9 часть
Гоночный уикенд в Бахрейне оказался адским пеклом во всех смыслах.
Жара плавила асфальт, воздух дрожал над трассой, а в боксах стоял запах пота, резины и адреналина. Я сидела за пультом инженера, в ушах — шум команды, перед глазами — бесконечные графики телеметрии. Сердце колотилось где-то в горле, но руки были холодными и собранными.
Я не имела права на ошибку.
Ландо вышел на третью позицию. Старт — идеальный, он тут же выбился на вторую. Я смотрела на данные и чувствовала каждое его движение сквозь цифры.
— Передняя левая перегревается, — сказала я в микрофон. Голос звучал ровно, будто я всю жизнь этим занималась. — Береги резину в одиннадцатом.
— Понял, — отрывисто ответил Ландо.
Шли круги. Я переводила сухие цифры телеметрии на его язык — язык ощущений.
— Теряешь на выходе из третьего. Смести точку апекса на полметра влево.
— Так лучше?
— Да. Держи темп. Пилот сзади проигрывает полсекунды.
Он молчал, работал. Я видела, как растёт его уверенность — по микроподвижкам на графиках, по времени прохождения секторов. Мы говорили на одном языке. Я переводила ему его собственные ощущения, облечённые в цифры, и это работало.
Но внутри меня всё дрожало. Каждое его «понял» отдавалось эхом в висках. Каждая опасная ситуация на трассе заставляла сердце пропускать удар. Я не имела права показать это. Никому. Ни команде, ни ему.
Особенно ему.
Пит-стоп случился на двадцать третьем круге.
— Заезжаем, — скомандовала я, глядя на окно.
Ландо зарулил в боксы. Механики засуетились. Я смотрела на секундомер и чувствовала, как внутри всё холодеет.
Четыре секунды.
Пять.
Шесть.
— Что за херня?! — заорал Ландо в эфир. — Шесть секунд, блин!
— Работаем, — сказала я спокойно, хотя пальцы дрожали над клавиатурой. — Переднее правое заело. Уже меняют.
Семь секунд.
Восемь.
— Да сколько можно?! — Ландо уже не говорил, он орал. — Это позор! Позор!
Наконец машина рухнула с домкратов, и Ландо вылетел из боксов. Я смотрела на его позицию — мы упали на пятую. Всё, чего он добился за двадцать три круга, уничтожено за восемь секунд чужой ошибки.
— Держи фокус, — сказала я в микрофон. — Впереди ещё полгонки.
— Да пошли вы все, — прохрипел он в ответ.
Дальше было хуже.
Он пилотировал как зверь, отыгрывал позиции, но в каждом его движении чувствовалась ярость. Чистая, белая, разрушительная. К финишу он вырвался на четвёртое — не подиум, но подвиг с учётом всего. Когда он пересёк черту, я выдохнула.
— Хорошая работа, — сказала я. — Ты красавец.
Ответом было молчание.
Он заглушил мотор. Я сняла наушники и услышала, что происходит в боксах.
Ландо уже вылез из машины, и из бокса доносилось такое, от чего у меня кровь застыла в жилах.
— ...восемь секунд, восемь секунд, мать вашу! Вы понимаете, что вы сделали?! Это подиум, который вы у меня украли! Вы, безрукие идиоты, вас всех уволить надо!
Я выскочила из-за пульта и увидела это.
Ландо стоял в центре бокса, красный от ярости, и орал на механиков. Мат лился рекой — английский перемешивался с чем-то ещё, возможно голландским. Механики стояли с каменными лицами, кто-то смотрел в пол, кто-то в потолок. Инженеры застыли статуями. Камеры всё ещё были направлены на нас — трансляция продолжалась.
— Вы хоть понимаете, сколько я вложил в этот грёбаный круг?! — гремел Ландо. — Я жопу рвал на трассе, а вы за восемь секунд всё просрали! Да я с такими "специалистами" никогда чемпионом не стану!
Марк попытался подойти, но Ландо отмахнулся:
— Не подходи!
Я видела, как трясутся его руки. Как дергается щека. Как в глазах — не просто злость, а боль. Глубокая, невыносимая боль человека, который снова предан теми, кому доверял.
Камеры медленно поползли в сторону — операторы поняли, что сейчас лучше не снимать. Как только последний красный огонёк погас, я сделала то, чего никто не ожидал.
Я подошла к Ландо.
Он стоял ко мне спиной, всё ещё тяжело дыша. Механики замерли, глядя на меня с ужасом — сейчас и тебе достанется, дура.
Я положила руку ему на плечо. Он дёрнулся, готовый рявкнуть. Но я развернула его к себе и просто обняла.
Крепко. По-настоящему. Одной рукой за шею, другой прижимая к себе.
Он замер.
На секунду весь бокс замер. Я чувствовала, как колотится его сердце — бешено, как после спринта. Как тяжело вздымается грудь. Как постепенно напряжение уходит из мышц.
— Тш-ш-ш, — прошептала я ему в плечо. — Тише. Я здесь. Ты сделал всё, что мог. Ты герой. Просто выдохни.
Он молчал. Стоял в моих объятиях, не двигаясь, не дыша. А потом вдруг обмяк — обмяк по-настоящему, уткнулся лицом в моё плечо и затих.
Я гладила его по спине, как ребёнка, и чувствовала, как по щеке течёт моя собственная слеза. Никто не видел — все смотрели в другую сторону, делали вид, что заняты. Но мне было плевать.
— Всё хорошо, — шептала я. — Всё хорошо. Ты жив. Ты цел. Остальное неважно.
Он поднял голову. Посмотрел на меня красными глазами. И кивнул.
— Спасибо, — сказал тихо, одними губами.
— Иди в моторхоум. — Я убрала руки, но осталась стоять рядом. — Я разберусь здесь.
Он кивнул ещё раз и вышел. Механики проводили его взглядами, потом перевели взгляды на меня. В них было что-то новое. Уважение? Изумление?
— Работаем, — сказала я громко. — Нужно проанализировать пит-стоп, чтобы такое не повторялось. Через час совещание.
И пошла к своему пульту, не оглядываясь.
—
После брифинга я рухнула на стул в комнате отдыха. Ноги не держали, голова гудела. Пять часов до следующего заезда — ночью будут дополнительные тесты. Марк сказал: «Отдохни, ты заслужила». Пять часов.
Я достала телефон. Кими прислал сообщение ещё час назад, во время всей этой заварухи:
«Видел гонку. Ты была невероятна. Горжусь тобой. Если будет время — я в отеле, номер 412. Просто посидим».
Я смотрела на экран и чувствовала, как внутри разливается тепло. Не то сумасшедшее пламя, которое сжигало меня рядом с Ландо, а спокойный, ровный свет. Как от любимой лампы в детстве.
Я набрала ответ:
«Буду через полчаса».
Потом встала, накинула куртку и вышла в ночь.
Отель был рядом с трассой, пятнадцать минут пешком. Ночной Бахрейн пах морем и деньгами, но я не замечала ничего. Я просто шла туда, где меня ждали. Где не нужно было ничего доказывать. Где можно было просто быть.
Кими открыл дверь сразу, будто ждал у порога. На нём была простая футболка и джинсы, волосы взлохмачены, глаза сонные.
— Ты пришла, — сказал он с улыбкой.
— Ты звал.
Он отступил, впуская меня. Номер оказался обычным — кровать, стол, кресло. Но на столе стояла чашка с чаем, а на подушке лежала открытая книга — Достоевский, «Идиот».
— Ты читаешь?
— Ждал тебя, — просто ответил он. — Чай ещё тёплый.
Я села в кресло, обхватила чашку руками. Кими сел на край кровати напротив.
— Рассказывай, — сказал он.
И я рассказала. Всё. Про гонку, про пит-стоп, про истерику Ландо, про то, как обняла его при всех. Про то, как устала. Про то, как страшно мне каждый день, когда я сажусь за этот пульт.
Кими слушал молча. Не перебивал, не советовал, просто смотрел своими тёмными глазами и впитывал каждое слово.
— Ты молодец, — сказал он, когда я закончила. — Не потому что обняла его. А потому что выдержала. Потому что не сломалась.
— Я почти сломалась.
— Но не сломалась. — Он чуть улыбнулся. — Это главное.
Мы молчали. Я пила чай, он смотрел на меня. В номере было тихо и спокойно — так, что хотелось раствориться в этой тишине.
— Можно вопрос? — спросил Кими.
— Да.
— Почему ты пришла ко мне, а не к нему?
Я замерла. Хороший вопрос. Очень хороший.
— Потому что с тобой я могу молчать, — сказала я честно. — А с ним... с ним я всегда должна что-то делать. Спасать. Держать удар. Быть сильной. А сегодня я устала быть сильной.
Кими кивнул, будто ожидал этого ответа.
— Тогда молчи, — сказал он. — Я посижу рядом.
Он пододвинул кресло ближе, взял мою руку в свою — просто так, без намёков — и замер. Мы сидели в тишине, глядя в окно на огни Бахрейна, и это было лучше любого разговора.
Через час я задремала прямо в кресле. Когда открыла глаза, на мне был плед, а Кими сидел на полу, прислонившись спиной к кровати, и читал свою книгу.
— Сколько времени? — спросила я хрипло.
— Четыре утра. У тебя ещё час.
— Ты не спал?
— Я спал. — Он улыбнулся. — Немного.
Я посмотрела на него — молодого, красивого, невероятного — и почувствовала, как внутри разливается благодарность. Такая сильная, что хотелось плакать.
— Спасибо тебе, Кими.
— Не за что. — Он закрыл книгу. — Иди. Тебе пора.
Я встала, поправила одежду. У двери обернулась.
— Ты особенный, знаешь?
— Знаю. — Он усмехнулся. — Ты уже говорила.
Я вышла в ночь, и в груди было тепло. Не пожар, а ровный, спокойный огонь. Который не сжигает, а согревает.
Через час я снова сидела за пультом в боксе. Ландо заходил в моторхоум, даже не взглянув в мою сторону. Я смотрела на телеметрию и думала о том, что у каждого из нас своя роль.
Его — гореть. Моя — не сгореть.
—
Вечером я написала в канале. Подписчиков было уже под семьдесят тысяч.
«Сегодня я обняла чемпиона мира после гонки. Он орал на механиков, метал молнии, а я подошла и обняла. И он замолчал.
Потом у меня было пять часов отдыха. Я пошла не к нему. Я пошла к тому, кто умеет молчать. Кто держит за руку без вопросов. Кто читает Достоевского в номере отеля, пока я сплю в кресле.
У каждого из нас есть те, кто зажигает. И те, кто согревает.
Вопрос только в том, кого выбрать, когда станет холодно.
Ваша Лэс».
«Иногда самый ценный подарок — это не слова, а тишина рядом с тем, кто понимает».
— Анна Гавальда, «Просто вместе»