19. Недопонимания и Овощи. Часть 3
Пруд находился на самом краю земель поселения, надежно спрятанный от посторонних глаз густыми зарослями плакучих ив и высокой, острой осоки. Здесь всегда было на несколько градусов прохладнее, чем на открытом пространстве огорода; воздух, тяжелый и влажный, пах тиной, прелой листвой и горьковатой мокрой корой.
Фрида привела Итана к едва заметной узкой тропинке. Она остановилась, указав пальцем в сторону старых, наполовину прогнивших мостков, которые сиротливо торчали над зеркальной гладью воды. Быстро чиркнув в своем блокноте: «Будь с ним помягче», она протянула листок Итану и, не дожидаясь ответа, бесшумно скрылась в прибрежных зарослях.
Альфред сидел на самом краю мостков, низко сгорбившись. Он напоминал натянутую до предела струну, готовую лопнуть от малейшего прикосновения. В руках он сжимал самодельную удочку, не сводя взгляда с поплавка, который замер в неподвижной, темной воде.
Итан подошел осторожно, стараясь, чтобы старые доски под ногами не слишком сильно скрипели. Он сел рядом, свесив ноги к воде. Альфред даже не повернул головы, но Итан заметил, как его уши стремительно наливаются пунцовым цветом, выдавая его внутреннее состояние с головой.
— Рыба сегодня бастует? — негромко спросил Итан, стараясь, чтобы его голос звучал обыденно, несмотря на колотящееся в горле сердце.
— Угу, — глухо буркнул Альфред, еще сильнее втягивая голову в плечи. — Никакого движения. Глухо, как в танке.
Итан понаблюдал за поплавком еще пару минут. Тот стоял идеально ровно, не шелохнувшись ни на миллиметр. Что-то в этой «рыбалке» казалось неправильным, искусственным. Поддавшись импульсу, Итан протянул руку и аккуратно потянул за леску, вытаскивая снасть из воды.
Когда крючок показался над поверхностью, блеснув холодным металлом, Итан замер.
— Ты ловишь на голый крючок? — он поднял бровь, переводя недоуменный взгляд на друга. — Неудивительно, что не клюет, Альфред. Даже самая глупая рыба на железо просто так не бросится.
Альфред на секунду застыл, глядя на пустую, сиротливую снасть, а затем его лицо залила такая густая краска, что она, казалось, начала излучать жар.
— Да? А я... я и не заметил, — он начал судорожно, почти яростно наматывать леску на палку, путаясь в собственных пальцах. — Просто задумался. С кем не бывает. Переутомился на огороде, наверное.
— Альфред, — Итан отложил удочку в сторону и повернулся к нему всем корпусом, игнорируя запах тины и холодок от воды. — Почему ты убежал так внезапно? Там, в комнате... Тебе неприятно, когда я тебя касаюсь?
Вопрос ударил Альфреда прямо под дых, выбивая остатки воздуха из легких. Он почувствовал острый, колючий укол вины: Итан выглядел таким искренним, таким по-детски потерянным, что скрываться дальше за напускным ворчанием стало просто невыносимо. Альфред всё еще чувствовал фантомное тепло нежных пальцев на своей пояснице, и это воспоминание снова вызывало в теле реакцию, которую он отчаянно пытался подавить, посильнее ссутулившись и прикрываясь коленями.
— Нет, — выпалил Альфред, упрямо глядя в мутную воду под ногами. — Нет, дело совсем не в этом. Ты тут ни при чем.
— Тогда в чем? Если я что-то сделал не так, просто скажи. Я не буду больше лезть с этими растираниями, честно. Я просто хотел... чтобы спина прошла.
Альфред сжал кулаки так, что костяшки побелели. Он не мог вывалить на Итана правду — сказать, что от этих простых прикосновений у него внутри всё перевернулось, а тело предательски отозвалось так жарко и сильно, что это пугало его самого.
— Просто... — Альфред наконец заставил себя посмотреть на Итана. В его глазах плескалась странная смесь досады, смущения и какой-то загнанной нежности. — Наоборот, понимаешь? Слишком... непривычно. Я не привык, чтобы кто-то так... возился со мной. У меня внутри всё как будто закоротило от этого твоего рвения. Ты слишком стараешься, Принц.
Итан моргнул, пытаясь переварить услышанное.
— Непривычно? — переспросил он. — Но я же просто... мазь втирал.
— Я знаю, — вздохнул Альфред, чувствуя, как его внутренний пожар потихоньку стихает, оставляя после себя лишь усталость. — Слушай, давай просто договоримся. Если спина заболит совсем невмоготу — я скажу Брайану. Доктор есть доктор. А от тебя... никаких массажей без рубашки. Хорошо? Мне так будет... спокойнее.
Итан медленно, серьезно кивнул. Он не до конца понял, какая магическая связь существует между рубашкой и спокойствием Альфреда, но решил, что это какая-то глубоко личная черта характера, которую он, как гость и друг, обязан уважать.
— Хорошо, — тихо согласился Итан. Он смотрел на Альфреда снизу вверх, и в его глазах больше не было того испуганного ожидания удара — только мягкое, искреннее принятие. — Если тебе так будет легче, я больше не буду настаивать. Обещаю. Больше никаких массажей, если тебе от них... не по себе.
Альфред фыркнул, и этот короткий, сухой звук стал сигналом того, что самое страшное напряжение наконец-то дало трещину. Он чувствовал, как пульсация в висках затихает, а его позорный «секрет» понемногу перестает жечь, позволяя хотя бы вздохнуть полной грудью. Тем не менее, Альфред всё еще старался сидеть максимально неподвижно, боясь, что одно неловкое движение снова вернет это удушливое марево.
Итан потянулся к снасти, которую Альфред так и не успел смотать, и покрутил в пальцах холодный металл.
— Но на крючок всё-таки надо что-то насадить, — добавил он с легкой, почти незаметной усмешкой, стараясь разрядить остатки неловкости. — А то перед рыбами позоришься. Они же там, на дне, наверняка над тобой смеются. Гляди, Альфред, на червя тут никто не позарится — вода еще холодная, рыба ленивая. Тут нужно что-то посерьезнее. Мякиш хлебный, как Терен учил, или вообще личинку поищи под корой. На голый металл только совсем отчаявшиеся бросаются.
Альфред наконец-то позволил себе слабую, честную улыбку. Он потянулся, чувствуя, как в пояснице что-то согласно хрустнуло, и поднялся на ноги, всё еще немного избегая прямого взгляда Итана.
— Нашелся мне, эксперт по выживанию, — беззлобно проворчал он, закидывая пустую удочку на плечо. — Пошли уже в дом, рыболов-теоретик. А то сумерки вон какие синие пошли, к ночи похолодает. Брайан нас обоих своими лекциями о вреде сырости и горькими настойками замучает за то, что у воды засиделись. Если простудимся — он нам точно житья не даст, заставит горло полоскать какой-нибудь гадостью и из кабинета не выпустит.
Они пошли по тропинке обратно, плечом к плечу, и хотя между ними теперь пролегала новая, невидимая граница «застегнутой рубашки», та тяжелая, паническая тишина окончательно растворилась в запахе майской ночи.