Американская мечта

На следующий день школа казалась Максу минным полем. Каждый толчок в плечо в узком коридоре отзывался вспышкой боли, заставляя его судорожно хватать ртом воздух. Он пришел к кабинету французского раньше всех, надеясь на тишину.

Макс опустился на подоконник, стараясь не касаться спиной рамы. Перед глазами расплывались строчки учебника. Тема «Ma journée» (Мой день).

Макс горько усмехнулся. В его учебнике не было слов для «затем мой отец бьет меня кабелем» или «потом я иду в школу, притворяясь живым».

— Привет, Макс, — раздался негромкий голос.

Эмма стояла у двери. Без группы поддержки, без Чада, без вечной маски «королевы бала». Она выглядела бледной, и в её глазах было что-то, чего Макс раньше не замечал — усталость, похожая на его собственную.

Макс инстинктивно сжался, отодвигаясь к самому краю подоконника. Он посторонился её, как лесной зверек.

— Ты всегда убегаешь, — тихо сказала Эмма, подходя ближе. — Знаешь, Макс... а ты мне раньше нравился. Прямо очень.

Макс замер. Он поднял на неё глаза, в которых отразилось полное непонимание.

— В смысле? — его английский был сухим и коротким. — Почему?

— Ты настоящий, — Эмма прислонилась к стене рядом с ним. — В тебе какой-то дух есть, которого нет в американцах. Но сейчас не бойся, — она грустно улыбнулась, — я люблю другого.

Наступила тяжелая пауза. Макс не знал, что отвечать. Для него, «сожителя» и изгоя, признание первой красавицы школы звучало как сцена из чужого кино.

— Ты тоже в курсе слухов? — внезапно спросила Эмма, пристально глядя на него.

— Каких... слухов? — Макс нахмурился.

Эмма сделала шаг вперед и медленно положила ладонь на свой абсолютно плоский живот.

— Не ври, тебе не идет. Уже почти вся школа шепчется. Пока не знает только Чад. Он слишком занят собой, чтобы заметить.

Макс отвел взгляд. Он вспомнил вчерашний разговор в туалете, слова Тони и ярость Чада. Ему было трудно подбирать слова, но он попытался вспомнить русскую поговорку, переводя её в уме на простой английский:

— У нас говорят... нельзя спрятать большую иголку в мешке. Она выйдет наружу.

Эмма кивнула, и её пальцы чуть сильнее прижались к животу.

— Да. Только... отец-то не Чад. А Тони.

Она замолчала, ожидая его реакции. В её глазах мелькнул вызов, за которым прятался жуткий страх.

— Да, теперь ты можешь подумать, что я шалава, — выплюнула она это слово, как будто заранее защищаясь от удара.

Макс медленно поднял на неё взгляд. Он вспомнил свою ночь, свой сахар на полу, свою исполосованную спину и святых на иконах из Интернета, которые никогда не отворачивались от грешников.

— Who am I... — начал он медленно, тщательно выговаривая каждое слово на своем ломаном языке. — Кто я такой, чтобы быть твоим судьей?

Эмма вздрогнула. Она ожидала презрения, осуждения или глупых расспросов, но не этого простого, почти библейского принятия. В пустом коридоре перед кабинетом французского они вдруг стали равными: двое подростков, у каждого из которых была своя «Помпея», готовая вот-вот залить всё вокруг раскаленной лавой.

Громкий, раскатистый смех Чада ударил по ушам, как гонг, возвещающий о конце их короткого перемирия. Эмма мгновенно преобразилась: плечи расправились, подбородок взлетел вверх, а взгляд стал холодным и пустым. Она снова стала той, кем её хотел видеть Чад — недосягаемым трофеем.

Макс почувствовал, как внутри всё сжалось. Он не мог помочь ей с её тайной, не мог защитить от Тони, но он знал, что такое быть загнанным в угол.

Он быстро залез в рюкзак, стараясь не морщиться от боли в лопатках, и вытащил маленький клочок бумаги — набросок, который он сделал вчера ночью, после того как Геннадий отказался от него. Это была не икона, а просто переплетенные линии, напоминающие кокон или защитную скорлупу.

— Эмма, — шепнул он, протягивая листок. — Береги себя.

Она едва успела кивнуть, когда в коридор ввалились Чад и Тони. Они шли вальяжно, толкая друг друга, и Чад, заметив Макса рядом с Эммой, скривился в привычной гримасе.

— О, посмотрите-ка! Наш русский художник окучивает мою королеву? — Чад громко хохотнул, обращаясь к Тони. — Слышь, Эм, осторожней, от него же воняет как из дешевого бара.

Тони стоял чуть позади, глядя на Эмму с тем самым собственническим блеском в глазах, который теперь, после её признания, казался Максу тошнотворным.

— Да брось, Чад, — лениво отозвался Тони. — Макс у нас просто особенный. Может, он вообще... ну, ты понимаешь, — он сделал характерный жест. — Педик. Сидит тут, стишки на французском учит, на мужиков рыжих засматривается.

Чад подошел вплотную к Максу. Тот не шелохнулся, хотя сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. Чад замахнулся, словно хотел отвесить Максу подзатыльник, но рука замерла в воздухе. Он прищурился, разглядывая бледное, почти прозрачное лицо одноклассника и то, как неестественно прямо тот держит спину.

Внезапно выражение лица Чада изменилось. На секунду из него исчезла спесь, сменившись чем-то странным, грубым, но почти человеческим. В этой извращенной системе ценностей Чад считал Макса «своим» неудачником, частью своего школьного ландшафта.

— Слышь, ты, — вдруг негромко сказал Чад, и в его голосе прорезалась странная, злая забота. — Ты чего такой белый? Как будто тебя в холодильнике держали. Тебя что, дома вообще не кормят?

Чад выудил из кармана своей спортивной куртки помятый протеиновый батончик и с силой ткнул им Максу в грудь.

— Жри давай, — буркнул он. — А то грохнешься в обморок прямо на уроке, а мне потом объясняй, что я тебя пальцем не трогал. Выглядишь как смерть на каникулах. Бесишь.

Эмма смотрела на эту сцену, не дыша. Тони усмехнулся, но промолчал.

Макс взял батончик дрожащими пальцами. Это была самая странная форма сочувствия, которую он когда-либо видел: удар и подачка в одном флаконе.

— Спасибо тебе, Чад, — тихо ответил Макс.

— Да пошел ты, — Чад обхватил Эмму за талию и потащил за собой по коридору. — Пошли, Эм, а то у меня от этого парня депрессия начинается.

Эмма обернулась всего на секунду. В этом коротком взгляде было больше правды, чем во всей «Ma journée», которую Максу предстояло сегодня рассказать на уроке.

***

Библиотека школы пропахла старой бумагой и дезинфектором. На дубовом столе вперемешку лежали учебники истории, тетради Мэри, исписанные мелким почерком, и ланч-боксы.

Макс смотрел в текст, и в голове происходила странная химическая реакция. Латиница превращалась в знакомые образы. «Charles XII» — это Карл XII. «Battle of Poltava» — Полтавская битва. «Peter the Great» — Пётр Первый.

Он знал эту историю до костей: про замерзшие шведские полки, про мазепинское предательство, про то, как Россия прорубила окно туда, где он сейчас сидел и мучился с предлогами. Он мог бы рассказать им всё в деталях, но английские слова застревали в горле, как сухие хлебные крошки.

— Макс, отойдём? — тихий, нервный голос Элайджи разрезал тишину.

Элайджа выглядел плохо. Под глазами залегли тени, руки в карманах толстовки постоянно двигались. Он стоял у края стола, не глядя на остальных.

Макс даже не поднял головы от учебника. Каждое движение спины напоминало о вчерашнем дне, и у него просто не было сил на новые школьные интриги.

— Я не хочу с тобой разговаривать, — отчеканил он.

— Это не для всех, — Элайджа сделал шаг ближе, понизив голос до шепота. — Пожалуйста.

Макс наконец выпрямился, превозмогая боль в лопатках, и обвел взглядом своих друзей: сосредоточенного Джоша, Энн и Мэри. В его мире тайны всегда вели к ударам — либо ремнем, либо в спину.

— Где больше двух, надо говорить вслух. У нас так говорят, — Макс выдал кальку с русской

фразы, но смысл был понятен. Он не собирался больше играть в секреты.

Элайджа запнулся. Он обвел взглядом компанию. Джош уже отложил ручку, и его лицо приняло то самое выражение «защитника», которое Макс видел в туалете.

— Ладно, — Элайджа нервно облизнул губы. — Вы тоже... щемленные. Изгои. Вас Чад за людей не считает. Давайте ему отомстим. У меня есть план, я...

— Элайджа, свали, а? — перебил его Джош. Его голос был низким и предупреждающим. —

Нам не нужны твои планы. У нас тест завтра по истории, и мы пытаемся помочь Максу не вылететь из школы.

— Да, — коротко подтвердил Макс, возвращаясь к Полтаве.

Элайджа задрожал от обиды. Его «план» был единственным, что давало ему чувство контроля над своим страхом перед Чадом, а его просто выставили.

— Вы не понимаете! — выплюнул он. — Он не остановится. Да кому он нужен, когда вас завтра в порошок сотрут!

Мэри подняла голову от конспектов и поправила очки. — Элайджа, месть — это не историческая категория. Это драма. А мы учим факты. Уходи.

Элайджа постоял еще секунду, глядя на них как на сумасшедших, которые на тонущем корабле обсуждают цвет занавесок, и резко развернулся. Его шаги быстро затихли в лабиринте книжных стеллажей.

— Странный он, — буркнул Марк, чеша затылок. — Макс, так что там с этим Петром? Почему он не сдался после Нарвы?

Макс посмотрел на Джоша. Тот всё еще смотрел вслед Элайдже, и в его глазах читалось сомнение. Джош знал, что Чад злится. Знал про Эмму. И, глядя на бледного Макса, понимал, что Элайджа в чем-то прав: даты не спасают, когда на тебя идет лавина.

— Пётр... он был сильным, — медленно произнес Макс, подбирая слова. —Он сказал: «Я создам новую армию». Он создал новую армию по образу своих... — Макс замялся как будет по-английски «Потешные полки», — Игровые армии. Даже если он проигрывает — он учится.

— Это хороший подход для завтрашнего теста, — улыбнулась Энн. — Давайте дальше. 1714 год, мыс Гангут...

***

Когда библиотека начала пустеть, а дежурный стал демонстративно позвякивать ключами, Энн и Мэри начали собирать вещи. Марк уже вовсю зевал, а Макс чувствовал, как спина превращается в одну сплошную пульсирующую рану. Обезболивающее, которое втайне от отца сунула ему утром мать, перестало действовать.

— Мы закончили на сегодня? — Мэри вопросительно посмотрела на Джоша.

— Да, валим отсюда, — кивнул рыжий. — Макс, тебя до дома довести?

Макс покачал головой. Он знал, что Джош хочет помочь, но ему нужно было время. Побыть одному до того, как он снова войдет в дом.

— Нет, спасибо. Я... пешком. Надо подышать.

На выходе из школы, когда остальные уже разошлись, Макс увидел Эмму. Она стояла у колонны, прикрытая тенью, и явно кого-то ждала. Чада рядом не было — его джип с ревом умчался пять минут назад.

— Макс! — она сделала шаг вперед. — Подожди.

Он остановился. Холодный воздух Мэна обжег легкие, но это было даже приятно.

Макс замер, глядя на то, как Эмма протягивает ему руку. В тусклом свете пасмурного предвесеннего неба он увидел, что на её ладони — обычный «Сникерс» в шуршащей обертке.

— Чад дал тебе протеиновый, — тихо сказала она, и в её голосе проскользнула едва заметная усмешка. — Но это гадость, на вкус как картон. Возьми нормальный шоколад. Тебе нужны силы, Макс. И... сахар. Чтобы голова соображала на тесте.

Макс взял батончик. Он был теплым от её ладони. Это был второй «подарок» за день от самой странной пары в школе.

— Спасибо, — ответил он, стараясь не смотреть ей в глаза. — Ты... береги себя.

Эмма кивнула. Она уже собиралась уйти к машине подруги, но обернулась.

— Номер на обороте обертки, — развернулась она. — Напиши его себе в телефон и выбрось фантик. Чад иногда проверяет мои контакты, так что я записала тебя как «M. Bakery». Типа доставка хлеба. Тебе подходит. Это мой настоящий номер, — Эмма посмотрела ему прямо в глаза. — Не тот, что в Инстаграме. Если... если ночью станет совсем плохо. Или если тебе нужно будет куда-то уйти. Пиши.

Макс посмотрел на цифры.

— Почему ты... — начал он, но слова застряли.

— Потому что ты не судья, Макс, — она слабо улыбнулась. — И потому что иголку в мешке не утаить. Удачи с тестом по Петру Первому.

Она развернулась и быстро пошла к стоянке, где её ждала подруга на старом седане. Макс остался стоять у тяжелых школьных дверей. Холодный ветер Мэна пробирался под куртку, заставляя мышцы спины непроизвольно сокращаться, от чего раны обжигало новой волной боли.

***

Дома было темно. Запах табака стал гуще — казалось, он пропитал даже стены. Геннадий сидел в кресле в гостиной, глядя в выключенный телевизор. Он не обернулся, когда Макс вошел.

— На кухне гречка. Поешь, — бросил отец в пустоту. Голос был сухим, безжизненным.

Макс прошел мимо, не отвечая. Он не был голоден. Зайдя в свою комнату, он первым делом проверил замок. Затем достал учебник истории и открыл страницу 114. Гангутское сражение. 1714 год.

Он смотрел на схему боя, но видел только полосы от кабеля на своей спине и номер телефона Эммы.

В дверь негромко постучали. Не кулаком отца, а осторожно, костяшками пальцев. Это была мать.

— Макс, — прошептала она за дверью. — Я принесла мазь. Открой.

Макс щелкнул замком. Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы мать могла проскользнуть внутрь. Она вошла, прижимая к груди тюбик с мазью и моток бинта, оглядываясь на коридор, словно шпионка в собственном доме.

— Снимай, — шепнула она, указывая на футболку. — Пока отец телевизор переключает, я быстро...

Макс помедлил, затем медленно, через силу, стянул ткань через голову. Мать ахнула, прикрыв рот ладонью. В полумраке комнаты иссиня-черные жгуты от кабеля на бледной спине сына выглядели как размашистые мазки тушью на чистом холсте.

Но ужас в ее глазах почти мгновенно сменился чем-то другим — горьким, поджатым разочарованием. Она начала выдавливать мазь на пальцы, и ее движения были резкими, сердитыми.

— Господи, Максим... ну за что же ты нас так наказываешь? — выдохнула она, и в ее голосе вместо сочувствия зазвучал упрек. — Отец копейку к копейке, чтобы ты в люди выбился. А ты? Пришел домой на рогах, еле на ногах стоял... Разве так можно? Ты же знаешь, какой отец вспыльчивый. Ты сам его довел.

Холодная мазь коснулась раненой кожи, но слова матери обжигали сильнее кабеля. Макс замер, вцепившись пальцами в край стола.

— Я выпил всего одну банку пива, — тихо сказал он, глядя в стену. — Одну, мам. Джош угостил. Я не был пьяным.

— Пиво, не пиво... Запах-то был! — она продолжала втирать мазь, почти причиняя боль своей торопливостью. — Отец за тебя боится. В этой стране чуть что — и всё, пропали. Ты думаешь, ему легко? Он в твои годы...

— Я знаю, что он делал в мои годы, — перебил её Макс, и в его голосе впервые прорезался холодный металл. — Он сам рассказывал. Как они в девяностые пили «чернильное вино» ведрами и радовались, что живы. Как дрались за гаражами. Почему ему было можно, а мне за одну банку — кабель по спине?

Мать замолчала на секунду, её рука дрогнула. Она отвела взгляд, не зная, что ответить на эту простую, убийственную логику.

— Тогда времена были другие, — наконец выдавила она, накладывая бинт. — И страна другая. А здесь... здесь мы никто, Максим. Если ты сорвешься — нас раздавят. Отец хочет, чтобы ты был крепким. Чтобы не стал как эти... американцы разбалованные.

— Он уже сделал меня крепким, — Макс повернул голову, глядя на неё через плечо. — Он сделал меня настолько крепким, что я теперь вообще ничего не чувствую. Ни любви, ни дома. Ничего. Только тишину.

Мать быстро спрятала мазь в карман халата. Она не обняла его, не поцеловала в макушку. Она просто поправила воротник его чистой футболки, которую он начал натягивать.

— Поешь гречку, — бросила она напоследок, уже открывая дверь. — И не зли его больше. Завтра вставай вовремя.

Дверь закрылась. Макс остался один в комнате, пахнущей аптекой и дешевым шоколадом от обертки «Сникерса», которая лежала на столе.

***

Макс сидел за столом, уставившись в схему Гангутского сражения, но даты и стрелки флотилий расплывались перед глазами. В голове вместо английских терминов всплыл голос старой учительницы истории из Витебска. Он вспомнил её сухую руку, указывающую на карту, и тихий, торжественный рассказ о том, как перед решающим боем под Полтавой Пётр Первый молился перед Казанской иконой Божией Матери.

Учительница говорила, что царь тогда не спал, а в шатре пахло ладаном и порохом.

Макс отодвинул учебник. Тест по Северной войне подождет. Ему нужно было выплеснуть это оцепенение на бумагу, иначе оно бы задушило его. Он вытащил чистый лист из альбома и взял простую черную ручку — ту самую, которой он обычно делал наброски.

Линии ложились на бумагу резко, с надрывом.

В центре листа возник тяжелый, походный шатер. Ткань провисала под тяжестью пролитого над Полтавой дождя. Макс рисовал Петра не великим императором в парадном мундире, а измученным, огромным человеком с лихорадочно горящими глазами. Царь сидел на простом складном стуле, его огромные ладони покоились на коленях, а плечи были ссутулены — точь-в-точь как у Геннадия сегодня вечером в кресле.

Но перед Петром, на грубом деревянном ящике из-под снарядов, стояла она. Казанская.

Макс вырисовывал икону мелкими, кропотливыми штрихами. Лик Богородицы он сделал строгим и печальным. В его воображении свет от единственной свечи в шатре падал так, что золотое сияние иконы отражалось в медных пуговицах мундира Петра и в его расширенных зрачках.

Это был момент абсолютной тишины перед катастрофой. Снаружи — тысячи солдат, шведские каре и грохот пушек, а здесь, внутри — только человек и его Бог. Макс поймал себя на мысли, что рисует не просто историю XVIII века. Он рисует надежду. Надежду на то, что даже когда всё вокруг рушится, когда ты один в чужой стране и собственная плоть горит от ударов, можно найти точку опоры.

Он добавил теней под глазами Петра. Царь на рисунке выглядел так, будто он тоже знал, что такое предательство и что такое строить новый мир на костях и боли.

Когда рисунок был закончен, Макс почувствовал странную пустоту. Спина под бинтами, наложенными матерью, онемела, но на душе стало чуть светлее. Он аккуратно сложил лист и вложил его прямо в учебник истории — между страницами о Полтавской битве.

***

Класс замер в напряженной тишине, нарушаемой только шорохом раздаваемых листов. Макс сидел за своей партой, стараясь дышать ровно. Бледность его лица в утреннем свете ламп казалась почти мелом, но в глазах застыло странное, холодное спокойствие — то самое, что приходит к человеку, которому уже нечего терять.

В этот момент дверь с грохотом распахнулась. В класс ввалился Чад, запыхавшийся, в своей неизменной спортивной куртке, на ходу застегивая рюкзак. Он явно проспал, и его обычная самоуверенность была сдобрена утренним раздражением.

— Простите, мистер Бук, будильник сдох, — бросил он учителю, даже не глядя на него, и направился к своему месту в заднем ряду.

Макс потянулся к учебнику, чтобы достать ручку. Пальцы, всё еще немного дрожащие после бессонной ночи, неловко задели край страниц, и сложенный листок с рисунком выскользнул, плавно спланировав на пол прямо под ноги проходящему Чаду.

Тот остановился. Тяжелая подошва кроссовка замерла в сантиметре от бумаги. Чад нагнулся, поднял листок и развернул его одним резким движением.

На секунду в классе стало совсем тихо. Чад смотрел на измученного Петра, на темный лик Казанской иконы и на свет единственной свечи, выведенный тончайшими штрихами черной ручки. На его лице мелькнуло что-то похожее на замешательство — он явно не ожидал увидеть такую детализацию и такую тяжелую, почти осязаемую атмосферу на обычном клочке бумаги.

Но за спиной Чада послышался смешок Тони, и маска «крутого парня» мгновенно вернулась на место. Чад вскинул бровь и с кривой усмешкой потряс листком перед лицом Макса.

— Опять за свое, художник? — голос Чада прозвучал нарочито громко. — Красиво свою хрень рисуешь. Это что, твой новый бойфренд?

Он ткнул пальцем в изображение Петра, чьи лихорадочные глаза на рисунке, казалось, смотрели прямо сквозь Чада.

— И что это за баба на ящике? — Чад хохотнул, указывая на икону. — Твоя святая заступница? Ты реально думаешь, что это тебе поможет не завалить тест, неудачник?

Макс смотрел на рисунок в руках Чада. Он видел, как грубые пальцы сминают край бумаги, на которой он вчера ночью оставил остатки своей души. Ему хотелось вскочить, вырвать лист, закричать, но спина отозвалась резким предупреждающим уколом боли.

Джош, сидевший через два ряда, наполовину приподнялся со стула, его лицо залилось краской гнева.

— Чад, отдай бумагу и сядь на место, — не выдержал мистер Бук, подходя к ним. — Мы начинаем тест. Макс, это я забираю. Нечего на уроках рисовать. Малевич

Мистер Бук посмотрел на рисунок, усмехнулся, и положил его себе на стол.

Тишина в классе давила на виски. Мистер Бук прохаживался между рядами, и каждый его шаг отдавался в ушах Макса тяжелым ударом пульса. Тестовая часть по истории на английском была для него лабиринтом: даты он знал, но варианты ответов на иностранном языке путались, как тонкие нитки.

Макс осторожно, стараясь не шевелить плечами, потянул за край рукава. Узкая полоска бумаги, исписанная мелким почерком, скользнула в ладонь. Он прикрыл её краем экзаменационного листа, чувствуя, как по спине под бинтами стекает холодная капля пота. Один взгляд. Ему нужен был всего один взгляд на детали Ништадтского мира.

Внезапно тишину разрезал резкий голос Чада:

— Мистер Бук!

Макс вздрогнул. Сердце ухнуло куда-то в желудок. Он был уверен: всё, конец. Шпаргалка жгла ладонь. Он медленно повернул голову к Чаду, ожидая увидеть торжествующую ухмылку и вытянутый палец, указывающий на его рукав. Чад действительно смотрел прямо на него — их взгляды встретились на долю секунды. Чад точно видел бумажку. Он видел, как Макс судорожно сжал кулак.

Но Чад даже не моргнул. Он вальяжно откинулся на спинку стула, закинув руку за голову, и перевел взгляд на учителя.

— Да, Чад? Ты закончил? — Мистер Бук остановился прямо у парты Макса.

— Да нет, я просто подумал... — Чад лениво почесал подбородок, продолжая краем глаза фиксировать замершего Макса. — А зачем нам вообще писать этот тест про каких-то русских? Мы вроде в Америке, нет? Кому какое дело, что там Петр делал триста лет назад в своей Полтаве? Это же... ну, бесполезно для нас.

Макс застыл, не понимая, что происходит. В его голове не укладывалось: Чад, который называл его «педиком» и смеялся над рисунком, сейчас устроил этот нелепый спектакль, отвлекая учителя в самый критический момент.

Мистер Бук вздохнул, поправляя очки. Он явно не в первый раз слышал подобные вопросы от футболистов.

— Чад, история Европы напрямую повлияла на формирование современных мировых границ и дипломатии. Северная война — это не просто «про русских», это про баланс сил. Если ты хочешь получить А или В, тебе придется в этом разобраться.

— Ну ладно, — буркнул Чад, опуская взгляд в свой листок. — Я просто спросил.

Учитель прошел дальше, к окну, увлеченный своим коротким лекционным ответом. Макс быстро, почти лихорадочно, заглянул в шпаргалку, списал нужные даты и спрятал бумажку обратно в рукав.

Он снова посмотрел на Чада. Тот сидел, низко наклонившись над партой, и с каким-то ожесточением чиркал что-то в своем тесте. Он не обернулся. Не подмигнул. Он просто дал Максу этот шанс, прикрыв его своей наглостью, как щитом.

***

Коридор постепенно пустел. Макс шел в столовую, куда пошли Энн, Мэри, Марк и Джош, прижимая учебник к груди, стараясь не задеть плечом прохожих. Боль в спине после долгого сидения на тесте стала колючей, сухой. Рядом, чеканя шаг тяжелыми кроссовками, шел Чад. Он выглядел раздраженным, словно сам факт того, что он совершил добрый поступок, причинял ему физический дискомфорт.

— Не смотри на меня так, — бросил Чад, не поворачивая головы. — Ты всё еще придурок и лузер. Просто... я не люблю, когда учителя думают, что они самые умные. И этот Бук со своей историей... бесит.

Макс остановился. Он пытался переварить услышанное. В его мире люди делились на тех, кто бьет, и тех, кто прячется. Чад не вписывался ни в одну категорию.

— Ты... помог мне, — медленно произнес Макс, подбирая английские слова. — Почему?

Чад резко остановился. Его лицо на секунду дернулось.

— Потому что твой «Петр» на рисунке выглядел так, будто готов сдохнуть, но не сдаться. Мне такие нравятся больше, чем такие крысы, как Тони.

— В смысле? — Макс нахмурился. — Тони твой... друг. Лучший друг.

Вместо ответа Чад вдруг железной хваткой вцепился в предплечье Макса. Тот невольно охнул от неожиданности, когда Чад почти волоком затащил его в нишу за углом, рядом с закрытыми на замок шкафчиками спортзала. Здесь было темно и пахло потом и старой кожей.

— Потому что Тони — лизоблюд, — прошипел Чад, притиснув Макса к стене, но, на удивление, не ударил. — Если меня прижмут, он первый, кто вставит мне нож в спину. Первым сольет меня тренеру или копам, лишь бы самому остаться чистеньким. А ты...

Чад замолчал, вглядываясь в бледное лицо Макса. Его взгляд на секунду стал пугающе проницательным.

— Ты на такое не способен, я по глазам вижу. Ты дюже правильный.

Чад замер. Слово «правильный» повисло в воздухе, как признание в чем-то постыдном. Он понял, что сказал лишнего, что приоткрыл дверь в свою собственную паранойю и одиночество, которое он прятал за курткой футболиста. Его лицо снова исказилось привычной маской ярости.

— Если скажешь кому-то, что я сейчас наплел, — Чад ткнул пальцем Максу в грудь, — завтра же отправишься в свой Санкт-Петербург в контейнере! Понял?

Макс молча кивнул. Он не боялся угроз Чада — после кабеля Геннадия слова школьного хулигана казались просто шумом ветра. Но он увидел в глазах Чада ту же самую трещину, что была в нем самом.

— Понял, — тихо ответил Макс.

Чад резко отпустил его руку и, не оборачиваясь, зашагал прочь, толкнув плечом дверь в сторону спортзала. Макс тряхнул головой и пошёл в столовую