(Глава 8) Шаг навстречу - шаг назад
В этот миг из дверей академии вышел мальчик — одноклассник Рин. Он задержался в классе, чтобы задать учителю пару вопросов, и теперь спешил домой. День для него был таким же тусклым и серым, как сотни предыдущих.
Вдруг из-за угла донёсся резкий, отрывистый звук — то ли крик, то ли глухой удар. Сердце мальчика тревожно сжалось. Тихо, почти крадучись, он свернул за угол здания.
И замер.
Рин лежала на земле, уткнувшись лицом в грязь. Из разбитого носа текла кровь, пачкая ее светлую одежду. Над ней стояли три девчонки — кулаки сжаты, на губах злые, торжествующие ухмылки.
В эту секунду весь мир для него остановился. Всё звуки пропали, краски поблекли, осталась только она — маленькая, беззащитная, и три тени над ней.
Кровь ударила в виски. Он не подумал. Бросился вперёд, сумка слетела с плеча. Он даже не сразу понял, что крик, разорвавший тишину, вырвался из его собственного горла:
— Отвалите от неё! — крикнул он, голос сорвался от ярости.
— Вы что, совсем охренели?!
Ая повернулась первой, её длинная коса хлестнула по воздуху. Она рассмеялась — громко, визгливо, как гиена.
— О, смотрите, защитник объявился! А ты кто такой? Никто! Такой же Отброс из боковой ветви!
Даже Бьякуган нормально не активируешь, а лезешь в драку?
Мизуки и Харука присоединились — они зажали его с двух сторон, толкнули в грудь. Мальчик пытался использовать технику, которую мельком видел дома, пока сын из главной ветви тренировался. Но не смог — не получилось. Он не умел драться — только видеть, и то слабо, как все в его ветви.
Он упал на колени, попытался встать, но Харука ударила ногой в бок. Он закашлялся, воздух вырвался из лёгких. Но он закрывал Рин собой, пока мог, — выставил руки, принял следующий удар на плечо.
— Уйди... от неё... — хрипел он, лицо искажённое болью.
Рин видела всё как через туман. Внутри всё кипело — холодная ярость, смешанная с дрожью страха.
«Они его убьют. Из-за меня».
Она попыталась встать, но ноги подкосились.
Кровь из носа текла по подбородку, капала в грязь.
Сердце стучало так, что в ушах звенело.
«Не бойся. Не показывай слабость».
Но страх был — глубокий, как пропасть. А ярость — сильнее.
И тогда у Рин будто снесло крышу...
Она встала. Медленно.
Каждое движение — через боль. Глаза вспыхнули — чёрные, как ночь, потом белые, как снег, потом красные, как кровь. Мир вокруг стал ярче, острее.
Голос вырвался из горла чужим, низким, страшным, из самой глубины:
— Не трогайте его...
Ая повернулась, рассмеялась — но смех оборвался.
Она подняла руку и уже готовилась в очередной раз ударить.
— Ах ты, грязная...
Рин схватила её за волосы — за самые корни.
Посмотрела в глаза прямо в зрачки.
И всё.
Чакра ушла из трёх тел одновременно.
Как будто кто-то выдернул провод из розетки.
Ая, Мизуки, Харука упали, задыхаясь. Глаза пустые, кожа посерела, руки дрожали. Они корчились в грязи, хватаясь за горло.
Рин стояла над ними. Голос дрожал от надрыва, но был твёрдый, как сталь:
— Ещё раз подойдёте... Вы не проснётесь.
Никогда.
Они убежали, волоча ноги, кашляя и хрипя, как раненые животные. Одна споткнулась, упала, встала, исчезла в дождь.
Рин стояла, дрожа всем телом.
Кровь из носа капала на землю, смешиваясь с дождём. Она собрала вещи — медленно, пальцы не слушались. Лица почти не было видно из-за растрепанных волос и опущенной головы.
Пошла вперёд, не оглядываясь. Внутри всё горело — страх, ярость, пустота.
В этот момент одноклассник, всё ещё хрипя от ударов, приподнялся на локтях в грязи.
Голова гудела, щека горела от пощёчины, а бок ныл от пинка, но он ничего толком не понял — только что Рин сделала что-то невероятное, и девчонки просто... исчезли.
Он моргнул, стряхнул грязь с лица и увидел, как Рин уходит.
«Круто... она крутая», — подумал он, и вдруг всё остальное — боль, грязь, страх — отодвинулось.
Он вскочил, оклемавшись быстрее, чем ожидал сам от себя, и побежал за ней, шлёпая по лужам, сумка болталась на боку.
Дождь лил как из ведра, превращая улицу в сплошную серую реку. Коноха вокруг была мокрой, пустой — люди попрятались по домам, фонари ещё не зажгли, и только вода стекала по крышам, шурша в водостоках.
Он догнал Рин через квартал, когда она уже шла по узкой улочке, усеянной лужами, — волосы прилипли ко лбу, одежда пропитана водой и грязью, кровь из носа размазывалась дождём по подбородку. Она дрожала, но шагала упрямо, сжимая кулаки, чтобы не показать слабость.
— Эй! — крикнул мальчик, запыхавшись, но с улыбкой, которая расплывалась по лицу несмотря на синяк под глазом.
— Подожди!
Рин остановилась, но не обернулась сразу.
Голос вышел холодный, как лёд под дождём:
— Чего тебе?
Он подбежал ближе, остановился в двух шагах, всё ещё сияя, как будто ничего не случилось — побои были, но в его глазах светилось чистое восхищение.
— Я Коо! — выпалил он, вытирая кровь с губы рукавом.
— Ты... ты крутая!
То, что ты сделала... вау!
Рин наконец повернулась.
Лицо в грязи, глаза красные от слёз, которым она не позволила упасть, но внутри всё ещё кипело — страх, злость, усталость. Она дрожала от холода и адреналина, руки сжимали сумку так, что пальцы побелели. «Опять кто-то. Опять обманет».
— Ещё один, кто будет смеяться? — сказала она тихо, но с металлом в голосе.
— Нет! — Коо замотал головой так энергично, что брызги полетели.
— Я серьёзно! Ты крутая! Давай дружить!
Ты... ты спасла меня!
— Все «дружат», — ответила Рин, голос дрогнул, но она выпрямилась.
— А потом бьют, или уходят.
Коо обогнал её, встал перед ней, перегородив дорогу.
Лицо серьёзное, глаза прямые, несмотря на дождь, который лил по лицу. Он стоял легко, будто не было синяков, не было боли — только эта странная радость, как будто нашёл сокровище.
— Я тебя не боюсь, — сказал он твёрдо.
— Ты сильная. Сильнее всех, кого я встречал.
Не позволяй им обижать тебя. Люди с похожей судьбой должны держаться вместе. Понимаешь?
Я тоже... отброс. Но вместе мы сможем!
Он протянул ей платок — который вытащил из кармана мокрой куртки.
Пальцы дрожали от холода и адреналина, но глаза сияли так, будто он только что открыл дверь в новый мир.
— Держи. Оботри лицо.
До завтра? — голос всё ещё звенел детским восторгом, будто он не лежал минуту назад в грязи с разбитой губой, а выиграл самую важную битву в жизни.
Улыбнулся — широко, искренне, несмотря на кровь, которая всё ещё сочилась из рассечённой губы и стекала по подбородку.
Потом развернулся и убежал, махая рукой, брызги летели из-под ног, мокрые волосы подпрыгивали, а он сам казался легче дождя.
Рин стояла под ливнем, платок в руке — тёплый, несмотря на холод.
Она смотрела ему вслед, и на лице застыло чистое, детское удивление: брови высоко подняты, рот приоткрыт, глаза широко раскрыты, как будто мир только что треснул и вперёд и показал ей другую сторону.
«Он... не боится.
Не убежал.
Не отвернулся.
Он... улыбнулся.
Мне.
После всего этого».
Внутри всё ещё кипело — страх, злость, усталость, — но теперь там появилось что-то новое, живое.
Впервые за все эти годы в академии она почувствовала, что не одна.
Дома Коо влетел в квартиру, как вихрь — мокрый, грязный, но сияющий, как будто выиграл целую войну, а не драку. Дверь захлопнулась за ним с громким стуком, брызги полетели на пол.
— Мама! — крикнул он, сбрасывая сумку и ботинки прямо в коридоре, голос дрожал от восторга.
— Сегодня такое было! Я подружился! С одной девочкой! Она такая крутая!
Представь, она одна всех разогнала!
Они меня били, а она... она просто посмотрела — и они упали!
Это было как в сказке!
Мать вышла из кухни, вытирая руки полотенцем.
Увидела разбитую губу, синяки, кровь — и замерла.
Лицо побелело, глаза расширились до предела.
— С кем?! — прошипела она, голос дрожал от ярости и ужаса одновременно.
— С Рин Хьюга! — Коо подпрыгнул, всё ещё сияя.
— Мама, ты бы видела! Она...
Мать схватила его за плечи — пальцы впились, как клещи, так, что Коо поморщился и ахнул от боли.
— Ты с ума сошёл?! — почти крикнула она, голос сорвался в визг.
— Ты не должен с ней общаться! Никогда!
Слышишь меня?!
Никогда!
Коо замер, улыбка сползла с лица, как маска.
— Почему? Она хорошая! Она меня спасла!
Мать встряхнула его — сильно, до боли.
— Потому что я так сказала!
Потому что мы — самая дальняя и незначительная ветвь клана! Никто!
Пыль под ногами главы клана!
Мы не имеем права выделяться!
Ты посредственен, Коо, ты ничего не стоишь!
Ты не должен форсировать события, не должен лезть вперёд. Ты должен слушать родителей и подчиняться главе клана!
Это весь смысл твоей жалкой жизни! Весь!
Иначе нас раздавят, как насекомых!
Ты хочешь, чтобы нас вышвырнули из клана?
Чтобы нас стёрли, как грязь с подошвы?!
Она дышала тяжело, глаза горели безумием страха и ярости. Пальцы впивались всё глубже.
— Посмотри на себя... Разбитая рожа!
Из-за кого?! Из-за этой... этой твари!
Она опасна! Она проклятая!
Ты хочешь, чтобы нас всех вырезали за твою глупость?!
Коо молчал.
Глаза наполнились слезами, губы задрожали.
Он пытался что-то сказать, но слова застряли в горле. Мать не отпускала, давила морально, медленно, как удавка — каждое слово било, как пощёчина.
— Ты думаешь, ты герой?
Ты никто.
Ты ничтожество.
И если ты ещё раз подойдёшь к этой девчонке — я сама тебя выпорю до крови.
Понял?
Коо только кивнул. Молча и сломанно.
Слёзы катились по щекам, смешиваясь с засохшей кровью из разбитой губы.
Он стоял, опустив голову, и чувствовал, как внутри что-то ломается навсегда.
В это время Рин шла в приют, шлёпая по лужам, которые отражали серое небо, как разбитые зеркала. Дождь не унимался, пропитывая форму насквозь, но она не ускоряла шаг — пусть.
Пусть вода смоет кровь, грязь, воспоминания.
В голове крутилось одно и то же: Коо.
Его улыбка — такая простая, детская, как будто он не видел, что она только что чуть не убила троих взглядом.
Как он встал за неё — маленький, бледный, но не отступил, даже когда его били.
«Почему? Зачем ему это? Никто никогда...»
Потом — девчонки.
Их лица — озлобленные ужасом, когда она схватила Аю за волосы и посмотрела.
Прямо в глаза.
И всё.
Чакра ушла из них, как воздух из проколотого шара.
«Что это было? Почему они так испугались?
Я не хотела... или хотела?»
Внутри вспыхнуло что-то страшное, сильное, безудержное — как огонь, который жрёт всё на пути, или пепел, который остаётся после.
Голова болела — тупая, рвущая боль, от виска к затылку, как будто мозг пытался вырваться наружу.
Но в груди — тепло.
«Он не боится. Может, не все такие...».
На следующий день.
Академия.
Солнце выглянуло из-за туч, но воздух всё ещё был сырым, пропитанным вчерашним дождём.
Рин вошла в класс первой — нарочно, чтобы избежать толпы в коридоре. Она была радостная, впервые за долгое время: шаги лёгкие, в глазах искра, в кармане — тот самый платок, как талисман.
«Сегодня всё будет иначе.
У меня теперь есть друг».
Она увидела Коо — он сидел за партой в среднем ряду, опустив голову в тетрадь. Сердце подпрыгнуло.
— Привет, Коо! — крикнула она, голос звонкий, полный надежды. Он поднял голову — резко, как от удара. Глаза полные страха — зрачки расширились, лицо побелело.
Он отвернулся мгновенно, уткнулся в парту, плечи напряглись.
Рин замерла посреди класса. Грудь сжало холодом.
«Что... почему? Вчера он... улыбался.
А теперь...»
Она стояла, чувствуя, как радость уходит, как вода в трещину. Грусть накатила волной — не слёзы, нет, она давно научилась не плакать, но внутри всё онемело.
«Опять. Опять то же самое».
В этот момент к ней подошёл господин Такаши.
Он всегда был строгим, но сегодня в нём было что-то новое — холодное, окончательное, как лезвие, уже приставленное к горлу. Шаги его были тяжёлыми, медленными, каждый — как удар молота по наковальне.
Он остановился прямо перед ней, тень от его фигуры упала на парту, закрыв свет.
— Рин. К директору. Немедленно.
Голос — не громкий, но такой, что в классе мгновенно стихли все шёпоты. Холодный. Без тени сомнения. Как приговор, который уже вынесен, и апелляции не будет.
Рин замерла.
Сердце стукнуло раз — сильно, болезненно, будто хотело вырваться и убежать само. Она медленно развернулась. Руки дрожали.
Внутри всё сжалось в один ком — радость от утра, тепло от платка, надежда на Коо — всё превратилось в ледяной страх.
«Что теперь? Что я сделала?
Вчера... это из-за вчера?»
Коридор казался бесконечным. Каждый шаг — эхо. Двери классов закрыты, за ними — тишина.
Никто не выглядывал. Никто не спрашивал.
Дверь в кабинет директора открылась с тяжёлым скрипом, будто её не открывали сто лет.
Комната маленькая, душная, воздух густой, как перед грозой. За столом — госпожа Кирико.
Женщина лет сорока, лицо — камень, глаза — два осколка льда, губы сжаты в тонкую линию презрения.
Она смотрела на Рин так, будто та была не ребёнком, а пятном на чистом полу — грязным, ненужным, которое нужно стереть.
— Садись, — произнесла она, голос низкий, медленный.
— Или ты предпочитаешь стоять?
Как героиня своей маленькой трагедии?
Рин села.
Спина прямая, но внутри всё рушилось — руки под столом сжаты в кулаки так, что ногти впились в ладони, сердце колотилось, как пойманная птица.
Дыхание прерывистое, горло сжало. Она пыталась выглядеть спокойно, но страх сочился из каждой поры — холодный пот на спине, дрожь в коленях.
Кирико наклонилась вперёд, глаза сузились до щёлочек, голос стал тише, но от этого только страшнее:
— Ты вчера избила трёх учениц.
Ты — позор этой академии.
Ты — угроза. Ты — ошибка, которую мы слишком долго терпели.
Что ты на это скажешь, маленькая бунтарка?
Оправдаешься?
Или опять соврёшь, как все твои... подобные?
Рин подняла взгляд. Голос твёрдый, но дрожал на краях — она боролась из последних сил, чтобы не сорваться, чтобы не заплакать.
— Они меня били! И Коо тоже! Позовите его — он скажет правду! Это они начали!
Они всегда начинают!
Кирико усмехнулась.
— Коо? О, конечно.
Позовём твоего «свидетеля».
Посмотрим, как твоя жалкая ложь развалится на куски, как ты сама.
Она позвонила в колокольчик — звук резкий, как выстрел в тишине. Дверь открылась.
Коо вошёл — голова опущена до груди, плечи сгорблены, руки сжаты в кулаки так, что костяшки белые. Он не посмотрел на Рин.
Ни разу.
Только на пол, как будто там была бездна.
Рин смотрела на него — глаза полные мольбы, слёзы жгли веки, но она держалась.
«Скажи. Пожалуйста. Ты же видел.
Ты же стоял за меня. Ты же... мой друг».
Кирико откинулась на стуле, голос стал сладким, как яд:
— Коо, милый мальчик...
Расскажи нам. Что случилось вчера после уроков?
Была ли там эта... — она кивнула на Рин с отвращением, — эта девчонка? И драка?
Говори правду, не бойся.
Коо молчал. Долго.
Секунды тянулись, как пытка.
Рин чувствовала, как сердце рвётся на части.
«Скажи.
Скажи правду.
Пожалуйста...»
Потом — тихо, еле слышно, голос дрожал, ломался:
— Я... не знаю... о чём речь.
Рин почувствовала, как мир рухнул.
Как будто пол под ногами исчез, и она падала в бездну.
Грусть ударила в грудь — не просто боль, а разрыв, как будто кто-то вырвал сердце.
Она смотрела на него — глаза полные предательства, боли, разочарования.
«Почему?
Вчера ты... А теперь врёшь.
Прямо в глаза.
Нет, даже не смотришь.
Ты боишься.
Или тебя... заставили?»
Сердце сжалось так, что дышать стало невозможно. Она почувствовала себя снова одной.
Полностью.
Кирико рассмеялась — громко, торжествующе, как победительница на поле боя.
— Видишь?
Видишь, лживая тварь?
Даже твой единственный «друг» тебя предал.
Ты лжёшь.
Ты всегда лжёшь.
Рин стояла, молчала.
Всё внутри кричало, но голос вышел едва слышный, дрожащий от ярости и боли:
— И что же вы сделаете? Выгоните меня?
Как собаку? Вы не посмеете!
Кирико встала, наклонилась через стол, глаза горели ненавистью, голос — как удар хлыста:
— Ты исключена из академии.
Собирай свои жалкие вещи.
И исчезни.
Сегодня — твой последний день.
И если я ещё раз увижу тебя здесь — пожалеешь, что родилась.
Рин развернулась к выходу.
Внутри — пустота. И ярость. И боль.
Но она не дала им увидеть ни капли.
Только кивнула, и вышла.
Дверь закрылась за ней.