караг провёл в этом порочном круге. Он не слышал, что говорили на уроках. Он ловил на себе взгляды — то ли любопытные, то ли сочувствующие, то ли оценивающие. Каждый звук за спиной заставлял его вздрагивать. Под повязкой рана пульсировала ровным, навязчивым ритмом, словно второе, стыдное сердце, отбивавшее такт его тревоги.
Когда он вечером вернулся в свою комнату, его взгляд сразу упал на книгу о пумах, лежавшую на столе. Он подошёл, не включая свет, и провёл пальцами по прохладной, потёртой коже переплёта. Он не открывал её. Он боялся, что найдёт там новые пометки, которых раньше не видел. И боялся ещё больше не найти ничего.
Он подошёл к окну. Окно напротив было тёмным. Никакого красного огонька. Только стекло, отражающее его собственное, измождённое лицо и тёмную пустоту комнаты за его спиной.
Завтра. Библиотека. Встреча.
Будет ли это следующая глава в их странной, безмолвной войне? Или это будет скучная, деловая встреча, которая окончательно докажет ему, что он потерял связь с реальностью, выдумав всю эту сложную, изящную жестокость?
Караг лёг в кровать, но не сомкнул глаз. Он смотрел в потолок, чувствуя, как стены комнаты — и стены его собственного разума — медленно, неумолимо сдвигаются, готовясь зажать его в тиски нового дня, где ему предстояло лицом к лицу встретиться не только с Джеффри, но и с самым страшным из своих вопросов: кто он в этой истории — жертва хищника, или дурак, преследуемый призраками собственного создания? Ответ, он знал, ждал его завтра. У того самого окна.