11. Голоса и Тени. Часть 5
Вечерний свет в медицинском кабинете Брайана был холодным и чистым. Пахло спиртом, сушеными травами и чем-то металлическим. Итан сидел на краю высокой кушетки, вцепившись пальцами в край простыни. Он чувствовал себя здесь беззащитным, несмотря на то, что Брайан всегда был предельно вежлив.
Альфред шел по коридору, неся в руках простынь, которую он выпросил у Бабушки Рико для теневого театра, — он хотел спросить у доктора какое-нибудь средство от пятен на ткани. Он уже занес руку, чтобы постучать, но заметил, что дверь приоткрыта на пару сантиметров. Изнутри донесся негромкий, сосредоточенный голос Брайана.
— Итан, нужно снять рубашку. Мне нужно обновить повязки на запястьях и посмотреть, как заживает спина. Мазь подействует, только если кожа будет чистой.
Альфред замер. Что-то в тоне Брайана — слишком профессиональном, слишком серьезном — заставило его не стучать, а невольно прильнуть к щели.
Он увидел, как Итан медленно, с явным усилием, начал расстегивать пуговицы. Его руки подрагивали. Когда ткань соскользнула с плеч, Альфред почувствовал, как воздух застрял у него в горле.
На бледной, почти прозрачной коже Итана расцветали страшные отметины. На запястьях — багровые, переходящие в синеву следы от грубой веревки, въевшиеся в плоть. Но хуже всего была спина. Там, где должна была быть гладкая кожа, тянулись неровные, рваные полосы — старые шрамы, вперемешку со свежими, желтоватыми синяками.
— Тише, не бойся, — Брайан надел перчатки и взял баночку с густой темной мазью. Его движения были точными, сухими. — Это будет немного щипать. Калеб... он не жалел сил, верно?
Итан вздрогнул, когда холодные пальцы врача коснулись его лопатки. Он закусил губу, глядя в пол.
— Он говорил... что так выбивает из меня дурь. Что я должен быть благодарен за науку.
— Никто не должен быть благодарен за боль, Итан, — Брайан аккуратно втирал мазь в рваный шрам. — Я дам тебе настойку, чтобы ты лучше спал. Глубокие гематомы уходят долго, но мы справимся.
Альфред, стоя за дверью, почувствовал, как внутри него что-то с треском лопнуло. Его кулаки сжались так крепко, что едва не разорвали старую ткань простыни. Он смотрел на эти следы и видел в них не просто раны — он видел каждое мгновение ужаса, который Итан пережил в одиночестве. Ему хотелось ворваться внутрь, накрыть Итана собой, спрятать от всего мира... и одновременно найти Калеба и сделать с ним нечто такое, от чего содрогнулся бы даже Брайан.
Но он остался на месте. Если он сейчас обнаружит себя, Итан сгорит от стыда. Итан так долго и тщательно прятал эти шрамы под закрытой одеждой не для того, чтобы Альфред увидел его таким — сломленным, помеченным чужой жестокостью.
— Спасибо, — прошептал Итан, когда врач помог ему снова накинуть рубашку. — Можно я... я пойду?
— Иди. И постарайся не носить тяжести.
Альфред отшатнулся от двери в тот самый момент, когда щелкнула ручка. Он едва успел втиснуться в узкую нишу между тяжелым шкафом и стеной, вжимаясь спиной в холодный камень. Сердце колотилось в горло, заглушая звуки шагов. Дверь кабинета скрипнула, выпуская в коридор струю воздуха с запахом мази и металла.
Итан вышел, опустив голову так низко, что светлые волосы полностью закрыли его лицо. Он шел медленно, странно оберегая верхнюю часть тела, словно каждое движение заставляло невидимые нити под его рубашкой натягиваться и рвать плоть. Его руки были глубоко спрятаны в рукава, пальцы судорожно сжимали ткань. Он казался уменьшившимся в размерах, хрупким, как обгоревший лист бумаги, который рассыплется от малейшего дуновения.
Альфред смотрел ему в спину, и привычный мир вокруг него начал меняться. Белая простынь в его руках, которую он еще десять минут назад считал важной частью их «спектакля», теперь казалась непосильно тяжелой. Он чувствовал ее грубую фактуру, и сама мысль о том, что такая ткань может коснуться чьих-то ран, вызывала у него приступ тошноты.
В голове Альфреда, как в испорченном калейдоскопе, всплывали детали увиденного: багровые кольца на тонких запястьях, рваные полосы на лопатках. Он вспомнил, как сегодня утром Итан улыбался, когда они обсуждали декорации, и эта улыбка теперь жгла Альфреду память. Он смотрел на эту улыбку и не знал, что под ней — карта из шрамов, выжженная чьей-то тяжелой рукой.
Имя «Калеб», произнесенное Брайаном, застряло у Альфреда в мозгу, как зазубренный осколок. Он не знал его лично, но внутри него, где-то в самом низу живота, заворочалось темное, глухое рычание. Оно было холодным и острым, как сталь его рабочего инструмента. Кулаки Альфреда сжались сами собой, костяшки побелели, а перед глазами на мгновение поплыли кровавые пятна.
Итан скрылся за поворотом, его шаги затихли, но Альфред всё еще стоял в тени, не в силах пошевелиться. В груди, там, где раньше было просто любопытство к новому мальчику, что-то дрогнуло. Словно тяжелая, горькая бабочка медленно расправила свои крылья, наполняя легкие свинцом.
Он посмотрел на свои ладони — широкие, огрубевшие от работы с деревом и камнем, привыкшие к силе и напору. И вдруг его прошиб холодный пот. Альфред представил, как он мог бы случайно хлопнуть Итана по плечу в порыве радости или грубо схватить за руку, увлекая за собой. От этой мысли его передернуло.
«Тончайшее стекло», — пронеслось у него в голове. Альфред прислонился затылком к холодной стене и закрыл глаза. В этой темноте он дал себе клятву — безмолвную, тяжелую, как могильная плита. Он больше никогда не позволит себе ни одного резкого жеста рядом с этим мальчиком. Никакого давления. Никакой силы.
Когда Альфред наконец вышел из ниши, его походка изменилась. Она стала осторожной, почти бесшумной. Он посмотрел на дверь кабинета Брайана, затем туда, где исчез Итан. Ярость к неизвестному Калебу всё еще тлела в нем, но над ней теперь росло другое чувство — благоговейная, почти болезненная тишина.