Американская мечта

Воскресное утро в штате Мэн не входило в комнату — оно врывалось в неё, бесцеремонно и ослепительно. Солнце, отраженное от холодного зеркала Атлантики и выбеленное чистотой северного неба, пробивалось сквозь щели жалюзи, нарезая пространство на тонкие, вибрирующие полосы золотистой пыли.

Макс пошевелился под тяжелым одеялом, чувствуя, как сознание медленно, неохотно всплывает из вязкой, бездонной глубины сна. Ему снилось что-то масштабное и тревожное: бесконечные серые равнины, заваленные старыми книгами, и ветер, который вырывал страницы прямо у него из рук. Сон был таким плотным, что реальность казалась на его фоне блеклой подделкой. Макс поморщился, когда один из солнечных лучей прицельно ударил ему в веки. Его лицо, еще сохранившее детскую мягкость, но уже тронутое резкими тенями взросления, исказилось в болезненной гримасе. Он зажмурился сильнее, пытаясь вернуться назад, в тот серый безопасный мир, но свет был сильнее.

Наконец, он сдался. Макс открыл глаза — мутно-серые, цвета штормового неба над Двиной, — и несколько секунд отрешенно рассматривал потолок. В голове было стерильно и пусто. Вчерашний день — прогулка, кофейня, странный парень у церкви — всё это смыло мощной волной ночного забытья. Память еще не подгрузила файлы реальности; он просто был здесь и сейчас, в этой светлой коробке дома в штате Мэн.

Макс откинул одеяло и сел на край кровати. Он спал полуголым, лишь в свободных хлопковых боксерах. В этом утреннем свете его фигура казалась воплощением юношеской угловатости и беззащитности. Узкие плечи с отчетливо проступающими ключицами, длинная, почти лебединая шея и впалая грудь, где под кожей мерно, как маятник, перекатывался ритм сердца. Его кожа, бледная, почти фарфоровая, контрастировала с беспорядком темно-русых волос. Пряди слиплись на лбу, закрывая брови, и Макс раздраженно откинул их назад пятерней. Его руки, тонкие, с длинными «пианистическими» пальцами, чуть подрагивали от утренней прохлады. Он выглядел как живой набросок, сделанный быстрыми штрихами сепии — ломкий, нервный и абсолютно неприкаянный.

Он встал, чувствуя кожей покалывание кондиционированного воздуха. Быстро, почти механически, натянул домашние штаны и старую серую толстовку, которая была ему велика на два размера. Перед тем как выйти, он окинул взглядом свою комнату.

Это место было его личным вакуумом. Стены с обоями в цветочек, которые давили своей безликостью, типовой комод из светлого дерева и рабочий стол, лишенный малейшего признака хаоса — Геннадий требовал, чтобы всё лежало «по-человечески». Комната пахла свежей краской, новым ковролином и какой-то химической чистотой, в которой не за что было зацепиться взгляду. Единственным живым пятном был скетчбук, сиротливо лежащий на тумбочке, но Макс даже не прикоснулся к нему.

Он подошел к окну и раздвинул жалюзи.

За стеклом разворачивалась безмятежная картина воскресного утра в Новой Англии. Вудтаун сиял, как декорация к фильму о «счастливой жизни». Газоны соседей, подстриженные с хирургической точностью, искрились от росы. На подъездной дорожке напротив сосед в безупречно белой футболке уже возился с газонокосилкой, что-то весело насвистывая. Небо было таким глубоким и пронзительно-синим, что казалось искусственным полотном, натянутым над городом. Ни соринки на асфальте, ни случайного крика — только стерильное торжество порядка. Максу стало неуютно от этой безупречности; она подчеркивала его собственную внутреннюю «растрепанность».

Он вышел из комнаты и побрел на запах. Дом жил своей размеренной утренней жизнью. Из кухни доносилось ритмичное шкварчание сковороды. Воздух был густым и сладким: пеклись блины. Этот аромат на мгновение пробил броню его отрешенности, напомнив о воскресеньях в Витебске.

Анна стояла у плиты в легком халате. Она обернулась на звук шагов, и в её глазах, как всегда, промелькнула смесь нежности и затаенной тревоги.

— Проснулся наконец? — она улыбнулась, смазывая очередной блин маслом. — Садись быстрее, пока горячие. Папа в гараже, полки вешает, скоро придет.

Макс сел за стол, застеленный яркой пластиковой салфеткой. В центре красовалась открытая банка кленового сиропа — символ их новой, подслащенной жизни.

— Ты посмотри, какая погода, Макс, — Анна поставила перед ним тарелку, от которой шел пар. — Чистота-то какая на улице. Вчера соседка миссис Грин заходила, печенье принесла домашнее. Говорит: «Welcome to the neighborhoodс англ. Добро пожаловать в наш район». Представляешь? Люди здесь такие открытые, добрые... Не то что у нас вечно злые все были.

Макс молча взял вилку. Он смотрел на мать и видел, как она отчаянно пытается «продать» себе эту новую реальность через печенье соседки и чистый тротуар.

— Да, мам, чисто, — безучастно ответил он, поливая блин густым сиропом.

Макс жевал безвкусное, как ему казалось, тесто и смотрел в окно. Идея «вливаться» вызывала у него почти физическую тошноту. Вчерашние события — и тот самый Вадим с его колоколами — всё еще спали где-то на задворках его сознания, погребенные под слоем утренней апатии.

— Ты только с папой не спорь, когда он придет, — Анна вздохнула, присаживаясь напротив. — Он хочет как лучше. Чтобы у тебя будущее было. Здесь же возможности, Макс. Посмотри, какой дом, какая кухня... У нас бы такой никогда не было.

Макс опустил голову, глядя, как кленовый сироп медленно растекается по тарелке, превращаясь в липкую лужицу. Ему хотелось сказать, что он отдал бы все кухни мира за один серый вечер на берегу Двины, но он промолчал. В это воскресное утро, среди запаха блинов и яркого солнца штата Мэн, он чувствовал себя просто деталью, которую забыли прикрутить к этому огромному, сияющему механизму.

Макс лениво возил вилкой по тарелке, разрезая блин на ровные, геометрически выверенные квадраты. Он ел медленно, механически, словно выполнял скучную работу. Горячий кофе в тяжелой керамической кружке дымился рядом, распространяя едкий, пережаренный аромат робусты — совсем не тот мягкий запах, что был вчера в кофейне с Вадимом. Макс сделал глоток, зажмурился от горечи и почувствовал, как тепло растекается по пищеводу, немного проясняя затуманенный сном мозг.

Анна присела напротив, подперев щеку рукой. Она смотрела на сына с той особенной материнской смесью нежности и плохо скрываемого желания «починить» его жизнь по своему чертежу.

— Макс, — начала она вкрадчиво, тем самым тоном, от которого у него внутри сразу натягивалась предупреждающая струна. — Я вот вчера смотрела в окно... У соседей через два дома дочка, кажется, твоего возраста. Такая симпатичная, светленькая, на пробежку каждое утро бегает.

Макс замер с поднесенной ко рту вилкой. Он уже знал, куда клонится этот разговор. Это был их классический сценарий, повторявшийся еще в Витебске, но здесь, в стерильном Мэне, он приобрел новые, «интеграционные» оттенки.

— Ты уже больше месяца здесь, — продолжала Анна, не дождавшись ответа. — А всё один да один. Ни друзей, ни компании. Пора бы уже и оглядеться, Максик. Нашел бы себе девочку... местную. И язык бы быстрее выучил, и гуляли бы вместе. Смотри, какие тут парки красивые, глаз радуется.

Макс тяжело вздохнул и поставил кружку на стол с негромким стуком.

— Мама, ну какая девочка? — он поморщился, словно у него внезапно разболелся зуб. — Мне вообще не до девочек сейчас. Ты серьезно?

— А почему нет? — Анна оживилась, подавшись вперед. — Ты парень видный, высокий. Ну, бледноват немного, изводишь себя, но если приодеться, в школу пойти с улыбкой... Девочки же любят загадочных. А тут, в Америке, они такие открытые, сами на контакт идут. Тебе бы только повод дать.

— Мам, остановись, — Макс устало потер переносицу, оставив на коже едва заметный серый след от графита, который не смылся до конца. — О чем мне с ними говорить? Про то, что я двух слов связать не могу? Они меня не поймут, а я не хочу притворяться счастливым дурачком с белозубой улыбкой.

— Ой, вечно ты усложняешь! — всплеснула руками мать. — Любовь — она и в Америке любовь. Не надо философию разводить. Просто сходи в кино, купи мороженое. Это же жизнь, сынок! Ты молодой, тебе радоваться надо, а ты сидишь в своей комнате как сыч, линии свои чертишь. Папа тоже говорит: «Чего он бледный такой? Нашел бы подружку, сразу бы ожил».

— Вот именно, что папа так говорит, — огрызнулся Макс, и в его голосе прорезались резкие, колючие нотки. — Для вас это как запчасть купить. Мол, найди девчонку — и сразу «впишешься», сразу станешь «нормальным». А я не хочу «вписываться» таким способом. Мне... мне это просто не нужно сейчас. У меня в голове другое.

— Да что другое-то? — Анна расстроено поджала губы. — Книжки твои? Рисунки? Макс, это всё тени. А живой человек рядом — это опора. Ты бы хоть на танцы школьные сходил.

— Я ни на какие танцы не пойду, — отрезал Макс, отодвигая тарелку с недоеденным блином. — Тема закрыта, ладно? Давай просто спокойно позавтракаем.

Он снова присосался к кружке с кофе, пряча лицо за паром. Разговор оставил во рту неприятный, липкий привкус — даже горче, чем дешевый кофе. Мать хотела для него «нормальности», но для Макса эта нормальность была сродни предательству самого себя. Он не хотел быть частью их воскресного глянцевого мира, где у каждого подростка есть идеальная подружка и белоснежный ретривер.

Анна не унималась. Она отставила пустую сковороду и, вытирая руки о передник, облокотилась на кухонный остров, глядя на сына с нескрываемым любопытством.

— Ну хорошо, — прищурилась она, — допустим, ты инопланетянин. Но у тебя что, в классе девочек совсем нет? Неужели ни одна глаз не зацепила? Не верю я, Макс. В Америке же все как с картинки — зубки ровные, волосы блестят. Неужели все такие уж «чужие»?

Макс сделал последний, уже через силу, глоток остывшего кофе. Горький осадок остался на языке.

— Есть, мама. Полно, — буркнул он, глядя в окно на безупречно подстриженную тую соседа.

Анна всплеснула руками, и в её жесте смешались досада и ирония.

— И ты хоть бы одну себе нашёл! — передразнила она его ласково-колючим тоном. — Ой, Максик, смотри... Вот так всех приличных девочек и разберут. Будешь потом сидеть бобылём в своей комнате, карандаши грызть, пока твои одноклассники на пикники ездить будут. Приличные девочки на дороге не валяются, особенно тут, где конкуренция такая. Разберут их бойкие мальчики, а ты так и останешься со своими тенями и «другими планами».

Она вздохнула и начала собирать тарелки со стола:

— Бобылем сидеть — невелика радость. А жизнь-то проходит. Ты сейчас нос воротишь, а потом оглянешься — и пустота. Всех девок вот разберут.

Макс молчал. Слово «бобыль» в устах матери звучало как приговор из какой-то старой, еще смоленской жизни, но здесь оно казалось почти смешным. В мире, где всё было «по плану», его собственное одиночество было единственным, что принадлежало только ему.

— Пусть разбирают, — тихо ответил он, вставая из-за стола. — Мне не жалко. У меня другие планы.

Он произнес это чуть тверже, чем собирался. Слово «планы» повисло в воздухе, как тяжелая капля кленового сиропа. В этот момент в памяти, словно проявленное фото, всплыла вчерашняя сцена: Вадим на колокольне, его смешные прыжки за веревки и спокойное «приходи завтра».

Макс встал, поставил пустую кружку в раковину и хотел направиться к себе. Ему нужно было переодеться. В голове уже зрел план: как выскользнуть из дома до того, как Геннадий выйдет из гаража и нагрузит его какой-нибудь воскресной отработкой — стрижкой газона или покраской забора. Мысль о Вадиме и чае в церкви стала единственным ярким пятном в этом стерильно-белом утре.

Анна на мгновение замерла у раковины, не оборачиваясь. Шум воды перекрывал тишину кухни, но Макс кожей почувствовал, как воздух между ними наэлектризовался. Мать выключила кран, медленно вытерла руки о полотенце и повернулась к нему. В её взгляде не было злобы, скорее — какая-то робкая, неуклюжая попытка разгадать шифр, которым стал для неё собственный сын.

— Послушай, Макс... — начала она тише, бросив быстрый взгляд в сторону двери в гараж. — Я всё думаю. Ты ни на кого не смотришь, про девочек слушать не хочешь. А может... может, ты этим стал?

Макс замер на полпути к коридору. Его брови взлетели вверх, а лицо выразило такое искреннее, глубокое недоумение, что на секунду он лишился дара речи.

— Кем? — переспросил он, надеясь, что ослышался.

Анна замялась, подбирая слова, которые в её лексиконе явно чувствовали себя чужаками. Она неопределенно помахала ладонью в воздухе.

— Ну... есть же такие мальчики. Которые любят мальчиков. Мы же телевизор смотрим, тут везде про это говорят. Я просто подумала, может, ты боишься признаться? Что мы с отцом не поймем?

Макса словно кипятком обварило. Возмущение вспыхнуло мгновенно, выжигая остатки утренней апатии. Он даже сделал шаг назад, будто защищаясь от невидимой грязи.

— Мама! — почти выкрикнул он, но тут же понизил голос до яростного шепота, помня о близости Геннадия. — Ну что ты говоришь за бред такой всякий? Какие мальчики? Я нормальный!

Он стоял, тяжело дыша, чувствуя, как краска стыда и гнева заливает шею. Ему казалось абсурдным, что после всех его терзаний, рисунков и тоски по дому, мать нашла «объяснение» его одиночеству в западной повестке.

Анна примирительно подняла руки, глядя на него со странной смесью облегчения и светского «понимания».

— Ну что ты так кипятишься, — мягко сказала она. — Я же просто спросила. Ну всё бывает. Тут, в Америке, это нормально. В городе вон, говорят, целые клубы есть. Я просто хотела, чтобы ты знал... если что...

— Какая разница, как тут! — перебил её Макс, и в его голосе звякнула сталь. — Мне плевать, что тут нормально, а что нет. Я — нормальный, вот и всё. Понимаешь? Просто нормальный парень, которому сейчас не до романтики и не до твоих догадок.

Он развернулся и почти бегом бросился в свою комнату, захлопнув за собой дверь. Его трясло. «Нормальный», — это слово билось в голове, как пойманная птица. В этом доме, в этом штате, в этой новой жизни всё было вывернуто наизнанку. Даже его право на одиночество мать попыталась классифицировать по удобной американской шкале.

Макс медленно опустился на стул, едва не задев локтем пустую кружку. Разговор с матерью оставил в воздухе липкое, душное марево, которое не выветривалось даже при открытом окне. Он уставился на крошки от блинов на скатерти, и в голове, обычно занятой линиями и тенями, начали ворочаться тяжелые, неповоротливые мысли.

Он подпер голову руками, запуская пальцы в спутанные волосы, и закрыл глаза.

«А вдруг она в чем-то права? — полоснула резкая, как лезвие, догадка. — Нет, не в этом её бреде про "этих", а вообще... В том, что со мной что-то не так. Почему Эмма из моего класса может смеяться над каждой шуткой того придурка Чада, а я даже улыбнуться не могу в ответ на простое "Hello"? Почему у всех нормальных парней в пятнадцать лет внутри какой-то мотор, который тянет их к девчонкам, к этой суете, к жизни, а у меня там — пустой колодец?»

Макс тяжело сглотнул, чувствуя, как в горле встает сухой ком.

«Может, я правда какой-то поломанный? У нормальных людей всё просто: школа, друзья, первая любовь, планы на колледж. А я сижу здесь, и единственное, что меня радует — это дохлая ветка клена в тетрадке и парень-звонарь, которого я видел один раз в своей жизни. Ну два. Это же ненормально. Нормальный парень уже давно бы нашел способ познакомиться с кем-то. А я... я боюсь даже взгляда её коснуться. Как будто если я заговорю с кем-то, я окончательно рассыпаюсь, превращусь в пыль».

Он открыл глаза и посмотрел на свои руки.

Дверь комнаты распахнулась с тем самым бесцеремонным грохотом, который Макс узнал бы из тысячи. На пороге стоял Геннадий. Его массивная фигура в заляпанной краской футболке и рабочих брюках перекрыла свет из коридора, отчего в комнате сразу стало тесно и душно. От отца пахнуло смесью машинного масла, свежего опила и тем специфическим холодным потом, который всегда сопровождал его «трудовые подвиги».

— Сидишь? — голос отца прозвучал не как вопрос, а как обвинение. — Всё в облаках, как в детстве, витаешь?

Макс вздрогнул, инстинктивно прикрывая скетчбук ладонью, словно щитом. В голове еще звенели слова матери про «этих мальчиков», и вид отца — воплощения грубой, прямолинейной маскулинности — заставил его почувствовать себя еще более никчемным.

— Я... я просто отдыхал, пап. Воскресенье же.

— Воскресенье у бездельников, — отрезал Геннадий, кивнув в сторону коридора. — У нас стеллаж в гараже перекосило, и кронштейны надо заново пересверлить. Одна пара рук не справляется. Айда за мной. Живо.

Макс почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Медленно, словно во сне, он встал со стула. Взгляд упал на часы на тумбочке: 9:45. Через пятнадцать минут Вадим поднимется на колокольню. Через пятнадцать минут в маленьком храме с голубым куполом начнется жизнь, к которой Макс так отчаянно тянулся весь вечер и всё утро.

«Всё, — пронеслось в голове холодным эхом. — Накрылся Вадим медным тазом. И чай, и колокола, и надежда на то, что я не один».

Он грустно поплелся за отцом, глядя в его широкую, непоколебимую спину. Каждый шаг по мягкому ковролину отдавался в висках тяжелым молотом. Он шел мимо кухни, где мать старательно не поднимала глаз от раковины, сосредоточенно моя уже чистую тарелку. Она слышала разговор, но не заступилась. В этом доме был один закон, и сейчас этот закон вел Макса в бетонный плен гаража.

— Шевелись, — бросил Геннадий через плечо, открывая дверь в гараж. — А то бледный совсем, как поганка. Хоть поработаешь физически, дурь из головы выветрится. А то мать жалуется, что ты всё о «планах» каких-то таинственных бредишь.

Макс зашел в гараж. Резкий запах бензина и холод бетона встретили его как тюремные стены. Он посмотрел на тяжелую дрель, лежащую на верстаке, и на гору неструганых досок.

— Держи здесь, — скомандовал Геннадий, впихивая ему в руки холодную металлическую балку. — И стой ровно. Не шатайся, как холодец.

Макс вцепился в металл, чувствуя, как сводит пальцы. Он смотрел в серую стену гаража и думал о том, что, возможно, он действительно рожден только для того, чтобы быть «второй парой рук», безвольной подставкой для чужих идей и чужих стеллажей.

Геннадий нажал на курок перфоратора, и гараж заполнился неистовым, вибрирующим грохотом. Сверло вгрызалось в бетон, выплевывая облачка едкой белой пыли, которая оседала на волосах Макса и на его чистой серой толстовке. Макс стоял, вцепившись в тяжелую металлическую балку, стараясь не качаться, хотя руки уже начали ныть от статического напряжения.

Когда отец выключил инструмент, в ушах зазвенело. Геннадий отложил перфоратор, вытер лоб тыльной стороной ладони, оставив на коже грязный развод, и внимательно посмотрел на сына. Его взгляд — тяжелый, оценивающий — прошелся по тонким запястьям Макса, по его побледневшему лицу.

— Вот смотрю я на тебя, Максим, и не пойму, — начал он, подбирая нужный саморез. — Вроде парень здоровый, голова на плечах есть. А стержня нет. Жидкий ты какой-то. Как кисель.

Макс промолчал, сильнее сжимая металл. Он знал: любое слово сейчас — это бензин в огонь.

— В школу пошел, — продолжал Геннадий, вгоняя саморез в дюбель короткими, сильными ударами шуруповерта. — Мать говорит, девчонки кругом, жизнь кипит. А ты? Мужик должен пространство вокруг себя подминать, понимаешь? Характер проявлять. Чтобы тебя за версту видно было: идет хозяин своей жизни.

— Я стараюсь, пап, — тихо ответил Макс, глядя в серый пол гаража.

— «Стараюсь»... — передразнил отец, и в его голосе проскользнуло неприкрытое разочарование. — Стараются в детском саду штаны не намочить. А тут Америка, Макс. Тут зубами грызть надо, если хочешь кем-то стать. Вон, посмотри на местных ребят. Плечи расправлены, голос громкий. А ты как тень по дому шастаешь. Тебе пятнадцать лет, пора уже из этих своих детских фантазий вылезать. Стать мужиком, наконец. Силу в руках почувствовать, а не карандашик. Или эту, пастель твою.

Геннадий резко выхватил балку из рук Макса и с силой приставил её к стене.

— Ты думаешь, мне легко было нас сюда перевезти? — он заглянул сыну прямо в глаза, и Макс почувствовал запах табака и тяжелой работы. — Я пахал как проклятый, чтобы у тебя здесь старт был. Чтобы ты не в Витебске на заводе за копейки горбатился, а здесь человеком стал. Неужели тебе самому не тошно от этой своей слабости?

Макс чувствовал, как внутри него всё сжимается в тугой, болезненный узел. Слова отца били прицельно, попадая в те самые места, которые и так болели после утренних раздумий. Ему хотелось крикнуть, что сила не в том, чтобы громко орать или сверлить бетон, что Вадим — тоже мужик, хоть он и звонарь, и учится на технолога молока... Но он только сильнее сжал зубы.

В этот момент сквозь закрытые ворота гаража, сквозь гул работающего в соседнем дворе кондиционера, пробился далекий, едва слышный звук. Низкий, бархатный удар большого колокола. Бам-м...

Макс вздрогнул. Это был Вадим. Литургия началась. Там сейчас пахнет ладаном, там люди поют вместе, там никто не требует «подминать пространство». Там просто принимают.

— Чего дергаешься? — подозрительно спросил Геннадий, заметив, как Макс повел плечом. — Стой ровно, я сказал. Держи теперь вот этот край. И не вздумай отпустить, пока я уровень не выставлю.

Макс снова вцепился в холодную сталь. Стеллаж казался ему неподъемным, как вся эта новая жизнь, которую отец пытался вколотить в него вместе с саморезами.

Работа в душном гараже тянулась бесконечно. Тяжелая шлифовальная машинка в руках Геннадия взвыла в последний раз, обрабатывая край верхней полки, и наконец затихла. В наступившей тишине звон в ушах Макса показался оглушительным.

— Ну всё, — выдохнул отец, вытирая засаленной ветошью лоб. — Фиксируй последний край. Сейчас прихватим — и считай, на века. Хоть слона ставь.

Макс чувствовал, как руки предательски дрожат. Мышцы затекли от неподвижности, пальцы онемели от холода металла.

— Давай, приподними её чуть-чуть, — скомандовал Геннадий, дотягиваясь до шуруповерта.

Макс подхватил тяжелую доску из массива сосны. Она была необработанной, шершавой и весила гораздо больше, чем казалось на первый взгляд. Он рванул её вверх, стараясь угодить отцу, стараясь быть тем самым «мужиком со стержнем», но онемевшие пальцы подвели. Ладонь, влажная от пота, соскользнула с гладкого края.

Мир на секунду замедлился. Тяжелая полка с глухим, костяным стуком ударила Макса по предплечью и, сорвавшись, рухнула вниз. Сначала она задела край уже установленного кронштейна, вырывая его «с мясом» из свежесверленного бетона, а затем с грохотом, похожим на пушечный выстрел, обрушилась на бетонный пол. Дерево треснуло. Острый кусок щепы отлетел прямо к сапогу Геннадия.

Тишина, последовавшая за этим, была страшнее самого грохота.

Геннадий медленно опустил шуруповерт. Его лицо, и без того красное от жары, начало наливаться багровым, тяжелым цветом. Жилка на виске забилась так сильно, что казалось, она сейчас лопнет.

— Ты... — голос отца был тихим, вибрирующим от ярости. — Ты хоть понимаешь, сколько это дерево стоит? Я его в «Хоум Депо» под заказ брал! По спеццене!

— Пап, я не специально... рука соскользнула... — Макс вжал голову в плечи, инстинктивно пятясь к выходу. Его предплечье горело от удара, но он даже не смел на него посмотреть.

— Не специально?! — Геннадий вдруг взорвался, швырнув инструмент на верстак так, что зазвенели все сверла. — У тебя всё «не специально»! Жизнь у тебя «не специально»! Я три часа на карачках ползал, чтобы ты всё это за секунду в щепки превратил?! Руки из одного места растут! Тьфу! Правильно мать говорит — баба ты, Максим!

Геннадий шагнул к нему, нависая всей своей массой.

— Никакого толку. Только бумагу марать горазд. Иди отсюда. С глаз моих долой. Пока я окончательно из себя не вышел. Иди к матери, жалуйся, какой я тиран. А полку я сам доделаю. Один. Как всегда один всё в этой семье тяну!

Макс не стал ждать продолжения. Он вылетел из гаража, едва не снеся дверь, пробежал через кухню и захлопнул дверь своей комнаты.