Я нашел тебя среди пепла...

Коноха, 68-й год.
Седьмой месяц беременности.

Дальний дом у пруда стоял на отшибе квартала Учиха с тех пор, как его построил ещё дед Кея.
Красные ворота облупились, крыша проваливалась с северной стороны, а сакура во дворе цвела раз в три года и всегда кроваво-алым.
Теперь здесь жили они вдвоём, и мир за забором будто перестал существовать.

Кей возвращался только после полуночи.
Прыгал через стену с южной стороны, где не было постов, ставил на крыльцо мешок с продуктами и сразу шёл к ней.
Хана уже не спала — сидела на веранде, закутанная в его старую куртку, ладони лежали на большом животе.

— Сегодня опять следили, — тихо говорил он, снимая мокрый плащ.
— Я знаю, — отвечала она. — Видела тень на крыше соседнего дома. С шести вечера до десяти. Потом сменились.

Они больше не спрашивали «как долго ещё».
Просто жили от заката до заката.

Внутри дома пахло рисом, травами и свежей древесиной — Кей сам чинил пол, чтобы ребёнок не провалился, когда начнёт ползать.
На стене висела одна фотография: они вдвоём на какой-то забытой миссии в стране Волн, оба молодые, уставшие, но улыбающиеся.
Хана иногда подолгу смотрела на неё и гладила живот.

Однажды ночью ребёнок толкнулся так сильно, что она ахнула.
Кей влетел в комнату с кунаем в руке, думая, что началось.
Она схватила его за запястье и прижала ладонь к животу.

— Чувствуешь?

Он замер.
Толкнул снова — чётко, уверенно, прямо под его ладонью.
Кей медленно опустился на колени перед ней, прижался лбом к её животу.

— Сильная, — прошептал он, голос дрожал. — Точно в маму.

Хана впервые за всё время заплакала — беззвучно, просто слёзы текли по щекам и капали на его волосы.
Он обнял её за талию и так просидел до утра.

На восьмом месяце пришёл нин-кен.
Старый, седой, с шрамом через морду — тот самый, что когда-то был у Кея в команде.
Принёс свёрток на шее: одна записка, без подписи.

«Корень следит. Дандзо знает.
После — заберут ребёнка.
Бегите сейчас».

Кей сжёг записку в раковине.
Пепел смыл водой.
В ту ночь он впервые за всё время не спал, сидя на веранде и ожидая страшного.

— Мы не успеем, — сказала Хана на рассвете.
— Успеем. Я найду способ.
— Нет, — она покачала головой. — Я чувствую. Он хочет родиться здесь. В Конохе. И я... я не хочу бежать больше.

Она положила его руку себе на живот.

— Пусть хотя бы родится дома.

Кей не спорил.
Просто поцеловал её ладонь и пошёл чинить крышу — чтобы дождь не капал на кроватку, которую он сколотил из старых досок.

За неделю до срока он отвёз её в тайную лечебницу на окраине — ту самую, где когда-то ставили печати и проводили «особые» роды.
Туда же, где через три часа после рождения убьют её саму.

Но пока они ещё не знали точного часа.
Пока ещё была ночь, и Кей нёс её на руках через тёмные переулки, а она шептала ему что-то в ворот куртки:

— Если девочка — назовём её так, как мы решили.
— А если мальчик?
— Тогда ты всё равно назовёшь его этим именем. Я знаю тебя.

Он рассмеялся — тихо, еле слышно.

Дождь лил так, будто небо решило утопить деревню за одну ночь.
Кея не пустили дальше приёмной.
Он стоял у двери, прижатый спиной к стене, кулаки сжаты.
За дверью — только голоса медиков, шаги, иногда тихий стон Ханы.
Он считал секунды между ними, как считал когда-то взрывы на поле боя.
В 23:47 дверь открылась.
Медик — тот самый пожилой с седой косой — кивнул:
— Девочка. Жива. Мать тоже пока держится.
Кей влетел в палату.
Хана лежала бледная, волосы мокрые от пота, но глаза светились.
На руках — крошечный свёрток.
Она подняла взгляд и улыбнулась так, будто весь мир вдруг стал правильным.
— Подойди, — прошептала.
Он подошёл на деревянных ногах.
Она осторожно развернула пелёнку.
Девочка спала, губы чуть приоткрыты, тёмные волосы прилипли ко лбу.
Глаза закрыты.
— Посмотри, — Хана чуть сдвинула веко пальцем.
Сначала белые.
Потом, на долю секунды, вспыхнули красным — три томоэ уже были на месте.
И сразу погасли.
Кей выдохнул так, будто впервые за годы вдохнул.
— Имя, — сказала Хана. — Скажи ей.
Он наклонился к крошечному уху и прошептал то самое имя, которое они выбрали ещё в госпитале страны Травы.
Тихо, чтобы никто, кроме них троих, не услышал.
Девочка пошевелила губами во сне.
Хана прижала дочь к груди, поцеловала в лоб.
— Ты будешь свободной, — сказала она. — Мы сделаем всё, чтобы ты была свободной.
Около двух ночи медик вернулся — один, без слов.
В руке — короткий медицинский кунай с тонкой синей печатью на рукояти. Бесшумная взрывная печать. Специально для таких случаев.
Кей рванулся к двери, но её уже заперли изнутри.
Он ударил плечом — дерево не поддалось.
За стеной — только один короткий вдох Ханы.
И тишина.
Он выбил дверь на третьей попытке. Ворвался.
Хана лежала на спине, глаза открыты в потолок. Кунай всё ещё торчал над сердцем. Кровь не текла наружу — взрывная печать разорвала всё внутри.
Девочка в кроватке рядом тихо спала, будто ничего не случилось.
Кей упал на колени. Взял её руку — ещё тёплую.
Потом взял дочь. И исчез через окно в дождь.
Он бежал всю ночь.
С ребёнком под курткой, с её запахом на руках и с её последним словом в голове.
К утру он был уже в дальнем доме у пруда.
Положил дочь в кроватку, которую сам сколотил.
Сел рядом на пол.
И впервые за всю жизнь заплакал — тихо и сдержанно, как плачут шиноби, которые знают, что кричать нельзя. В его голове был лишь один вопрос- «Почему Хана? Почему не я или мы все?...»
За окном сакура выпустила первый цветок- кроваво-алый.

Прошло семь лет и все это семь лет Кей Учиха жил под чужим именем, под чужими взглядами и под постоянным прицелом АНБУ из Корня, которые никогда не уходили дальше крыши напротив.
Он научился всему, чему не учат в академии: готовить одной рукой, пока другая баюкает ребёнка, улыбаться детям Учиха, которые плевали ей вслед, шептать «всё хорошо» каждый раз, когда она просыпалась от кошмаров и спрашивала:
«А где мама?»
Он никогда не отвечал на этот вопрос, ибо сам задавался им все эти годы.
Просто прижимал её к себе крепче.
Девочка росла молчаливой. Глаза открывала только дома. Если случайно вспыхивал Бьякуган — тут же закрывала лицо ладошками.
Если Шаринган — Кей закрывал ей глаза своей ладонью и шептал:
«Не сейчас. Пока нельзя».
Он учил её прятать силу так же, как когда-то прятал свои чувства к Хане.

В квартале Учиха их звали «позором за стеной».
Взрослые отводили взгляд, когда Кей проходил мимо с дочерью за руку.
Старейшины шептались за закрытыми ставками: «Грязная кровь», «Хьюга в наших стенах»,
«Не должен был жить после такого».
Женщины, которые когда-то здоровались с ним, теперь переходили на другую сторону улицы, будто от них пахло проклятием. Детям запрещали играть с ней. Но дети не слушаются запретов.
Когда она в три года впервые вышла за забор одна, к ней подошла стайка мальчишек постарше.
Один плюнул ей под ноги.
Другой толкнул так, что она упала в грязь.
Третий крикнул: «Ты не одна из нас!»
Она сидела в луже и не плакала — просто смотрела на них широко раскрытыми глазами и спрашивала внутри себя:
«Почему они злые? Я же ничего не сделала...»
В пять лет её заперли в сарае на три часа.
Сказали: «Посиди тут, пока не поймёшь, что тебе тут не место». Она сидела в темноте, прижав колени к груди, и думала:
«Если я стану совсем маленькой, меня не заметят?
Если я закрою глаза, они исчезнут?»

Тогда она впервые спросила:
— Папа, а почему все нас ненавидят?
Он сел рядом на пол, взял её маленькие ладошки в свои и ответил единственное, что мог:
— Потому что боятся. А боятся они того, что ты сильнее их всех вместе взятых.

В шесть её столкнули в пруд зимой.
Лёд был тонкий.
Она провалилась по пояс, кричала, пока Кей не вытащил.
Дети стояли на берегу и смеялись.
Она смотрела на них сквозь слёзы и спрашивала себя:
«Почему они хотят, чтобы я исчезла?»
Каждый вечер она возвращалась домой молча.
Не жаловалась отцу.
Просто уходила к себе, ложилась лицом к стене и шептала в подушку: « Может будет лучше, если меня не будет?» , « Папе будет лучше без меня?»...

Каждый год в день её рождения Кей приносил один-единственный цветок сакуры — тот самый, кроваво-алый, который расцветал вне очереди.
Срезал ночью, пока она спала. Ставил в вазу и говорил:
«Это от мамы».
Она кивала и больше не спрашивала.

Время шло и в шесть лет она уже могла одним взглядом остановить собаку, которая лаяла на неё за забором.
Кей увидел — и в тот же вечер поставил на её дверь печать, чтобы она не выходила ночью.

Шло время и в семь лет одним днем он собрал маленький узелок: два куная, старый плащ Ханы, немного денег, еды и фотографию, где они втроём — он, Хана и ещё не родившаяся дочь (просто её живот и их руки на нём). Он явно был чем-то обеспокоен.
— Завтра уходим, — строго сказал он.
Она кивнула, глаза серьёзные, совсем не детские.
— Далеко?
— Очень. Там нас никто не найдёт.
Она обняла его за шею и прошептала:
— Я буду послушной. Обещаю.
Он поцеловал её в макушку и вышел на крыльцо покурить сигарету, еще не зная, что она будет его последней.
Дождь ещё не начался.
Но воздух уже сгущался, пах озоном и кровью. На крыше напротив стояли два силуэта в масках.
Один из них тихо произнёс:
— Цель подтверждена. Завтра в 02:00. Без шума.

В доме девочка спала, сжимая в кулачке тот самый кроваво-алый цветок, который отец принёс год назад и который всё ещё не завял.
Тридцать семь секунд ещё не начались.
Но уже всё было кончено.