32 глава
— Не переживай, Брэм. Птичка знает, что делает. Уж ей-то я доверяю, — сказал Николай, медленно подходя к Куроки. Он крепко обнял её за плечи, делая это с такой теплотой и заботой, что она почувствовала, как даже в этой непростой обстановке появляется хоть капля света. В его голосе не было ни капли сомнения — лишь уверенность, которая придавала сил.
Брэм, стоя в дальнем углу помещения, молча наблюдал за ними. В его взгляде были заметные изменения. Неподвижный, словно статуя, он казался достаточно спокойным, но изнутри его раздирали противоречивые чувства. Красные глаза были слегка прищурены, создавая эффект угрюмого изучения, будто он рассматривал свои шахматные фигуры, анализируя каждое движение на доске. На губах красовалась еле заметная ухмылка. Эта ухмылка, как будто попытка скрыть настоящие эмоции, казалась совершенно неуместной в данной ситуации.
Все эти изменения никак не соответствовали настоящему Брэму — тому, кто всегда оставался строгим и бескомпромиссным, есть ли на это причины. В его мире не было места неуместной развязности или лёгким настроениям. Он был тем, кто задумывался на шаг вперёд, где каждая деталь имела значение.
Когда Николай и Куроки обменивались взглядами, Брэм остался в тени, словно наблюдатель в театре, погружённый в своих мыслях. Рядом с ними всё выглядело так просто и понятно: доверие, понимание, поддержка. Но в голове Брэма назревала буря, о которой никто не догадывался. Сопротивляясь порыву вмешаться или хотя бы высказать своё мнение, он продолжал анализировать ситуацию, словно персонаж, ожидающий своего часа на раскладке.
"Что за игра разыгрывается между ними?" — пронеслось в его мыслях. "Птичка, как ты называешь её, может и знает, что делает, но я не уверен, что это правильный путь." Мысли о том, что он сам бы предпочёл более сложный план или стратегию, продолжали кружить в его голове. В этот момент желание сохранить контроль над ситуацией получило новую пищу, когда он заметил, как Куроки слегка улыбнулась в ответ на слова Николая.
Эта искренность между ними, их доверие и близость, казались для Брэма чем-то далеким и чуждым. Он отвёл взгляд, потерявшись в своих размышлениях, ощутив, как реальность меняет привычный ему порядок вещей. На его губах продолжала играть ухмылка, но теперь это было не просто выражение презрения, а скорее намёк на недовольство ситуацией, которая, казалось, могла выйти из-под контроля в любой момент.
В этот миг Брэм понимал: если ему нужно будет действовать, он будет готов. Только вот какую роль ему выдать в этом непредсказуемом спектакле, где всё больше становилось неясным, а доверие одной стороны поколебало его решимость?
***
Тем временем у Сигмы.
Сознание Сигмы окутало странное ощущение — он словно провалился сквозь время. Оказавшись в неизвестном месте, он увидел перед собой нечто, напоминающее средневековый замок. Высокие каменные стены, узкие бойницы, готический стиль архитектуры — всё указывало на далекое прошлое.
"Что это… за воспоминание? Как давно это было? Что это вообще за эпоха?" — мысли Сигмы метались, пытаясь осмыслить происходящее. Он ощущал себя наблюдателем, запертым внутри чьего-то прошлого, но чьего именно — оставалось загадкой.
Внезапно послышались тяжелые шаги, эхом отдающиеся в каменных коридорах. Из тени появился мужчина в полных доспехах, выглядящий как рыцарь или воин.
— Какой презренный трус! — прогремел мужчина, подходя к фигуре, прикованной к цепям. Сигма увидел, как этот человек изо всех сил пытается разорвать цепи, но безуспешно. Его лицо было скрыто капюшоном. — Зависа ночи — мои владения! И ты посмел творить бесчинства под ее покровом?!
— Он назвался странствующим менестрелем, милорд, — ответил один из рыцарей, стоявших рядом с пленником. — Пытался разорвать цепь, запирающую городские ворота. Тогда-то часовой его и поймал. Что прикажите делать с ним, господин Брэм?
Сигма замер от удивления. Имя, произнесённое рыцарем, пронзило его сознание.
"Брэм?! Цел и невредимым с головы до пят? Как далеко в прошлое меня занесло?!" — мысль пронзила его словно молния. Всё происходящее не укладывалось в голове. Это был не просто фрагмент воспоминания, это был виток времени, переместивший его в далёкую эпоху, где Брэм существовал в совсем ином облике. Внезапно всё стало гораздо сложнее, чем он мог себе представить.
— Ночной менестрель… Назови имя своего господина. Король Матьяш?.. Или может, это султан? — Брэм, приближаясь к пленнику, голос его звучал низко и властно, словно рычание хищника. Свет от факелов, плясал на его лице, подчеркивая жесткость черт и глубину тревожных красных глаз. Его фигура, обернутая в тяжелый плащ, напоминала тень, надвигающуюся на жертву.
Пленник молчал, лишь едва заметно покачиваясь под тяжестью цепей. Затем, после долгой паузы, раздался голос, знакомый Сигме до мурашек.
— …Я сам себе господин.
У Сигмы внутри все похолодело. "Этот голос… Не может быть…" — мысль пронзила его с силой удара. Неужели…
Брэм, наклонившись, потянулся к капюшону, что скрывал лицо пленника. Его пальцы, сжатые в кулак, выглядели готовыми к решительному действию.
Когда капюшон упал, Сигма, или, вернее, сознание Сигмы, переместившееся во времени, испытало настоящий шок. Перед ним стоял Федор Достоевский. Тот же самый Федор, знакомый по настоящему времени, только на его лице зиял свежий, глубокий шрам, рассекающий кожу над бровью.
"Достоевский?! Но… всё тот же?…" — недоумение сжимало Сигму. Как такое возможно?
Федор, сохраняя удивительное спокойствие, произнес:
— Господин Брэм… Вы никогда не видели меня лично… Потому я решил встретиться лично с вами.
— О?.. Смеешь утверждать, что дал поймать себя нарочно? — в голосе Брэма прозвучал интерес, смешанный с нескрываемым цинизмом.
— Все так. Ваш взгляд… ваша аура… Вы не кто иной, как дьявол. От одного только вида уже бегут мурашки по коже. Позвольте доложить, о великий дьявол… С запада движется громадное полчище воинов волчьих… Дабы обратить в пепел ваши пшеничные поля, — Федор говорил ровно, чётко, словно отчитывал перед судом.
Взгляд Брэма потемнел. За его спиной охранники зашептались, обмениваясь тревожными взглядами.
— Что если он, настоящий римский шпион?
— Решили пойти на восток?
— Те самые крестоносцы?
— Тихо, — Брэм рукой приказал замолчать, не оборачиваясь. Затем он снова повернулся к Достоевскому. — Ты… ты назвал меня дьяволом. Что ж, твоя правда. Однако Библия гласит, что бог создал все сущее. А значит, и демоны — это его творение. Будь то дьявол или человек. Все они — дети божьи. И в жестокости своей друг другу не уступают.
Брэм развернулся и покинул темницу. Его слова висели в воздухе, словно проклятие. Остановившись у двери, он бросил страже последнюю фразу:
— …Насадите его на копьё, когда запоют петухи…
***
Тем временем у Дазая и Чуи.
Тем временем, в одной из мрачных, сырых камер тюрьмы, Дазай Осаму валялся на полу, беспорядочно кувыркаясь из стороны в сторону. Его лицо выражало крайнюю степень беспокойства, смешанного с какой-то странной, почти детской растерянностью. Чуя Накахара, с нескрываемым раздражением наблюдавший за этой сценой, скрестил руки на груди. Они с Дазаем, несмотря на всё, всё-таки вернулись, чтобы убедиться в безопасности Сигмы.
— Харе валяться на полу, Дазай! Когда ты уже перестанешь страдать фигнёй всякий раз, когда волнуешься? Смотреть тошно, — процедил сквозь зубы Чуя, его голос был полон сдержанного, но явного недовольства. — Что на этот раз там у тебя? Хотя мы ещё не знаем, почему Сигма ещё не очнулся, но… — он замялся, не зная, как сформулировать свои мысли.
Однако, он не успел закончить фразу. Дазай, внезапно прекратив свое беспокойное движение, продолжая лежать на полу, глаза его блеснули необычным блеском.
— Я знаю, почему Сигма не просыпается, — заявил он, голова его была приподнята с той самой характерной для него смесью демонстративной беззаботности и скрытого беспокойства.
Чуя, остановившись на полуслове, с нескрываемым удивлением уставился на Дазая.
— Что…? — переспросил он, брови его сдвинулись вместе, выражая недоумение. Его обычная резкость и насмешливость на мгновение исчезли, уступив место неподдельного интереса.
— Дело в перенапряжении, — Дазай больше рассуждал вслух, чем говорил, его голос был тихий, задумчивый, словно он сам пытался разобраться в своих мыслях. — Когда мозг не справляется с избыточным потоком информации… он, как следствие, отключается, чтобы её упорядочить. Слышал, с Ацуши было такое. Возможно ли, что Достоевский неспроста дал Сигме прочесть свои воспоминания? Но вот зачем…?
Он замолчал, погрузившись в размышления. Лицо его напряглось, брови сдвинулись, и вдруг, будто озарение ударило его, глаза расширились от ужаса. Дазай резко встал, принимая сидячее положение на полу. Его дыхание стало прерывистым.
— Если только он не хотел скрыть свою истинную способность! — выдохнул он, голос его дрогнул. — И то, что он выкинул во время каннибализма, когда дотронулся до спецназовца — не более чем показуха! Он мог заранее припасти кровавые пули в патроне у себя. И использовал, как подвернулся момент, разорвав бедолагу изнутри. Следовательно… из-за этого мы опасались, что способность Достоевского активируется через касание. Тогда я выбрал стратегию дальнего боя… и решил уничтожить вертолёт — чтобы убить его, не касаясь напрямую. Тогда… что является спусковым крючком активации его способности? Может, Никки зна… — Дазай оборвал себя на полуслове, его лицо стало бледным, глаза горели. Его осенило.
Вскочив на ноги, он бросился к выходу, не обращая внимания на ничего не понимающего Чую.
— Эй! Алло! Куда это ты насытился, придурок?! — прокричал вслед Чуя, его голос был полон раздражения и недоумения. Он пытался понять, что вдруг так резко переменило Дазая, почему он так спешит, что заставило его так резко сорваться.
— Нужно немедленно проверить труп Достоевского! — крикнул в ответ Дазай, уже почти выбегая из камеры. В его голосе звучала паника, смешанная с внезапной ясностью понимания. Что-то очень важное, что-то, что касалось самой сути способности Достоевского и безопасности Сигмы, внезапно стало для него очевидным.
***
Тем временем у Никки.
Тем временем, в тихой комнате, залитой мягким светом закатного солнца, Никки сидела на подоконнике, задумчиво глядя в окно.
"Федор погиб. Один из людей, который мог дать мне совет в трудную минуту… Фукучи тоже умер… Он был из тех, кто пытался защитить меня, ради моего отца. Тогда зачем он сказал мне, что всего лишь использовал меня? И проткнул мечом? Может, для того, чтобы я…" — её мысли запутались, словно клубок ниток. Она пыталась найти логику в поступках людей, которые, казалось, играли с ней в опасную игру, использовали и манипулировали.
Её раздумья прервали чьи-то шаги. Никки, вздрогнув, повернула голову к источнику звука. В дверях стояли Ищейки, их лица были серьёзными и сосредоточенными.
— Мы готовы, — сказала Теруко, её голос был твёрдым и спокойным, не отражая того напряжения, которое, несомненно, царило внутри неё. Они ждали, готовые к выполнению следующего задания, к следующему шагу на опасном пути.
Никки медленно встала с подоконника, стряхивая с себя остатки меланхолии. Солнечный свет, падающий на неё, осветил её решительное лицо. Время размышлений закончилось.
— Хорошо, тогда идём, — ответила Никки, её голос звучал твёрдо и уверенно, словно она приняла окончательное решение. Она собралась с силами, отбросив все сомнения и страхи. Впереди их ждала новая миссия, новая борьба, и она была готова к ней.
______________
Потихоньку возвращаемся в прежний работы. Только главы будут чуть больше, чем раньше (по возможности)