19 глава
— Я ведь права, не правда ли, Николай? — спросила девушка, её голос звучал в пустоте, обращаясь к невидимому собеседнику. Вопрос висел в воздухе, словно немой упрёк или тихое утверждение, не требующее ответа.
— Ихих, как никогда права, Птичка, — неожиданно раздался весёлый голос Гоголя, и сильные руки обняли девушку за плечи. Его появление было внезапным, словно он материализовался из ниоткуда. — Неужели, ты соскучилась по мне? — спросил он, его голос был полон игривой нежности, но в глазах мелькнуло что-то более сложное, что-то, что девушка интуитивно понимала, но не могла точно определить.
***
Тем временем, у настоящей Никки.
Девушка, полулежа, полусидя, наблюдала за Фукучи и Фукуздавой. Её взгляд был пристальным, анализирующим каждое их движение, каждое слово. Но Куроки, собравшись с силами, всё же решилась встать на ноги. Её тело слегка покачивалось, выдавая слабость, но в глазах горел стальной блеск решимости.
— Уже уходишь, Никки? — обратил внимание Фукучи на девушку, его голос был спокоен, словно он уже предвидел её действия.
— Очень интересно за вами наблюдать, но пожалуй, я покину вас. Не хочу сдохнуть от потери крови, — ответила девушка, её губы растянулись в лёгкой, почти насмешливой усмешке. Она прекрасно понимала всю смертельную опасность ситуации, но не собиралась просто сдаваться. Быстрым, точным движением она достала пистолет, целясь в Фукучи. Выстрел прозвучал резко, прерывая напряжённую тишину. Пуля попала ему в плечо, вызвав лишь едва заметную гримасу боли на лице Фукучи.
— Буду ждать своей смерти, господин Фукучи, — произнесла девушка, её голос был спокоен, но в нём сквозила холодная уверенность в том, что их противостояние на этом не закончилось. Она медленно, но решительно направилась к выходу, оставляя за собой след напряжённого молчания и раненого, но всё ещё опасного Фукучи.
Никки решила дойти до здания и там, в укромном месте, перевязать рану. Шаг за шагом, преодолевая слабость, она добралась до цели. Найдя подходящую комнату, она направилась к ней.
Куроки открыла дверь, её взгляд скользнул по фигурам Ацуши и Теруку, сидевших внутри. Однако, не обращая на них особого внимания, она просто прошла мимо, игнорируя их присутствие, и направилась в самый дальний угол комнаты, где упала на пол, прислонившись к стене. Её движения были медленными, осторожными, стараясь не причинить себе лишней боли.
— Никки-сан? Вы же… — начал Ацуши, его голос был полон удивления и нескрываемого беспокойства. Он видел её ранение, видел её состояние, и, естественно, был готов оказать помощь. Но его слова прервала Куроки.
— Умерла? — её голос был холоден, лишён всякого выражения. — Долго рассказывать, но если кратко — это был мой двойник. А сейчас не мешай, — отрезала она, явно не желая тратить время на объяснения. Её взгляд был сосредоточен на своей ране, на том, чтобы остановить кровотечение и перевязать её. В её голосе слышалась усталость, боль и решимость пережить всё это.
Она сняла рубашку, ткань которой уже успела пропитаться кровью, и, грубо разорвав её на полосы, стала перевязывать рану на животе. Движения её были уверенными, точными, несмотря на боль. Через несколько минут перевязка была закончена, и она перевела взгляд на Ацуши и Теруку, которые обменивались тихими фразами. Куроки молча слушала их разговор, наблюдая за ними спокойным, почти бесстрастным взглядом.
— Эй, Теруко, может, отпустишь мальчика? Ты же всё равно не сделаешь того, что задумала. Я ведь права? — вдруг вмешалась Куроки, её голос был спокоен, но в нём слышалась стальная уверенность. Её лицо оставалось непроницаемым, лишённым эмоций, словно каменная маска, скрывающая всё, что творилось внутри.
— Ладно… Иди, — обратилась Теруко к Ацуши, её тон был неожиданно покладистым, словно она сдалась. Ацуши уже хотел было уйти, но его остановил голос Куроки.
— Ацуши, найди Рампо и отдай ему письмо, — её голос был твёрд, приказывающим, оставляя не место для возражений.
— Хорошо. Я вас понял, — ответил Ацуши, его взгляд метался между Куроки и Терукой. Он хотел что-то спросить, но, видимо, понял, что сейчас не лучшее время для вопросов.
— Со мной всё нормально будет. Если хочешь узнать подробности, то спроси у Рампо. А теперь иди, — девушка обратилась к вампирам, которые, словно молчаливые стражи, перегородили парню путь к выходу. — Отпустите его. — Её голос был твёрд, но в нём уже проглядывала усталость, смешанная с безразличием.
— Ты слишком добрая и наивная, — сказала Теруко, её голос звучал как констатация факта, без осуждения, но и без сочувствия. В нём слышалось скорее понимание, чем упрек.
— Знаю, это меня и погубит когда-нибудь, — Куроки ответила с лёгкой, почти беззаботной усмешкой. Её слова звучали как шутка, но в них чувствовалась скрытая грусть, признание собственной уязвимости. Пауза, затем тише, почти шёпотом, добавила: — А может, уже убивает понемногу.
Последняя фраза прозвучала как признание, как тихая и горькая правда, которую она скрывала за маской безразличия.
***
Тем временем в тюрьме для одарённых, у Достоевского.
Фёдор, увидев девушку, не проявил удивления. Он предполагал, что она может прийти, и это ощущение приготовленности сыграло свою роль в его спокойствии.
Но неожиданно он услышал шаги и, повернувшись, увидел Сигму, который направил на него пистолет. Мужественное выражение лица Фёдора не изменилось, однако в воздухе вокруг витала напряжённость.
— Дазай заплатил большую цену за это, — произнёс Сигма, его голос был полон откровенной злобы и недоумения. — Что ты вообще такое? Способность неизвестна. Происхождение неизвестно. Ты как черная дыра, — он продолжал, его глаза сверкали в ожидании ответа: — Что ты, черт возьми, такое?
Фёдор молчал, но на его лице появилась загадочная улыбка, словно он знал что-то, что Сигма не мог понять. Сигма, заметив это, вытащил из кармана записку с кривым, небрежным почерком. На ней были написаны слова: "Помоги мне". Он показал её Достоевскому, как доказательство своей догадки.
— Эту записку, которую я нашёл, написал ты? — спросил он, проникая взглядом в душу Фёдора. В этот момент с лица Достоевского мгновенно пропала улыбка, и глаза наполнились серьёзностью. Осознание того, что его тайна раскрыта, оставило ощущение неизбежности, как будто последний акт спектакля вот-вот должен был начаться.
— «Помогите…?» — прочитал Фёдор, его голос звучал тихо, как эхо, словно он не до конца осознавал смысл прочитанного. Внезапно, резко, раздался душераздирающий крик: — Гхаааааа! — Достоевский схватился за голову, его тело содрогалось от невидимой боли. Сигма, немного испугавшись такого неожиданного всплеска эмоций, настороженно наблюдал за ним. Фёдор же, словно застряв в каком-то бесконечном цикле, стал повторять одну и ту же фразу: «Помогите мне», «Помогите мне», — его голос звучал всё слабее, словно он терял силы.
— Не дёргайся! Что ты делаешь? — Сигма попытался вмешаться, его голос был полон беспокойства и тревоги. Он не понимал, что происходит, но чувствовал, что ситуация вышла из-под контроля.
— Я… ха… — Фёдор пытался что-то сказать, но слова застревали у него в горле, прерываясь на беспорядочные вдохи и выдохи.
«Что… что, чёрт возьми, с ним происходит?» — тревожная мысль пронеслась в голове у Сигмы. Он не мог понять причину такого странного поведения Фёдора, но интуитивно чувствовал, что это не просто притворство. Перед ним был человек, охваченный каким-то невыразимым ужасом, чудовищной, невидимой болезнью.
***
Тем временем, у Никки и Николая.
— Неужели соскучилась по мне, Птичка? — с лёгкой улыбкой спросил парень, обнимая девушку за плечи. Гоголь осмотрел Куроки с ног до головы, недоумение отразилось на его лице. Похоже, он заметил что-то странное. — Двойник?
— Да. Сейчас настоящая я нахожусь немного в тяжёлой ситуации, — ответила девушка, её голос звучал серьёзно, и в глазах сквозила тревога.
Никки ещё несколько минут пыталась убедить Николая в том, что с ней всё в порядке, что ей не нужна помощь, и что она справится сама. С каждой секундой её слова становились всё более убедительными, и, наконец, Гоголь, колеблясь, всё же поверил ей. Он вздохнул с облегчением и, кивнув, покинул девушку, оставив её наедине с её мыслями.
Как только Николай ушёл, Куроки быстро направилась в комнату, где находились Сигма и Фёдор.