8. Синяки и Последствия. Часть 4
В гостиной Семейного Дома время словно завязло в меду. Слышно было только, как в большой печи лениво потрескивают дрова и тикают старые настенные часы. Дорис сидела на самом краю кресла, прижимая к себе спящую малютку. Она казалась совсем крошечной в этой просторной комнате - испуганная птица, залетевшая в чужой сад.
Рико, прихрамывая, подошла к столу, её трость мерно стучала по половицам. Она поставила перед женщиной дымящуюся чашку.
— Пей. Тут липа и капелька мяты. Тебе нужно, чтобы кровь по телу побежала, иначе и молока не будет от такого холода.
Рико смотрела на Дорис, и в её взгляде не было жалости — только глубокое, горькое узнавание. Перед глазами Бабушки на мгновение всплыла её дочь, Лавена, с таким же затравленным блеском в глазах. Те же жесты, та же тихая покорность перед бедой. Рико нежно, почти невесомо коснулась плеча Дорис, и та вздрогнула, но не отстранилась.
Итан сидел на табурете, уставившись в одну точку на ковре. После осмотра у Брайана и тестов Авелин он выглядел так, будто из него выкачали весь воздух.
Альфред, сидевший на широком подоконнике, отложил резец. Он уже минут десять наблюдал за этим новым парнем. Несмотря на пугающую худобу и застиранную одежду, Итан не казался Альфреду обычным деревенским малым. Особенно его глаза — огромные, темно-зеленые, как хвоя в глубокой тени. Альфред поймал себя на мысли, что этот цвет чертовски сложно было бы передать красками, если бы они у него были.
Заметив на себе взгляд, Итан вздрогнул и робко посмотрел на подоконник. Его внимание привлекли фигурки, расставленные рядом с Альфредом: маленькие деревянные журавлики, лисицы и крошечные птицы с тонко проработанными перьями.
— Эй, — негромко позвал Альфред, заметив интерес парня. — Чего там сидишь? Иди сюда, можешь посмотреть поближе.
Итан помедлил, но всё же поднялся и подошел. Он сел на подоконник напротив Альфреда, подтянув колени к подбородку.
— Это ты сам... сделал? — спросил Итан, указывая на деревянную стаю. Его голос был едва слышным, но в нем проснулось живое любопытство. — Как ты их такими живыми делаешь?
— Руками, как еще, — Альфред усмехнулся, но в этой усмешке не было издевки, скорее дружеское хвастовство. Он взял в руки свежую заготовку. — Главное — не спешить. Видишь, здесь волокно идет вбок? Если сильно надавишь — всё, птице крыло обломаешь. Нужно просто чувствовать, куда дерево само хочет повернуться.
Итан завороженно наблюдал, как лезвие резца снимает тончайшую, почти прозрачную стружку, и под грубым куском липы начинает проступать острый клюв.
— Здорово, — прошептал Итан. — Я никогда не видел, чтобы так умели.
Альфред коротко взглянул на него, подметил, как Итан на мгновение расслабился, перестав оглядываться на дверь. Он сделал еще пару точных движений, обдул фигурку от пыли и вдруг протянул её Итану.
— На, держи. Почти закончил, — Альфред вложил еще теплого деревянного журавлика в ладонь Итана. — Оставь себе. Липа — дерево спокойное, как раз для тебя.
Итан осторожно коснулся гладкого крыла птицы. Его пальцы чуть дрожали, но он крепко сжал подарок, будто боялся, что тот улетит.
— Спасибо... — Итан впервые посмотрел прямо на Альфреда, и в его зеленых глазах на секунду мелькнуло что-то, кроме страха. — Я его спрячу. Буду носить с собой.
Дорис, согретая чаем и тишиной, наконец заговорила. Слова падали, как тяжелые камни.
— Калеб не всегда был таким... или я просто хотела в это верить, — Дорис судорожно сжала чашку с чаем, глядя в темную глубину липового настоя. — В городе он был на хорошем счету, офицер, примерный военный. Всё должно было быть идеально: служба, дом, сын, который пойдет по его стопам.
Она запнулась, бросив быстрый взгляд на Итана, который на подоконнике увлеченно рассматривал фигурку Альфреда, и понизила голос до едва различимого шепота.
— Но Итан... он другой. Он встретился с сыном начальника Калеба. Мальчишки просто гуляли, говорили о музыке, а потом... Калеб узнал. Для него это стало не просто проступком, а личным оскорблением, пятном на мундире, которое нельзя отстирать. Он взбесился. Сказал, что в его семье не будет «извращенцев» и «больных», что он сам выжжет этот позор из сына, если потребуется.
Дорис всхлипнула, прижимая свободную руку к губам, чтобы не разрыдаться в голос.
— Нам пришлось бежать. Калеб бросил службу, сорвал нас с места и увез сюда, в глушь, чтобы никто не знал, чтобы спрятать свой «стыд» от чужих глаз. Но он не успокоился. Здесь, на лесопилке, он только сильнее звереет. Он считает, что тяжелый труд и побои «вылечат» Итана, сделают из него человека.
Она внезапно потянулась вперед и схватила Брайана за руку, её пальцы впились в его запястье с отчаянной силой.
— Умоляю, приютите его в школе. Пусть он остается здесь как можно дольше, — Дорис подалась вперед, едва не соскальзывая с кресла. Чай в её чашке пошел мелкой рябью, отражая дрожь её рук. — Калеб считает его больным. Он твердит, что это «дурь», которую нужно выбить вместе с кровью. Он калечит его каждый день, пытаясь «исправить», сделать из него послушного солдата. Если Итан останется дома... он просто не выживет. Калеб не остановится, пока не добьет в нем всё живое, понимаете? Для него это вопрос чести.
Брайан и Авелин молчали, раздавленные этой правдой. Тишину гостиной, нарушаемую только потрескиванием дров, внезапно разрезал резкий, уверенный голос.
— Он может занять мою комнату.
Альфред прервал её речь, даже не оборачиваясь. Он всё так же сидел на подоконнике, сосредоточенно ковыряя кончиком ножа подоконник, но его спина была напряжена как натянутая тетива.
— Я переберусь к Фриде на матрас, — бросил он, и в его голосе промелькнула странная, защитническая интонация. — Там, наверху, дверь запирается на засов. Настоящий, железный. Никто не войдет, если не захочешь.
Итан, до этого сидевший неподвижно, будто статуя из того же дерева, что резал Альфред, вдруг вскинул голову. Он посмотрел на мать, и в его глазах, ставших от ужаса почти черными, отразился совсем недетский страх. Мысль о спасении не принесла ему облегчения — она ударила по нему осознанием того, какую цену за это заплатят другие.
— А как же ты, мам? — его голос сорвался, превратившись в тонкий, болезненный хрип. — А сестра?
Он соскочил с подоконника и сделал шаг к Дорис, его пальцы судорожно сжались на подаренном журавлике.
— Если я останусь здесь, он же... он же поймет, что ты меня спрятала. Он на вас всё выместит. Он же не может без... без этого. Если не я, то кто? Ты же знаешь, какой он, когда злится!
Дорис судорожно выдохнула, и этот звук был похож на всхлип, который она силой затолкала обратно в горло. Она крепче прижала к себе спящего младенца, кутая его в шаль, будто пытаясь закрыть своим телом от самой мысли о гневе мужа. На её лице появилась натянутая, мучительная улыбка — маска, которую женщины носят годами, чтобы не сойти с ума. Её губы дрожали, и она то и дело облизывала их, пытаясь вернуть себе дар речи.
— Со мной он так не поступит, Итан. Ты же знаешь... — она замолчала на секунду, подбирая слова, которые звучали бы убедительно. — Я ему нужна. Кто будет готовить, кто будет за домом следить? И сестренка твоя еще совсем кроха, он не тронет её... не должен. Мы справимся. Клянусь тебе, мы выстоим.
Она протянула свободную руку и коснулась щеки сына, её пальцы были ледяными.
— Главное, чтобы ты был в безопасности. Чтобы ты хотя бы спал спокойно, не слушая, как скрипят половицы под его сапогами.
Авелин отвела взгляд, чувствуя, как в горле закипает горький ком. Она видела, что Дорис лжет — и себе, и сыну, — но эта ложь была единственным щитом, который у них остался. Брайан же стоял в тени, и его глаза опасно блестели.
Рико сделала шаг вперед, перехватывая инициативу. Она снова положила руку на плечо Дорис, но теперь её хватка была твердой, как гранит.
— Слушай меня внимательно, — голос Рико зазвучал низко и властно. — Сын останется здесь. Но и ты запомни: если хоть раз он поднимет на тебя руку, если тебе станет страшно в том доме за лесопилкой — хватай дочь и беги сюда. Прямо в чем есть. В этом Доме комната найдется для каждой из вас.
В гостиной снова воцарилась тишина, но теперь она не была пугающей. Она была защитной, как стены этого старого Дома.