Я позову тебя во снах [ЗАВЕРШЁН]

 Чанбин напряжённо сидит на диване в просторном зале гостиничного номера, где сейчас живут все трое участников группы: Хан Джисон, Бан Чан и он. Пальцы нервно скользят круговыми движениями по оправе чёрных блестящих часов, которые он заказал на часть своей первой большой выручки. Со не сводит глаз с Чана, вертящего в руках ту самую измятую бумажку, в которой когда-то давно были аккуратно упакованы спасительные 370 тысяч вон, отданные ему вместо покупки нового велосипеда. Чанбин доверился друзьям, рассказал им всё, что его мучало эти месяцы, а теперь боится, что ответ ранит его как тяжёлый тупой предмет, от которого у в душе останется большая вмятина. Со не решается сказать ни слова. Он лишь сидит, облокотившись локтями на колени и спрятав лицо за сплетёнными в замок пальцами. Ждёт приговора или диагноза.

--Это безусловно какая-то чертовщина, но я тебе верю, — Хан первым разрывает тишину, нависшую над головами железобетонным блоком, отчего остальные двое оборачиваются на него. — Что? Это ведь Чанбин. Он не будет прикидываться психом, да и сам он на психа не похож... Вроде... В любом случае, я ему верю! — Джисон перебегает своими большими глазами с Чанбина на лидера, ожидая от них ответа. Хан, несмотря на свой шумный характер, всегда был чутким и понимающим. Всегда старался войти в положение остальных участников группы, старался поддержать и сделать всё, чтобы губы хёнов тронула улыбка.

--Мы с самого начала обещали верить и доверять друг другу, — отрезает Чан. — Но я искренне не понимаю, как через сны кто-то может с тобой разговаривать, — голос спокоен, но во взгляде читается напряжение. — Четыре года прошло с тех пор, как ты мне рассказал о том мальчике. Я тогда ещё посмеялся, что он собирается позвать тебя во сне. Думал, что он так тактично ушёл от ответа. Но то, что происходит сейчас за гранью моего понимания, и это меня беспокоит. Ты уверен, что это он? Нет, не так. Ты уверен, что не надо никуда обратиться? — Банчан поднимает взгляд на Чанбина.

— Да, чёрт возьми, да! Я уверен! Я себя чуть не сгрыз, когда не знал смог ли я ему помочь тогда. Он ведь меня с моста вытащил. Благодаря ему я сижу сейчас здесь, а он чуть не умер сам. Если бы он умер, это была бы моя вина! — Бин вскакивает с места, размахивая руками, и начинает судорожно метаться по комнате.

--Но всё же хорошо. Он жив и здоров, — подаёт голос Хан, обеспокоенно смотря на нервно вьющегося перед его глазами друга.

— А вот в этом я сомневаюсь! — не унимается Со.

— Так, в любом случае, ты сейчас ему не поможешь и не найдёшь, если будешь просто мельтешить у меня перед глазами. Мы в Берлине, а потом будет 3 концерта в Америке. Домой мы попадем, ну край, через неделю. Да и не факт, что он сейчас живёт в Корее. И как ты его будешь искать? — лидер старается трезво мыслить, однако, из-за его слов Бин начинает только ещё больше злиться, осознавая собственную беспомощность.

— И что ты предлагаешь?

— Предлагаю выпустить ту песню, о которой ты мне сейчас рассказал, в свет, — Чанбин замирает и с непониманием смотрит на Чана. — Ну попробовать рассказать о ней ему во сне. Намекнуть, я не знаю... Может он знает о нас и догадается, что это ты. И... Может тебе постараться написать песню, связанную с ним? Есть какие-то слова, которые он мог запомнить с того дня? — Со всё ещё не верит, что друзья действительно хотят помочь ему со всей этой странной историей, поэтому недоверчиво вглядывается в их лица.

— Мы тебе поможем. Аппаратуры достаточно, чтобы записать это всё здесь. Мы сделаем так, чтобы он встречал тебя в аэропорту, когда мы вернёмся в Сеул, — Хан энергично спрыгивает с дивана и подлетает к Чанбину, ударяя его кулаком в плечо. — Только давайте закажем пиццу, а? Я капец какой голодный, — Джисон лучезарно улыбается, потому что ему удалось развеять висевшее в комнате напряжение.

— Ладно, я сегодня поговорю с менеджером. Джисон заказывает пиццу, а Чанбин показывает мне то, что он втихаря накалякал, — Чан потягивается и идёт в свою комнату. — За что мне такая головная боль в виде вас двоих досталась? Жил же спокойно, — ворчит старший, походя к двери. — Чего стоишь, Бин? Тащи свою писанину ко мне.

***

— Уличный фонарь, солнце, услышь меня. Уличный фонарь. Это мои переживания, которые я не мог рассказать, но теперь расскажу всему миру, слышишь? И ты поделись со мной тем, что тревожит тебя, — говорит Чанбин, смотря на листки, исписанные своим почерком, и, улыбаясь, покидает вместе с ними комнату.