(Глава 1) Тридцать семь секунд.
Коноха, 75-й год от основания деревни.
Ночь с 14 на 15 октября.
2:47
Всё началось с того, что погас свет.
Сначала один фонарь у главных ворот квартала Учиха — старый, масляный, тот самый, что висел ещё со времён Тобирамы.
Пламя внутри просто замерло, будто кто-то задул свечу в стеклянном колпаке.
Через две секунды погас второй. Потом третий. Десятый.
Словно невидимая волна прокатилась по проводам и выключила весь мир.
На улице не было ни ветра, ни дождя.
Только тишина — густая, липкая, такая, что даже цикады в кустах замолчали одновременно.
Можно было услышать, как где-то далеко капает вода с крыши и как чья-то собака в соседнем квартале скулит, не решаясь залаять.
Потом раздался крик. Короткий. Мужской.
Начинался он громко, будто человек успел понять, что умирает, и оборвался на половине звука, будто горло просто исчезло.
И сразу — тишина снова.
Такая абсолютная, что у патрульного на стене перехватило дыхание.
Через семь секунд над крышами поднялся чёрный дым. Не обычный дым от пожара — густой, жирный, с запахом горелого мяса.
Этот был тонкий, почти невесомый, похожий на пепел после кремации, который витает в воздухе и оседает на коже холодной, липкой пылью.
Он поднимался из каждого дома, из каждой щели, из каждого открытого окна и закрытой двери, будто весь квартал одновременно выдохнул последнее дыхание и рассыпался.
Тридцать семь секунд — и всё кончилось.
Двести двадцать жизней превратились в чёрный пепел, который медленно оседал на красные черепичные крыши, на ветви сакуры у пруда, на лица спящих в соседних кварталах людей, которые даже не проснулись.
На следующее утро официально объявили:
«Неизвестный враг применил массовое фуиндзюцу. Единственная выжившая — семилетняя девочка из побочной ветви клана Хьюга.
Ведётся расследование».
Только один человек в деревне знал, что это ложь.
Тот, кто в ту ночь случайно шёл мимо квартала, вспоминая о горьком прошлом.
Тот, кому было четырнадцать, и кто до сих пор носил маску на лице и боль в груди.
Тот, кто увидел открытые настежь ворота дальнего дома и вошёл просто потому, что не смог пройти мимо.
Он успел заметить, как двое АНБУ Корня — в чёрных масках и с печатями на рукавах — сделали два шага к выходу... и рассыпались в пепел прямо на пороге.
Не упали. Не сгорели.
Рассыпались, будто их тела были сделаны из тончайшей бумаги, которую кто-то поджёг изнутри.
А посреди комнаты стояла она.
Семилетняя девочка в длинной белой рубашке, вся перепачканная кровью и пеплом.
Босые ноги по щиколотку в чёрной пыли.
Волосы — чёрные, длинные, прилипшие к щекам от слёз.
Глаза...
Сначала белые, чистые, как свежий снег.
Потом красные, с тремя томоэ, кружащимися медленно, будто в замедленной съёмке.
А потом — чёрный узор внутри красного, которого он никогда раньше не видел и не найдёт ни в одном свитке потом.
Она смотрела прямо на него. На того, чье лицо было скрыто под маской.
Не моргая. И шептала что-то беззвучно.
Он не помнил, как схватил её.
Не помнил, как завернул в свою жилетку.
Не помнил, как выскочил через задний двор и исчез в переулке, пока над Конохой ещё стоял запах горелой плоти и пепла.
Он помнил только её глаза.
И то, как она, уже в его руках, вдруг закрыла их и обмякла, будто выключилась.
Он даже не подозревал, что еще долго будет просыпаться от этого взгляда.
Восемь лет до той ночи
Коноха, 67-й год.
Конец марта, ещё холодно по ночам.
Они были в одной команде третий год подряд.
Сначала это называлось «временное усиление», потом «специальная группа для приграничных миссий», а на деле Третий Хокагэ просто закрывал глаза на то, что Хана и Кей отказывались работать с кем-то ещё.
Отчёты приходили идеальные, потери — ноль, враги — либо мёртвые, либо слишком напуганные, чтобы врать.
Так что «временно» стало постоянным.
Хана.
25 лет, главная ветвь Хьюга, официально — лучший ближний бой.
Неофициально — «Белая тень», потому что появлялась и исчезала бесшумно, а противники потом не могли вспомнить, как именно умерли.
Кей.
31 год, средняя линия Учиха, волосы длиннее положенного, вечная полуулыбка, будто он знал что-то, чего не знали остальные.
Специализация — гендзюцу и скрытность.
Старейшины Учиха морщились, но молчали: парень приносил результат.
Они дополняли друг друга до жути.
Она видела всё на триста пятьдесят девять градусов.
Он делал так, что враги не видели ничего.
Вместе они были как один организм.
Только что вернулись из страны Горячих Источников.
Пять суток без сна, три серьёзных стычки, один спасённый заложник- даймё на руках у Ханы.
Когда пересекли границу страны Огня, она вдруг остановилась посреди лесной тропы, пошатнулась и прижала ладонь к животу.
Кей среагировал мгновенно.
— Где задело?
— Не задело, — выдохнула она сквозь зубы. — Просто... всё плывёт.
Он не стал спорить.
До ближайшего пограничного госпиталя — сорок километров. Взвалил её на спину и побежал.
В маленькой больнице на окраине страны Травы их встретил пожилой медик- ниндзя с седой косой и шрамом через всё лицо — бывший ученик Цунаде, давно отошедший от дел.
Уложил Хану на кушетку, провёл стандартный осмотр, потом долго водил ладонью с зелёной чакрой над её животом.
Молчал так долго, что Кей уже начал постукивать пальцами по колену.
— Шесть недель, — наконец сказал медик. — Сердцебиение сильное. Один плод. Поздравляю.
Тишина ударила по ушам громче взрыва.
Хана смотрела в потрескавшийся потолок.
Кей смотрел на неё.
Медик вышел, тихо прикрыв за собой дверь.
— Хана...
— Я чувствовала уже две недели, — её голос был ровный, будто она докладывала о миссии. — Просто не хотела верить.
Он сел на край жёсткой койки, взял её руку — осторожно, будто боялся сломать.
— Мы справимся.
— Кланы не справятся, — она наконец повернулась к нему. Глаза сухие. — Меня выгонят до заката. Тебя — тоже.
— Тогда уедем. Я всё равно давно хотел сжечь их свитки и уйти.
— А ребёнок?
— Ребёнок будет с нами.
Она долго молчала.
Потом сжала его пальцы так, что костяшки побелели.
— Он уже чувствует чакру, — тихо сказала она. — Я ощущаю два потока. Один мой. Второй... твой.
Кей опустил голову и впервые за всё время, что она его знала, не нашёл ни одной шутки.
Просто прижался лбом к её ладони.
За окном начинался дождь.
Тот самый, который через девять месяцев смоет кровь с деревянного пола в дальнем доме у пруда.
Но пока они просто сидели рядом.
Двое шиноби, у которых впервые за всю жизнь появилось что-то важнее приказа.
Дождь стучал по жестяной крыше так громко, что казалось, будто кто-то сверху высыпает тысячи кунаев.
Внутри горела одна-единственная лампа, и свет падал на лицо Ханы — бледное, но спокойное.
Кей сидел рядом на табурете, не отпуская её руку.
Молчали долго.
— Как назовём? — спросил он наконец, голос чуть хрипит от усталости.
— Если девочка... — Хана посмотрела в потолок. — Я хочу, чтобы у неё было имя, которое нельзя вычеркнуть из свитков.
— А если мальчик?
— Тогда ты выберешь. Только не в честь твоего дяди, ладно? Он был занудой.
Кей коротко усмехнулся.
Потом снова стало тихо.
— Они найдут нас, — сказала она. — Как только я вернусь в Коноху, Хьюга почувствуют.
— Тогда не возвращаемся.
— Кей...
— Я серьёзно. У меня есть деньги, спрятанные ещё с той миссии в стране Железа. Дом у пруда — мой по наследству, никто туда не сунется. Мы просто исчезнем на время. Родим. А там посмотрим.
Она повернула голову и впервые за весь вечер посмотрела ему прямо в глаза.
Без Бьякугана. Без масок.
— Ты правда готов бросить всё?
— Я уже бросил, — он пожал плечами. — В тот момент, когда впервые увидел, как ты улыбаешься.
Она закрыла глаза.
По щеке скатилась одна-единственная слеза — не от страха, а от того, что впервые за 25 лет кто-то выбирал её, а не клан.
— Хорошо, — прошептала она. — Тогда уедем. Сегодня же.
Кей встал, подошёл к окну. Дождь усиливался.
Где-то вдалеке прогремел гром — первый в этом году.
— Знаешь, — сказал он, не оборачиваясь, — я всегда думал, что умру на миссии. Быстро, глупо, с кунаем в спине.
А теперь выходит, что буду отцом.
Смешно, да?
Хана тихо рассмеялась — впервые за долгое время.
Звук был такой чистый, что даже дождь, казалось, притих.
— Очень смешно, Учиха.
Он вернулся к койке, присел на корточки, положил ладонь ей на живот — осторожно, будто боялся спугнуть.
Прикрыл глаза.
— Эй, малыш, — сказал он вполголоса. — Ты ещё даже не размером с фасолину, а уже перевернул нам всю жизнь.
Так что будь готов: мир, в который ты придёшь, будет либо очень любить тебя...
либо очень бояться.
Хана накрыла его ладонь своей.
За окном сакура, что цвела раз в три года, стояла голая. Но где-то глубоко внутри ветвей, в самой сердцевине ствола, уже набух один-единственный бутон. Кроваво-алый.