Американская мечта

Вудтаун внезапно замер в объятиях запоздалого тепла. То самое «бабье лето», которое в Новой Англии называют индейским, накрыло город мягким, медовым одеялом. Воздух, еще вчера колючий и сырой, вдруг стал прозрачным и неподвижным, наполнившись сладковатым запахом прелой травы и нагретой сосновой хвои. Небо выцвело до нежно-лазурного, и солнце, уже не обжигающее, а ласково-усталое, золотило верхушки кленов, превращая их в пылающие факелы.

Урок физкультуры выгнали на открытый стадион. После душных классов пространство, залитое светом, казалось бесконечным. Макс стоял на кромке прорезиненной дорожки, щурясь от ярких бликов на шлемах футболистов, тренирующихся на соседнем поле. На нем была простая серая футболка и шорты — в этой одежде он чувствовал себя слишком открытым, почти беззащитным перед этим огромным, сияющим миром.

— Окей, класс! Пять кругов для разогрева! — зычно крикнул тренер Миллер, поправляя свисток на шее. — Шевелитесь, или лето закончится раньше, чем вы добежите до финиша!

Толпа подростков нехотя пришла в движение. Макс пристроился в самом хвосте, стараясь держать ровный ритм и ни с кем не сталкиваться локтями. Сначала бежать было легко: кроссовки мягко пружинили по дорожке, а легкий ветерок приятно холодил влажный лоб.

Мимо него, легко и изящно, пронеслась Энн. Её афрокосички, собранные в высокий хвост, ритмично покачивались в такт шагам. Она выглядела здесь удивительно органично — дитя этих холмов и этого солнца. Чуть впереди мощно вбивал стопы в покрытие Чад, тяжело дыша и поигрывая рельефными мышцами спины. За ним, из последних сил стараясь не отставать, тянулся Элайджа. Его лицо раскраснелось, чёрные вихры прилипли ко лбу, но взгляд был прикован к спине Чада с той же мрачной решимостью, что и вчера на крыльце.

На третьем круге Макс почувствовал, как легкие начинает жечь. Дыхание сбилось, превращаясь в прерывистые хрипы. Мир вокруг начал сужаться: золотая листва превратилась в размытые желтые пятна, а топот десятков ног слился в единый гул, отдающийся в висках.

«Беги, дурак, беги», — зло подстегивал он сам себя на русском. — «Это тебе не за партой киснуть. Тут не спрячешься. Либо ты дышишь, либо ты сдох».

Макс сжал зубы. Ноги налились свинцом, пот заливал глаза, щипля кожу. Он чувствовал каждую мышцу, каждый удар сердца, который теперь казался единственным реальным звуком во всей Вселенной. Бабье лето вокруг него ликовало — в золотых искрах в воздухе, в торжествующей тишине деревьев, в криках тренера. А Макс просто бежал, пытаясь догнать это ускользающее тепло, зная, что за этим коротким праздником неминуемо придут долгие, серые холода.

Золотое марево бабьего лета стояло над стадионом, превращая воздух в густой, сладкий сироп. После бега класс, тяжело дыша и вытирая пот со лбов, стянулся к железным конструкциям на краю поля. Турники, раскаленные на солнце, поблескивали хищным холодным блеском. Тренер Миллер, пожевывая жвачку, встал рядом с секундомером и планшетом.

— Так, дамы и господа, переходим к силовой части. Норматив по подтягиваниям. Не заставляйте меня ждать, — скомандовал он, — Первым идёт Чад Кент.

Чад скинул футболку, демонстрируя идеально проработанный торс, и с легким рыком запрыгнул на перекладину. Его движения были мощными, уверенными, почти звериными. Раз, два, пять, десять... Он подтянулся пятнадцать раз, эффектно спрыгнул на согнутые ноги и победно оглядел класс, играя грудными мышцами.

— Молодец, А, следующий Джош О'Харра

Вышел Джош. Это был нескладный на вид парень, весь усыпанный яркими рыжими веснушками, с копной непослушных волос. Джош вцепился в металл и начал работать как заведенный механизм. Шестнадцать, семнадцать... восемнадцать! Он обошел Чада на три повторения. В толпе послышался свист, а Чад лишь недовольно дернул плечом, сплевывая в траву.

— Джош, А. Так, первая очередь, чтоб быстрее дело шло. Марк Харрисон, Энн Майклз, Мэри Рифеншталь, Эмма Коллинз

Потом потянулась череда остальных. Марк, поправляя свои длинные, прямые темные волосы, которые вечно лезли ему в лицо, с трудом дотянул до нижней границы нормы — восемь раз. Его руки дрожали, а лицо стало пунцовым. Энн подтянулась уверенно и спокойно, показав хороший результат для девушки, а Мэри еле-еле выжала минимум, испуганно поглядывая на тренера. Эмма удивила всех — она подтянулась легко и технично, ни разу не дернувшись всем телом, заслужив одобрительный кивок Миллера и оценку А.

Прошли остальные: Тони, верный прихвостень Чада, старался подражать лидеру; Элайджа Фаер подтягивался с каким-то яростным отчаянием, а его Тед подбадривал его негромкими выкриками сзади.

И вот, наконец, очередь дошла до Макса Коваленко.

Он чувствовал себя так, будто его выставили на эшафот. Ладони вспотели, а колени предательски дрожали. Под взглядами тридцати пар глаз он подошел к высокой перекладине. На фоне загорелых, спортивных американцев он казался болезненно бледным и хрупким.

Макс прыгнул, ухватившись за обжигающий металл. Пальцы соскальзывали.

«Давай, соберись, не позорься», — приказал он себе на русском.

Он рванулся вверх. Первый раз дался чудовищным усилием — подбородок едва пересек линию. На втором подъеме мышцы спины будто завязались в узел, а в глазах потемнело. Он замер на полпути, дергаясь всем телом, пытаясь выжать еще хоть сантиметр, но силы иссякли мгновенно. Руки разжались, и он мешком рухнул на пыльную землю.

Тишину разорвал резкий, лающий смех Чада.

— Эй, кочерыжка! Это что, была попытка взлета или ты просто решил повисеть как мокрая тряпка? — крикнул он, и часть класса тут же подхватила издевательский хохот.

Макс стоял, отряхивая ладони от песка, чувствуя, как уши пылают от стыда. Ему хотелось провалиться сквозь это резиновое покрытие стадиона.

«Какой позор», — думал он, кусая губы. — «Теперь они точно считают меня слабаком. Сначала отец, теперь эти... Для них я просто пустое место, недоразумение в серых шортах».

— Заткнись, Чад, — вдруг негромко, но твердо сказал Джош, подходя к Максу и хлопая его по плечу. — Парень хотя бы попытался, в отличие от некоторых, кто только языком чесать умеет.

— Да ладно тебе, Макс, — добавила Мэри, сочувственно улыбнувшись. — В следующий раз получится лучше.

Энн кивнула ему, а Марк, убирая волосы за ухо, просто встал рядом, молча выражая поддержку.

Тренер Миллер что-то сухо черкнул в планшете и рявкнул:

— Хватит балагана! Стройся!

Но Макс уже не слышал. Он видел только довольное лицо Чада и чувствовал тупую, ноющую боль в плечах, которая была ничем по сравнению с той бездной одиночества, что снова разверзлась у него внутри.

***

После норматива урок тянулся мучительно долго. Тренер Миллер заставил класс играть в софтбол, и Макс, поставленный в глубокий аутфилд, просто стоял на выжженной траве, надеясь, что мяч никогда не полетит в его сторону. Солнце бабьего лета теперь не ласкало, а нещадно пекло затылок, словно соучастник его позора.

— Окей, на сегодня хватит! Всем в раздевалку, живо! — зычный голос тренера прозвучал как избавление.

Мужская раздевалка встретила Макса тяжелым, кислым запахом пота, дезодорантов-спреев и влажного кафеля. Это было пространство бетонных стен и гулкого эха, где каждый звук — хлопок дверцы шкафчика или смех — отдавался в ушах ударом молота. Парни шумно переговаривались, кидались друг в друга грязными носками и обсуждали вечерние планы.

Чад, уже успевший обмотать бедра полотенцем, стоял в центре, возвышаясь над остальными. Заметив Макса, который старался незаметно проскользнуть к своему углу, он оскалился.

— Эй, смотрите-ка, наш герой пришел! — крикнул Чад на всю раздевалку. Разговоры притихли. — Слушай, Макс, я всё думаю: а как ты вообще рюкзак носишь? Он же тяжелее, чем ты сам. Тебе, может, колесики к нему приделать? Или попросишь Энн подсобить, она-то посильнее тебя будет.

По раздевалке прокатился смешок. Тони, друг Чада, согласно загыгыкал, хлопая дверцей шкафчика.

— Реально, чувак, — добавил Тони, — ты хоть раз в жизни штангу видел? Или у вас там в Беларуси только карандаши поднимают?

Макс замер. Внутри него всё клокотало от ярости и унижения. «Господи, какой же ты идиот», — думал он про себя на русском, глядя в пол. — «Кусок мяса с гоготом гиены. Тебе бы в цирке выступать, а не в школе учиться».

Ему безумно хотелось ответить, выплеснуть всё то презрение, что он копил эти недели, но слова на английском застряли в горле комом. Он понимал: любая его фраза сейчас прозвучит жалко и косноязычно, только подбросив дров в этот костер насмешек.

Макс не поднял глаз. Он молча стащил потную футболку, чувствуя на своей бледной спине десятки оценивающих взглядов. Быстро переоделся в джинсы и чистую футболку, застегивая пуговицы дрожащими пальцами. Чад еще что-то крикнул ему вслед про «русский балет», но Макс уже не слушал. Он подхватил сумку и, не оборачиваясь, вышел в коридор.

Холодный воздух школьного холла немного остудил пылающее лицо. Обида жгла грудь. Ему казалось, что на нем теперь невидимое клеймо неудачника, которое видят все проходящие мимо ученики.

«Слабак. Тряпка», — эти слова отца и Чада слились в один бесконечный гул.

Он дошел до своего шкафчика, рывком набрал код и вытащил тяжелый, потрепанный учебник английского. Бумага пахла типографской краской и пылью. Макс прижал книгу к груди, словно щит, и медленно побрел в сторону кабинета английского языка. Сейчас этот сложный, чужой язык казался ему единственным способом когда-нибудь доказать этим людям, что он — не пустое место.

***

Коридор школы гудел, как потревоженный улей, но в кабинете английского постепенно воцарялась иная атмосфера — предгрозовая. Макс зашел внутрь одним из первых, стараясь раствориться в скрипе стульев и шелесте тетрадей. Он сел на свое место, чувствуя, как плечи всё еще ноют после позорного турника, а пощечина Чада в раздевалке продолжает жечь изнутри, хоть и была лишь словесной.

Вслед за ним потянулись остальные. Энн прошла к своей парте, коротко и сочувственно взглянув на Макса; Джош, всё еще раскрасневшийся после своего рекорда на физкультуре, шумно плюхнулся на стул. Последним, вальяжно развалившись, зашел Чад в окружении своей свиты, продолжая что-то громко обсуждать.

Резкий, дребезжащий звонок оборвал общий гул.

Дверь распахнулась с таким стуком, что Марк вздрогнул, едва не выронив ручку. В класс стремительной походкой вошла мисс Эванс. Она не стала здороваться. Она просто бросила свою тяжелую сумку на стол и обвела класс взглядом, от которого у Макса по спине пробежал холодок.

— Прекрасно. Просто великолепно, — начала она ледяным тоном, от которого Чад мгновенно перестал смеяться. — Глядя на ваши расслабленные лица, я могу сделать только один вывод: вы все массово заразились амнезией. Или, что более вероятно, вы решили, что День Конституции — это просто повод съесть лишний бургер в столовой?

Мисс Эванс оперлась руками о стол, подавшись вперед.

— Викторина завтра! Общегородской квиз! А я не вижу ни одной открытой книги по гражданскому праву. Вы вообще помните, кто представляет наш класс?

В классе повисла тяжелая тишина. Все внезапно начали изучать свои ногти или пятна на партах. Только Элайджа, сидевший на первой парте, выпрямил спину и поднял руку, его глаза лихорадочно блестели.

— Я помню, мисс Эванс. Я всё подготовил, — выпалил он.

— Хоть кто-то, — горько усмехнулась учительница. — Элайджа, ты молодец. Но квиз — это командная игра. А где остальные участники? Где наш «ум»? Джош!

Рыжий Джош вздрогнул и неловко выпрямился.

— Э-э... я... я к матчу готовился, мисс Эванс. Я немного... забыл.

— Энн? — взгляд учительницы переместился на девушку. — Я повторяла преамбулу, мем, но... — Энн замялась, бросив быстрый взгляд на Макса.

— И, наконец, наш новый ученик. Макс, — мисс Эванс посмотрела прямо на него.

Макс почувствовал, как к горлу подступает знакомый ком. «Господи, какой квиз? Какая конституция? Я еще не все глаголы выучил, а они хотят, чтобы я про законы штатов рассуждал», — пронеслось у него в голове на русском.

— Я... я учусь. Немного, — выдавил он, чувствуя, как Чад за соседним рядом противно хмыкнул. —Я читаю... газету.

— Всё ясно! — отрезала мисс Эванс. — Элайджа, после уроков берешь свою команду и заставляешь их зубрить поправки до посинения.

Мисс Эванс выпрямилась во весь свой немалый рост. Её темная кожа в свете ламп казалась отлитой из бронзы, а суровый взгляд поверх очков заставил даже Чада перестать раскачиваться на стуле. Она была не просто учителем английского, она была их классным руководителем, и её гнев был сродни стихийному бедствию.

— Но квиз — это только вершина айсберга, — её голос стал тише, что было гораздо страшнее крика. — Ваша посещаемость за первую, подчёркиваю, первую неделю напоминает швейцарский сыр: дыра на дыре. А что будет дальше? Я понимаю, что вы — десятый класс, но это не значит, что вам нужно прогуливать. Кто-нибудь вообще планирует дотянуть до конца семестра без взысканий?

Она медленно пошла вдоль рядов, чеканя шаги. Остановилась прямо напротив Мэри. Та сжалась, стараясь казаться меньше своего учебника.

— Мэри, — произнесла мисс Эванс. — Суббота. Вечер. Парковка у старого торгового центра. Мне продолжать?

— Мисс Эванс, я... я не... — Мэри отчаянно замотала головой, её голос дрожал. — Это не то, что вы подумали! Я просто рядом стояла! Там ребята были, а я просто... я не курила, честно!

— Стоять рядом с облаком дыма так долго, что твоя одежда им пропитывается — это не «просто стояла», — отрезала учительница. — Еще один раз, Мэри, и твои родители будут пить кофе в кабинете директора, а не на своей кухне.

Мисс Эванс двинулась дальше. Класс замер. Макс чувствовал, как в горле пересохло. Он смотрел в спину учительницы, гадая, когда она дойдет до него. Но она остановилась у парты Чада.

Чад попытался изобразить свою обычную наглую ухмылку, но под взглядом мисс Эванс она быстро превратилась в нелепую гримасу.

— И, наконец, наш «золотой мальчик», — мисс Эванс скрестила руки на груди. — Чад. На мой стол сегодня утром легла докладная записка от мистера Бука. Знаешь, о чем там речь?

Чад пожал плечами, изучая свои костяшки пальцев.

— Понятия не имею, мем. Старик Бук всегда ко мне придирается.

— «Старик Бук», как ты выразился, подал жалобу на твое поведение, — голос мисс Эванс зазвенел сталью. — Оскорбления в адрес Макса. Публичное унижение одноклассника. Мистер Бук крайне недвусмысленно описал твой перформанс на его уроке

.

Чад вскинул голову, его лицо покраснело.

— Да я просто пошутил! Мы все шутим, это же школа...

— Это не шутки, Чад. Это травля, — мисс Эванс ударила ладонью по его парте так, что подпрыгнул пенал. — Макс приехал в нашу страну, в нашу школу, и то, как ты его принимаешь, позорит всю футбольную команду и это заведение. Если я услышу хоть еще одно твое «остроумное» замечание в его адрес — или если мистер Бук еще раз увидит твое кривое лицо, когда Макс пытается отвечать у доски — ты вылетишь из команды быстрее, чем сдутый мяч. Ты меня понял?

Чад промолчал, сверля взглядом Макса. В его глазах читалась неприкрытая ненависть.

«Ну всё, теперь он меня точно придушит где-нибудь за углом», — обреченно подумал Макс на русском, чувствуя, как внутри всё заледенело. — «Защита мисс Эванс — это, конечно, круто, но она не будет ходить со мной в туалет или провожать до дома. Теперь я для него не просто "слабак", я — стукач, из-за которого его могут вышвырнуть из футбола».

— Я жду ответа, Чедлер Кент! — прикрикнула мисс Эванс.

— Понял я. Всё понял, — буркнул Чад, не сводя ядовитого взгляда с Макса.

— Вот и хороошо. Остальные — открываем учебники на странице сто двенадцать. Живо!

Макс открыл книгу, но буквы плыли перед глазами. Мысль о том, что завтра ему придется позориться еще и перед всей школой, отвечая на вопросы на английском, казалась ему финальным аккордом этого проклятого дня.

***

Библиотека Вудтауна после уроков напоминала склеп, в котором вместо молитв шелестели страницами. Высокие стеллажи из темного дуба уходили под самый потолок, поглощая звуки и свет. Элайджа, чей энтузиазм после нагоняя мисс Эванс только разгорелся, по-хозяйски занял большой дубовый стол в самом дальнем углу, заваленном справочниками.

— Так, команда, слушаем сюда! — Элайджа хлопнул по столу толстенным томом «Истории американского права».

Его глаза за линзами очков горели фанатичным огнем.

— Элайджа , это просто квиз. Зачем нам знать поименно всех делегатов Филадельфийского конвента? — вяло сказал Джош. — Тебе что, пять лет?

— «Просто квиз»?! — Элайджа едва не подпрыгнул. — Это фундамент нашей демократии, Джош! Если ты не знаешь разницы между «федералистами» и «антифедералистами», ты не гражданин, ты — декорация!

Марк, закинув свои длинные волосы за спину, лениво листал методичку, явно стараясь просто не уснуть.

— Ладно, — Элайджа повернулся к Максу, и тот невольно втянул голову в плечи. — Макс, тебе сложнее всех, я понимаю. Языковой барьер и всё такое. Но учи! Макс, — Элайджа ткнул пальцем в страницу. — Первая поправка. Пять свобод. Перечисли.

Макс сглотнул.

— Я не знаю, — сказал Макс. — Я конституцию США... никогда не видеть в глаз.

— А у вас что, в Беларуси нет конституции? — сказал Элайджа.

— Элайджа, я понимаю, — сказала Энн, — что ты очень хочешь победить, но кому-то из нас не пофиг?

Марк поднял руку, которой провёл по своим волосам:

— Мне не пофиг, мне очень пофиг.

— Вот займём последнее место, — сказал злобно Элайджа, — я краснеть из-за вас не буду.

— Элайджа, ну хватит драматизировать, — сказал Джош и провёл руками по своим рыжим волосам.

— Вот, Макс, — сказал Элайджа, надеясь услышать сегодня хоть что-то, — какая столица Америки?

— Вашингтон, — тихо ответил Макс.

— Макс вообще молодец. После того, что Чад устроил, — негромко вставил Джош, крутя в руках карандаш. — Я бы на его месте вообще из школы свалил.

В библиотеке повисла неловкая пауза. Макс почувствовал, как щека, на которую пришелся вчерашний удар отца, снова начала гореть, хотя следа уже не было.

— Чад — ископаемое, — отрезала Энн, не поднимая глаз от тетради. — Его время уходит. Будущее принадлежит тем, кто умеет думать. А он застрял где-то в эпохе неолита, когда всё решалось размером дубинки.

— Ага, только у этой «дубинки» полшколы в фанатах, — скептически хмыкнул Джош, откидываясь на спинку стула. — Он реально думает, что он здесь король.

— Это король в раздевалка... — сказал Макс, вдруг поняв, что не хотел этого говорить.

Макс почувствовал, как внимание ребят переместилось на него. Внутри всё сжалось — не хотелось снова переживать тот позор, но и молчать, делая вид, что ничего не произошло, было уже невозможно. В кругу этих ребят он вдруг почувствовал слабую вспышку доверия.

— Он... — Макс замялся, подбирая русские слова, потому что эмоции зашкаливали. — Он не просто шутить. Он хотел, чтобы все видеть, какой я... никакой.

— Он тебя доставал после физры? — прямо спросил Марк, накручивая темную прядь волос на палец.

— Ес, — кивнул Макс, вдруг сами по себе вышли русские слова. — Он при всех начал орать, что я, что я слабак. Сказал, что мне надо колесики к рюкзаку приделать, потому что я даже свой вес не держу. Я не могу видеть его даже!

Макс замолчал, переводя дух, и добавил уже на ломаном английском, чтобы они точно поняли суть:

— Он говорит... что я «мокрая тряпка». Типа... тряпка для вытирания. А еще он говорит, что я балерина.

— Вот же придурок, — выдохнул Джош, в ярости стукнув карандашом по столу. — Да он сам — надутый футбольный мяч. Внутри ничего, кроме воздуха.

— Самое паршивое, что он это делает специально, — тихо добавила Энн, наконец отложив маркер. Она посмотрела Максу прямо в глаза. — Он чувствует, что ты другой. Что ты умнее, талантливее, что у тебя есть мир, в который ему входа нет. Его это бесит. Ему нужно сломать тебя, чтобы самому казаться выше.

— Ну, теперь-то ему прилетит, — Элайджа поправил очки, в его голосе послышалось злорадство. — Мисс Эванс ему за Макса таких вставила, что у него хвост прижало. Вы бы видели его лицо, когда она про жалобу мистера Бука сказала. Он чуть не лопнул от злости.

— Кстати, про «лопнуть», — Джош снова понизил голос до заговорщицкого шепота, — вы же знаете, что Чад теперь Трента из параллели ненавидит еще больше, чем учебники? Говорят, Чад пронюхал, что Трент крутится возле Эммы.

— Да ладно? — Марк даже перестал листать методичку. — Трент? Он же рисковый парень. Уводить девчонку у капитана — это как прыгать в клетку к голодному льву.

— Эмма не его собственность! — резко бросил Элайджа, и его лицо на секунду исказилось от боли, которую он тут же попытался скрыть за маской строгости. — Так, всё! Хватит сплетен. Мы здесь ради Конституции.