5. Журналы и Крупа. Часть 1
Брайан лежал на узкой кровати гостевого дома, не снимая ботинок. Потолок медленно плыл в темноте, а стены кабинета, казалось, до сих пор вибрировали от голоса Бабушки Рико. Лампа на тумбочке была выключена, и единственный свет — холодный, мертвенно-лунный — прорезал комнату, ложась на его лицо серой полосой.
Он поднял над собой черно-белый снимок. Рука заметно дрожала, и края фотографии издавали сухой, раздражающий шелест. На нем два молодых человека в накрахмаленных халатах улыбались в камеру. Оливер. Счастливый, уверенный, с той самой легкой прищуринкой, которую Брайан всегда считал признаком острого ума, а теперь видел в ней лишь хищный расчет.
Брайан вглядывался в знакомые черты, пока глаза не начали слезиться, а лица на снимке не поплыли, превращаясь в бесформенные пятна.
— Это не может быть он... — прохрипел он в пустоту комнаты. Голос показался ему чужим. — Мало ли в мире врачей по имени Оливер? Мало ли кто курит крепкий табак?
Он судорожно выудил из кармана пачку сигарет. Пальцы смяли мягкий картон, превращая его в бесформенный комок. Брайан сжал кулак так сильно, что костяшки побелели. Ему хотелось верить в совпадение, в ошибку памяти Бабушки, во что угодно, кроме того, что его лучший друг — тот самый монстр, чей след до сих пор сочится кровью в стенах Семейного Дома.
— Если это он, то кто тогда я? — эта мысль жалила больнее всего. Брайан чувствовал себя соучастником. Каждое воспоминание об их совместных посиделках в академии, о спорах над учебниками, о взаимной поддержке теперь казалось отравленным. Если Оливер — зверь, то Брайан был тем, кто годами кормил этого зверя своим доверием.
Он сел на кровати, обхватив голову руками. В голове пульсировало: сбежать. Уехать завтра же, сославшись на ошибку в контракте, на климат, на что угодно. Исчезнуть и забыть этот Дом как душный сон. Но перед глазами стояло лицо Фриды. И тени в её глазах, которые оставил Оливер.
«Я не могу просто уйти, — подумал он, и эта ясность была пугающей. — Если я уйду, он так и останется для них единственным лицом "городской медицины". Я должен... я обязан что-то сделать. Но что? Выдать его? Отомстить?»
Чувствуя, как в комнате становится невыносимо тесно, словно воздух превратился в густой клейстер, Брайан рывком поднялся и вышел на балкон. Метель стихла так же внезапно, как и началась, оставив после себя оглушительную, стерильную тишину. Воздух был таким морозным, что обжигал горло при каждом вдохе. Он наконец вытащил из смятой пачки сигарету — она была переломлена посередине, но он всё равно зажег её. Дым лениво пополз вверх, смешиваясь с ночным туманом.
Внизу, по свежевыпавшему, девственно-чистому снегу, мимо домика шла Авелин. Она выглядела маленьким темным пятном на фоне этой белизны. Заметив доктора на балконе, она замерла. Её лицо, освещенное луной и несколькими одинокими уличными фонарями, казалось почти прозрачным, как фарфор. Она подняла руку и мягко, с той самой искренней добротой, которая была её единственным щитом, помахала ему.
— Спокойной ночи, доктор Брайан! — звонко крикнула она, и её голос эхом отразился от стен заснувшего гостевого дома.
Брайан почувствовал, как внутри него что-то дрогнуло. На мгновение ему стало по-настоящему тепло — будто этот короткий оклик вытащил его из ледяной ямы раздумий. Он уже хотел крикнуть что-то в ответ, улыбнуться этой девушке, которая видела в нём просто школьного доктора... но тут взгляд его упал на подол её платья.
Грязные пятна. Сырая, жирная грязь, проступившая сквозь снег черными кляксами.
Он мгновенно вспомнил рассказ Рико. Сад. Яблони. Могила без креста, вырытая в спешке. Тепло исчезло, сменившись тошнотворным холодом, от которого заломило зубы. Авелин шла от матери. Она несла свою доброту и пожелание «спокойной ночи», несмотря на то, что на ее платье всё еще осталась земля с того самого холмика.
Брайан снова затянулся, но табак больше не приносил облегчения, лишь вызывал горечь во рту. Он стоял на балконе, маленький человек в огромной тени чужого преступления, и понимал: спокойной ночи у него не будет. Никогда.