Лэндхелл

Я не понимаю сны. Почти всю магию понимаю, а вот сны – нет. Это слишком сложно. Слишком абстрактно. Представь, мой неродившийся читатель, представь, что существует огромное пространство, считай отдельный, новый мир. Представь, что у этого пространства нет своего места, но оно существует, и существует в миллиарде, а может, в миллиарде миллиардов копий и изменений. На каждого человека свое пространство. Когда кто-то умирает – оно остается. Когда перерождается – обновляется. Ты уже запутался? Я вот да. Для меня слишком сложно осознавать, что одно и то же место может существовать в нескольких ипостасях, которые никогда не встретятся друг с другом, и что это пространство в целом есть. Что оно на нашей планете, но в то же время – нет. По этой же причине я, кстати, не совсем осознаю магию пространства. Но в этом плане немного повезло – такого мага в нашей команде не было изначально. Даже когда нас было около двадцати, да, бывало и такое – королевские наёмники едят нас по чайной ложке, и я уже не помню имен и половины бежавших. Впрочем, среди них точно не было пространственного мага – я бы запомнила. А вот маг сновидений есть. И эта магия сводит его с ума, как череда навязчивых мыслей, как надоевшая временная петля. Он видит мир не так, как мы, и от того до чертиков пугает. Но он полезен и добродушен, так что злиться на него нельзя. Можно только бояться, но тихо и в сторонке, пока он не видит. Ему не нравится, что я боюсь, ума не приложу, почему. Если бы он меня боялся, было бы все равно.

Это я размышляю, наблюдая, как Руби накладывает заклятие. Кончики его пальцев приобретают фиолетовый оттенок, ногти становятся острыми, как когти орла или сокола. Он будто бы накрывает город прозрачной поблескивающей простыней, – пространство под руками съеживается, складывается и бьётся пойманной птицей. Эйби, кажется, в восторге – он понимает в таких вещах побольше меня и даже испытывает некоторое удовольствие, наблюдая, как извивается и ломается наш бедный мир. Воистину бесстрашный человек. Пока я отвлекалась, Руби закончил заклинание. Поворачиваюсь и вижу, что остатков старого поселения больше нет, нет и нашего коттеджа, даже одинокой спички фонаря не видно – место перед глазами плывет и слегка дрожит как воздух на жаре. Почему-то если долго и непрерывно смотреть – клонит в сон. Я стыдливо сдерживаю зевок и отворачиваюсь. Почему-то смотрю на Фел. Она удивленно вздрагивает и отводит глаза. Лэни между нами, смешно вертит головой, не понимая, что происходит.

– Малышка, не смотри туда, – так, на всякий случай, – а то заснешь прямо на земле.

– Хорошо! – кивает она, потряхивая очаровательным голубым бантом – моей новой работой. Раньше я и представить не могла, что можно сдела  ть нечто подобное из маленького кусочка мешковины.

– Какое потрясающее заклинание, – выдыхает Эйби. Руби, оглядывается на него, приводя себя в порядок.

Он колдует с распущенными волосами и голым торсом, говорит, так свободнее. Теперь, вот, собирает в хвост фиолетовые локоны и застегивает безрукавку. Наша знать упала бы в обморок, а я держусь, привыкла. Обнаженный мужчина не страшнее пространственных искажений.

– Оно прячет, – увлеченно кивает Руби, наконец справляясь с одеждой, – там мир снов. Однако вас он не потревожит, если недолго.

– Надеюсь, «недолго» – несколько суток, – фыркает Фел. Руби кивает,– а если дольше?

– С вами – долгий сон, со мной… со мной… Другое.

Я пожимаю плечами. Его лимиты, в отличие от моих, давно известны. Превратится в чей-то ночной кошмар, и всё, поминай как звали. Если будет кому вспомнить. От этой мысли немного грустно и тревожно – наверное, Руби не стоит использовать магию так часто.

Я бы могла ему это запретить, но не смогу, потому что это несправедливо. Нас, доморощенных революционеров, детей старой земли, объединяет одно печальнейшее свойство. Все мы безнадежно и болезненно влюблены в магию – свою, чужую, свободную. Лишиться способности колдовать – как потерять зрение или слух. Навеки забыть о приятном покалывании на кончиках пальцев больнее, чем потерять несколько литров крови. Это потому что у нас больше ничего нет. Только магия. Это наша свобода, и наше проклятие.

Руби поднимает сонную дымку и приглашает нас внутрь, но я еще не спешу. Глупо оглядываюсь через плечо, будто бы что-то потеряла. Почему-то вспоминаю Майю. Моя любимая, дорогая, самая лучшая подруга. Как же мне жаль.  

Она даже не успела отмотать время. Мы попрощались, так глупо и криво это у нас вышло. Она знала, что, сделав это, сойдет с ума. Знала, но была готова. Ради нас. Я помню как ее загорелые пальцы соединились в жуткий жест, как воздух стал глубоким, искрящимся, как поднялось давление. А потом – чужая стрела насквозь. И мы побежали. Они обрадовались, что убили Майю, от того отстали. А я не помню больше ничего из того дня, разве что до сих пор слышу как ее кольца звенели у меня в карманах. Потом будто бы сразу несколько дней прошло, и вот я сижу у могильного камня. Вы знаете эту историю, я рассказывала.

– Идем внутрь? – голос Эйби раздается над моим ухом. Когда он подошел?

Оказывается я плачу. Но он, кажется, не заметил: или сделал вид, что не заметил, в любом случае спасибо. Вытираю глаза рукавом.

– Да, сейчас, – я виновато улыбаюсь. Негоже лидеру раскисать.

Что происходит? Он обнимает меня? Отпускает. И быстрым шагом заходит внутрь, не оборачиваясь. Я держусь только ради вас, не хочу, чтобы вы читали здесь бессвязный бред. Надо сделать усилие и объяснить. Он резко обнял меня, прижал к себе и, как ни в чем не бывало, ушел. Я будто бы все еще слышу стук его сердца и чувствую запах этого дурацкого лавандового масла, которое нам подарил торговец в Этьере.

Я испуганно кладу руку на сердце. Какой же дурак. Или я дура. Руби все еще держит сонный занавес, и в глазах его странная боль и сочувствие. Я киваю в знак благодарности и наконец-то захожу под купол. Он заходит следом, и мы оказываемся будто бы под стеклянным колпаком. Небо над нами тревожно-фиолетовое, переливается как масляная капля. Теперь, на эти несколько дней, пока будет строиться Лэндхелл, наш мир будет спрятан за тяжелым занавесом реальности.

– Еще не всё, – Фел касается переливающейся глади, и та дергается как живая. Волна синеватой магии проносится по ней смешной искрой, – для отвода глаз.

Киваю. Мы выпьем кофе и начнем. Надо поправить платье и собрать волосы – я, в отличие от Руби, не могу колдовать, когда надоедливые пряди лезут в глаза. Потом я закрою книгу – трудно одновременно работать и понятно , грамотно излагать мысли, особенно на чужом языке, поэтому мы с тобой, читатель, увидимся нескоро. Однако же – строительство города начинается.

***

Город растет. Незаметно, легко и неминуемо. Я по-хозяйски обхожу ряды пустых домов, иногда улыбаясь отражениям в многочисленных зеркалах. Лэндхелл растет от центра к окраинам. И пусть, многие мелочи еще не готовы, пусть книги в библиотеке лишь пустышки со случайными названиями, а маки в центре рассажены хаотичными кругами – сделано так много! Под землей покоятся трубы водопровода и электрические провода. Часть я не сумела убрать вниз, это оказалось сильно сложнее. Пришлось проводить их сверху, длинными черными змеями – вдоль четких линий домов. Надо будет озаботиться громоотводами. В самом центре, возвышаясь над очертаниями сырых улиц, уже стоит фасад фонтанов. Воды там нет, и в каменных углублениях играет Лэни – разложила своих кукол и медведей, коврик расстелила. Что-то лепечет, радуется, аж смотреть приятно. Больше всего люблю, когда Лэн ведет себя как нормальный ребенок. Когда вижу, как она играет в куклы в чужих домах, поёт частушки-прибаутки со случайным попутчиком, бессмысленно помогает Эйби с готовкой или рисует картины пальцами – чувство вины немного отступает. Иррациональное и глупое ощущение, не имеющее ничего общего с реальностью. Я отобрала у нее детство. Схватила в охапку, как мешок с пшеницей и потащила в опасное и смертоносное путешествие через весь мир. Лишила ребенка детства. Конечно, это всё бред, это навязано и необоснованно. Я спасла ее от смерти, я слышала, отчетливо и пугающе спокойно.

Она говорит с мертвецами. Она опасна. Ее следует обезвредить.

Обезвредить это убить, не обольщайтесь такой невинной формулировкой. От этого еще хуже: у бедного ребенка не было выбора. Или умереть на эшафоте, даже не сменив зубов, или играть в куклы в каменном теле фонтана. Наверное, второе действительно лучше. Но мне бы хотелось сделать для нее больше, найти безопасное и теплое место, полное фруктов, ягод и сладостей, обучить литературе, языкам и математике, научить танцевать вальс. Подарить тысячи игрушек и красивых платьев. Надеюсь, теперь я смогу это сделать. Конечно, не сразу. Лэндхелл оживет постепенно: с туристами и грузчиками, с новыми жильцами и семьями. Пустые квартиры распахнут им свои двери, а клоны встретят радостной улыбкой, и жизнь, сотканная из лжи и иллюзий, наконец-то приобретет что-то настоящее. Откроем школу, чтобы Лэни закончила хотя бы несколько классов, потом, может, построим институт. За годы скитаний мы научились жить среди людей, не среди манекенов в платьях и костюмах, и я знаю, что людям нужно образование. Они не приглашают учителей на дом, не ходят в частные школы, но сами изо дня в день вчитываются в пухлые тетради, что-то заучивают, пишут. Надеюсь, моя сестренка сможет найти себя в чем-то подобном и заживет свободно. С новым именем и без фамилии, но счастливая. Живая. Любимая.

Оказывается, все это время верчу на пальце кольцо Майи. Надо отвлечься. Со зданиями до вечера всё: остался частный сектор по краям и несколько прибрежных улиц. Ребята здорово помогли, расставляя мелочи, а теперь заняты своими делами. Завтра доработаю город, и послезавтра, то есть, пятого июля, хотя бы к вечеру Лэндхелл сделает свой первый вдох.

Я нахожу его напротив двух массивных зеркал: еще одно волшебство совместных усилий. Они стройные и высокие, как гордые жеребцы, начищенные хозяином до блеска. Солнце, вытягивающее свои острые лучи из-за гор, распадается на рамах фиолетово-желтыми бликами. Такие же робкие светлые пятна ползут по вороху газет и журналов на земле и по широкой спине друга. Последний солнечный зайчик застрял в светлых волосах. За время наших скитаний они отросли и теперь челка смешно спадает парню на лоб. Эйби, не замечая меня, морщится и смахивает непослушные волосы, но те снова рассыпаются на лице.

Я подхожу со спины и осторожно закалываю челку – выглядят не лучшим образом, но, надеюсь, ему теперь удобнее.

– О, – улыбаясь так широко, он похож на щеночка, – привет! Ты закончила?

Я почему-то одергиваю руку.

– Пока нет. Хочу построить еще пару домов, а там посмотрим.

– Только не перетрудись, – он беспокоится? Сердце, не стучи так быстро, эту фразу мне не сказал только мертвый, в ней нет ничего особенного.

– Нормально, – сажусь прямо на горячую землю, – что делаешь?

– Работаю, – усмехается он и обращается к пустоте за своей спиной. Я не понимаю, – ой, ты же не видишь! Сейчас-сейчас. Только мне придется слегка вмешаться в твое личное пространство, ты не против?

– Как будто ты когда-то об этом спрашивал.

– А сейчас спрашиваю.

– Делай что должен.

Эйби садится за мной, так близко, что по спине пробегают мурашки, сопровождаемые холодным потом. Страх мешается со сладким волнением. Его теплые пахнущие лавандой ладони накрывают мои глаза, после чего мягкая и прохладная магическая волна проплывает сквозь ресницы.

Как же я устала от этой томительной невзаимной любви, от этого глупого огня, распаляющего больное, вечно о чем-то тоскующее сердце. Устала от чувств, которые вызывает простое прикосновение и от желаний, порочных и грязных желаний, доходящих иногда до абсурда. Простой люд подобного не стесняется, но во мне еще жива мерзкая чопорная аристократка, и от того мысли о тепле чужих губ на своих почти убивают. Хочется провалиться сквозь землю, или закричать, громко и истошно. Но надо дышать и открыть глаза.

Вижу зеркала, почему-то странно сияющие. Теперь это не просто плоские грани, а целые глубокие порталы. Их темная гладь дергается и мерцает, и тени кружат мимо, как рыбы в вертикальных садах Рилии. Темные существа тянутся и из зеркал за спиной Эйби – аморфные, похожие на людей, сотканные из тёмно-синей дымки. Отражения. Демоны из древних легенд, живущие в проклятых зеркалах. Они смотрят на меня, не имея глаз, и их темные лица сочатся тоскливой пустотой.

– Не переживай, – Эйби, видимо, заметил мое замешательство, – отражения не вредят никому, кроме стражников. И то не всем, а только наиболее способным.

– Но ты самый способный из всех!

– Ой, – кажется, будто я вижу на щеках друга румянец. Но это ложь, просто игра света, – я исключение. Понимаешь, я готов дать им то, что они хотят, в отличие от многих.

– Сделать их клонами?

– Всё верно, – он садится рядом и поднимает взгляд на темных созданий. Я беру в руки газету из стопки с названием «не подходит», – всё, чего они хотят – жить. Это немного вдохновляет. Становясь клоном, отражение будто бы перерождается, забывает все, что знало,  и обретает личность человека, которым становится. Ну, с парой отличий. Как по мне, слишком уж высокая цена за жизнь, но они готовы ее платить.

– Но почему?

Автоматически складываю газету. Получается какая-то поделка.

– Честно, не спрашивал. Да и не ответят они. Рта же нет. Но я лично думаю, что на Зазеркалье проклятие. Они не могут туда попасть. В настоящее зазеркалье – что-то их держит и прижимает к прослойке, а значит, и к поверхности, а значит, и к нам. Как те ловушки в гробницах, когда стены неожиданно смыкаются. И они в этом узком пространстве как в бесконечной клетке.

Как сложно. Нет у меня никакого пространственного мышления. Но будто бы звучит логично.

– И кто его по-твоему наложил? Кому вообще надо проклинать целый мир?

– Видимо, кому-то надо. Этого я уже не скажу.

Замолкаем. Мои руки неуверенно складывают кораблик из газеты. Но думать об этом не хочется. Хочется думать хотя бы об отражениях.

Я их никогда не видела, но теперь думаю – это на что-то похоже. На то изображение из сборника Каролинских легенд, каменную печать на стене валуна. Тревожную, тоскливую, истошную. Черно-белая зернистая фотография – извилистое тело на омываемой волнами скале. И та легенда. Человек, не захотевший умирать, человек, потерявший все, даже свое лицо. Он был очень похож на то, что я вижу.

– Человек-тень из Каролины был зеркальным клоном? – с губ сорвалось, даже проанализировать не успела.

– Боже милостивый, я тоже об этом думаю! Нет никаких точных сведений, но… Ты же знаешь, что случается с клонами, когда они узнают правду о своей природе? Вот этот круши-ломай режим, помутнение рассудка. Почему это происходит? Ну, осознание того, что ты не человек – слишком сильное потрясение, а магическая оболочка клонов очень нестабильна. Так вот, я думаю, что разрушение всего окружающего лишь один из возможных исходов, но не единственный. Возможно, некоторые клоны могли разрушать не мир, а сами себя. Самоуничтожение. Самовозгорание. Но не до конца.

– До основания. Только первичная оболочка, – почему-то перехожу на шепот, сглаживая уголки корабля.

– Всё верно. Ну и здесь они не жильцы. Вот и распадаются на магический пепел. Красивая, но болезненная смерть. Наверное, я не умирал, не знаю.

– Несправедливо. Было бы здорово снять проклятие с этого мира.

– Тоже об этом думаю. Но чтобы войти в зазеркалье нужно то, чего у меня нет, – Эйби смеется, но его смех не дает согреться, лишь заставляет всё сжаться от странного, почти интуитивного ужаса, – смелость.

– Что? – кажется, я подавилась воздухом, – Ты ведь самый смелый человек, которого я знаю!

– Ужас какой. Я главный трус команды, разве нет? – чувствую на себе его непривычно тяжелый взгляд, – о, это кораблик? Сделаешь еще, пока я разберусь? Пойдем запустим с ребятами.

Обреченно киваю и тянусь к журналам из отклоненной стопки. Наверное, так прочнее.

В Рилии есть традиция, детская забава. Сначала так развлекались простолюдины, но постепенно дошло и до высших сословий. Перед важным событием надо обязательно пустить бумажный кораблик по волнам. Тогда все точно получится.

Эйби погружается в работу. Он общается с синеватыми тенями без слов и жестов, на тонком, неуловимом уровне. В уголках его глаз – голубой отблеск. Наверное, это из-за того заклинания. Я смотрю на друга очень долго, стараясь унять это странное, тревожное предчувствие. Но оно не стихает, напротив, нарастает как похоронный звон.

***

Солнце опускается все ниже. Его уже не видно из-за гор, только лучи тянутся вдоль неба. Как чьи-то длинные руки. Я уже отстроила все, что хотела и расхаживаю в «Цветении» – так мы назвали одну из моих любимых гостиниц. Одна из немногих, выверенная до сантиметра, живая, скрипучая. На трех этажах – потрясающие номера с кроватями, коврами и глубокими умывальниками. На самом последнем – несколько узких балконов, выходящих к морю. Конечно же, везде цветы – в горшках вдоль окон, на балконах, в вазонах у двери. Несколько горшков я позже поставлю в угол и наполню их вечными антуриумами или каллами. Только белыми, не красными. Никакого красного. Особенно здесь. Оранжевый, розовый, желтый – но не красный. Даже в картинах.

Только думаю о картинах, как слышу: пришел. Руби с пухлой стопкой самых странных пейзажей и портретов, которые только можно представить. Знаю, что там будет, хотя еще не видела. Он придерживается одного стиля, пусть дикого и сюрреалистичного.

– Я принес сюда, – улыбается он, поднимая сияющий взгляд. Сейчас я даже не боюсь. Иногда не боюсь, и как это удивительно.

– Отлично, давай посмотрим что куда, – надо отвести его к столу и разложить картины. Прямоугольные полотна тяжеловаты, но я справлюсь.

Поля, бесконечные пшеничные поля. Незнакомка в пышной шляпе. Плоские, утекающие куда-то часы – это не он придумал, но мысль мне нравится. Иногда время так и ощущается. Жидким и медленным потоком. Несколько натюрмортов и щегол в профиль. Его лапа прикована к жердочке маленькой цепью. Из-за освещения кажется, что птица вот-вот заплачет. Это очень хорошо. Картины можно повесить через каждые несколько ступенек, а оставшиеся – по комнатам, начиная с верха. Только вот…

Почему Руби не показывает последнюю картину?

– А это незаконченная? – бог мой, да зачем так дергаться? Я же не укушу.

– Нет… Да… Она… Нет, – он явно нервничает, руки дрожат. Мне теперь интересно до ужаса. Не будет ли слишком жестоким заставить его?

– Господь, ну не похабщина же там, ты чего, – честно, впервые вижу Руби таким взволнованным. Непривычно.

– Нет, – он неуверенно показывает полотно.

Это Эйби. Его светлые, слегка золотистые волосы, его очаровательная косичка от виска и украшения на ней. Его ямочка на подбородке и слегка выступающие ключицы. Но вместо лица – огромная яма, глубокая чернота. Клякса, напоминающая пустые лица отражений. Ни улыбки, ни вздернутого носа, ни даже намека на лицо. И чувства вызывает странные – в первую очередь тоску. Едкую, тяжелую, болезненную. Что-то, что я чувствовала когда-то, в начале путешествия. Нас тогда было больше, и Эйби привязался к какой-то девчонке, ее, кажется, звали Марианна. Черноглазая шатенка с запретной ступенью какой-то магии, уже не помню. Я тогда очень злилась, но больше грустила. Именно этой мерзкой и липкой грустью, в которую меня вновь погрузил этот чертов портрет.

Не знаю, что сказать. Почему он это нарисовал? Почему именно Эйби? Это случайность или же…

Не хочу знать.

– Да, это лучше не вешать в отеле, – надо улыбаться, – извини, что заставила показать.

– Ничего, – и снова спокойное, слегка отстраненное выражение лица. Будто бы всего остального, горького и неправильного, между нами и не было, – пойдем? Пора отплывать.

Остается только кивнуть и подхватить кораблик из старого журнала. Гладкая бумага слегка сминается под пальцами.

***

Штиль. Последние солнечные лучи желтыми брызгами распадаются на практически ровной воде. Камни и песок впиваются в голые ноги, и ветер развевает легкое короткое платье. Ткань раздражающе бьет по коленям. Шальные потоки воздуха мягко обнимают ноги и почти толкают вперед. Пахнет солью и магией.

– С берега неудобно будет, – Фел озадаченно проводит рукой у самого дна. От ее движения вода вспыхивает синим. Как поверхность зеркала.

– Думаю, зайти по колено будет достаточно, – я внимательно оглядываю парней. Руби, кивая, заходит в воду прямо в штанах, а Эйби закатывает одежду и подхватывает Лэни на руки. Сестренка сжимает бумагу слишком сильно, и у ее миниатюрного кораблика появляется смешной изгиб.

– Лэн, аккуратнее, – Фел уходит вперед, улыбаясь сестренке. Я спешу за ней. Вода плотная, вязкая и очень, очень синяя. Синяя и прохладная, не знающая ни крови, ни июльской жары. Такая вода бывает только в морях, связанных с океаном.

Такая вода напоминает о доме,

– Ладно, давайте запускать, – Эйби каким-то чудом не роняет Лэни, но мочит край блузки. Они опускают свои корабли одновременно, а соленые волны легко подхватывают бумагу и тянут в темнеющее небо у линии горизонта.

Я медленно и бережно опускаю кораблик рядом. Зачем-то задерживаю дыхание. Закрываю глаза. Запах соли становится сильнее, мешаясь с пряным вечерним ароматом. В ушах сладко шумит спокойная вода, ее перебивает мягкий ветер. Не вижу небо, но чувствую его каждым нервным окончанием. Оно широкое и пустое, оно одинокое и величественное. Оно – колыбель звезд и планет, место начала и конца. Я хочу быть небом. Я хочу быть морем. Сильной, но не злобной. Чувствительной, но не нервной. Спокойной, но не безразличной. Я хочу быть хорошей подругой и старшей сестрой, честным лидером восстания и мэром. Словом, я хочу быть счастливой.

Мир, можно я буду счастливой? Я заслужила?

Раскрываю глаза, надеясь увидеть в глубокой темноте вечера полосу падающей звезды. Но всё тихо: небосклон холоден и непреклонен. Что же. Молчание – знак согласия, ведь так? Что-то вроде «делай что хочешь, маленький человек, я не буду тебе мешать»? Хороший ответ. Мне нравится.

Смотрю вперед. Кораблики медленно плывут по спокойному морю вдаль, к туманным берегам Тавореха. Самый маленький и слегка мятый принадлежит Лэни – он немного отстает от бодрого косяка, но ветер бережливо толкает бумажное судно вперед. Как символично.

– Тут рыбки! – Лэн восторженно указывает куда-то вниз, в отблески синего света у наших ног.

Действительно, рыбки. Целый косяк каких-то мальков. Чудны́е, пучеглазые, заостренные с двух сторон. Мы всматриваемся в их блестящие тела.

– Благостно, – с чувством выдыхает Руби, и мы дружно вздыхаем, – счастливые секунды среди тоски лет.

Он прав. В нашей жизни немного таких тихих моментов, наполненных невинными детскими шалостями. И от того они так ценны и дороги сердцу. Но, я надеюсь, нет, я верю всем своим глупым сердцем: их станет больше. У нас все получится. Каким бы ни было будущее, ждущее нашу маленькую компанию – оно будет счастливым. Хватит уже страдать.

Мы идем обратно под звонкий треск цикад. Над головой пролетает летучая мышь, поднимается ветер. Сзади – громкий и неожиданный всхлип моря. Первая волна за вечер, нарушающая зеркальный штиль. Я не хочу оборачиваться, но делаю это.

Все корабли смыло волной – море, теперь буйное и неспокойное – пусто от края до края. Через миг с новой волной на крупные камни прибивает чье-то бумажное судно с помятым краем.