1. Город на Земле
Бренда
Иногда этот город вообще не спал: тусовки, вечеринки, официально разрешённые до одиннадцати вечера, не прекращались до четырёх утра.
Чаще всего мне приходилось просыпаться в пять утра (пять дней в неделю стабильно), но это не мешало моему городу жить и дышать жизнью круглосуточно. В минуты тишины я с особым восхищением наблюдала за его беспрерывным и неустанным круговоротом жизни.
Я не смогла спокойно доспать лишний час перед парой после завтрака не потому, что не могла устоять перед сексуальностью Райана... у меня просто не получилось.
Он прижал меня к кровати так, что я едва могла дышать. Может, он думал, что меня это возбуждает? Когда не можешь дышать. С хроническим гайморитом. Или случайно?..
Я начала подозревать, что Райан проснулся так рано от эротического сна, поэтому захотел вовлечь и меня.
Мне было приятно, что он ни мыслью, ни действием мне не изменяет, хотя я не могла залезть в его голову и убедиться в этом. Просто моё такое предположение было обосновано наблюдениями за его поведением.
Иногда мне казалось: как я могу даже думать о том, чтобы с ним расстаться? А иногда...
Я почувствовала горячий выдох в шею, но тут же едва не вскрикнула от боли в ключице. Я всё ещё не могла нормально дышать.
— Райан, — я хрипло прошептала, сжав в ладонях плечи парня, ведь я не осмеливалась слишком резко отрывать его от удовольствия, — Ты мне локтем плечо прижал.
— Что?.. — он прохрипел, сбито дыша и прикрывая глаза, — Подожди, я сейчас кончу...
— Я знаю, Райан... — я не выдержала и выгнулась, стараясь аккуратно отстраниться. Но, видимо, у меня не вышло аккуратно и медленно.
Райан резко от меня отстранился и сел на кровати, восстанавливая дыхание.
«Слишком ранимый» Райан нередко оставлял на моём теле синяки, когда его скулы и шея так напрягались, поэтому я тоже напряглась. Сжалась, едва не дрожа, как напуганный хищником заяц.
— Что тебе опять? — он выдал, даже на меня не глянув.
Не плачь. Дыши.
— Ты сделал мне больно, — я прижала ладонь к ключице, которая ныла от боли. Ещё бы, Райан навалился на меня всем телом, опираясь локтем о моё плечо и ключицу.
— Нужно было говорить мне об этом!
— Я говорила!
— Да, а я теперь плохой, — он проговорил, одеваясь, — Знаешь, уходи. Мне надо побыть одному, подумать над своим поведением.
Меня обожгло изнутри чувство боли, а затем пылающие щёки слегка остудили тёплые слёзы. Я всегда подбирала слова в критических ситуациях, и не только для того, чтобы смягчить отношение парня к себе, предупредить или устранить предпосылки удара. Я говорила мягким тоном голоса и максимально безобидными словами, чтобы Райан не переключился и не начал истерично кричать мне прямо в лицо: «И что? Теперь ты меня не любишь?! Не любишь, да?!». Райан же, очевидно, даже не старался сдерживать себя. Я видела, что он зол, и не пытается это скрыть, раня меня своим тоном и словами. А может, так он пытался скрыть то, что на самом деле признаёт свою вину?
Я слишком много плакала из-за Райана. Все знали, что мы встречаемся. Все спрашивали (кажется, только меня) в один голос: зачем?
Не знаю. Я не знаю. Я пыталась с ним расстаться...
— Райан, мы должны расстаться.
— Что? — он вскинул брови.
— Я расстаюсь с тобой, ты слишком сложный, — я повторила дрожащими губами, но, на удивление, конкретно сейчас я не боялась, что он меня ударит.
— Нет-нет, малыш, ты чего? Из-за вчерашнего? Я же извинился, — Райан даже как-то сочувственно свёл брови, взял мои руки в свои. Не играет? Не блефует?
«Зачем ему лгать, если я ему не нужна?»– я говорила себе так каждый раз. Но не понимала, почему Райан временами так относится ко мне, раз он любит меня и нуждается во мне? А потому что знает, что так сделает меня слабее. И я уже никуда не уйду от него. Буду продолжать любить его, хотя и проклинать тот день, когда мы встретились.
И я жалею, что не дошла до этого ответа раньше. А если я и думала об этом когда-то, то отвергала такие мысли. Время показало на моём же горьком опыте, что зря я надеялась на человечность Райана.
— Ты продолжаешь показывать, что я в наших отношениях никто, — я сглотнула.
— Бренда, — он слишком редко называл меня по имени. Я так отвыкла, что дрожала, когда он это делал, — Может хотя бы паузу?
— Зачем это тебе? — я прохрипела, ослеплённая болью.
Мы практиковали паузы очень часто последние полгода. Они были бесполезными, учитывая то, что Райан в это время не занимался даже самоанализом. Он считал себя идеальным, поэтому часто твердил, что идеализирует и меня, но на деле он лишь ущемлял меня во всём, меняя под свою собственность. Я совсем не понимала этого раньше.
Во время пауз я думала лишь об одном. Бросить мне его или нет? Я не представляла своей жизни без Райана, вот насколько сильно я к нему привязалась. Но люблю ли я его до сих пор?.. Это был очень сложный вопрос. На фоне этой привязанности, которая перемешивалась с болью, мне сложно было понять свои другие чувства к Райану.
Есть ли в наших отношениях любовь или лишь слова любви и взаимное чувство нужности?
Но Райан, кажется, даже думать не хотел о том, что меняться нужно ему, а не только мне. Я же этого не понимала. Из-за него. Теперь он легко внушал мне всё, что ему было нужно.
— Слушай, я же люблю тебя. А ты меня. Да? Почему мы не можем быть вместе? Быть счастливыми?
«Из-за твоего отношения.» Но я так не сказала. Мне стало его жаль в тот момент, тот день, когда я пыталась с ним порвать. Не в первый раз. Сколько таких было? Сколько таких ещё таких будет?
Хейзел
Думаю, я слишком слабая после того, что случилось. Я жива, а поэтому, вроде как, должна стать сильнее.
Мои немногочисленные подруги любят мою бабушку (даже удивительно, я была о них лучшего мнения), до чёртиков чопорную и старомодную, выросшую как будто среди аристократов, хотя она это отрицает. Говорит, что сама себя такой воспитала и не жалеет.
Она читает моим подругам феминистские лекции на каком-то фанатическом уровне,заставляет ненавидеть мужчин. Они и без того меня не привлекают, а противфеминизма я тем более ничего не имею. Разве что, считаю, что нужно знать иизучать то, что ты отстаиваешь и относиться к своей вере, будь то религия, будьто моральные устои, более критично. Не заходить за рамки разумного ивозможного.
Я не собираюсь впутываться в это только из-за плохих ассоциаций, к тому же, мне не светит выяснять отношения с мужчиной, а свои права я прекрасно знаю без её, в прямом смысле этого слова, нотаций. Мне, как фотографу, много раз приходилось сталкиваться с подобным.
Я не знаю, как мне относиться к своей единственной родственнице, но почти всегда веду себя нейтрально.
Никто этого не понимает, потому что не знает правды. От меня, бывало, отказывались девушки, узнав, что я веду себя с бабушкой, по их словам, «неподобающим образом», и отношусь к ней как к сожителю. Но объяснять свою позицию я перестала после двух неудачных раз, когда осталась непонятой.
Я помню своего отца как героя. Он был пожарным, почти не бывал дома, а если и был, то мы проводили вместе все поздние вечера до глубокой ночи. Но недавно его не стало. Во всех смыслах. Он ушёл от нас благодаря бабушке, я слышала её слова о плохом мне примере. Я плакала и проклинала себя за то, что говорила о том, как хочу быть похожа на отца. Если бы я просто думала об этом, может, бабушка не злилась бы на папу и не прогоняла его. Может, она бы думала, что всё в порядке и я просто глупая девочка, у которой нет авторитета.
«Когда-нибудь ты не выйдешь из огня. И её с собой потащишь».
Бабушка считала, что если у мужчины есть семья, он должен работать исключительно на безопасной работе.
В её словах была слышна забота... Я бы, возможно, даже не обижалась на неё, не сердилась, мы бы поговорили об этом. Если бы папа действительно не погиб в пожаре. Если бы не сгорел геройски и дотла.
Что, если он сделал это специально? Что, если ему было больно? А я даже не могла об этом знать, мы не могли общаться.
С тех пор наш город сильно изменился: стал более цивилизованным, красивым, каждый переулок по ночам горел неземным светом. Мне нравилось здесь жить, даже без отца, даже с бабушкой, которая, увы, не готовила блины по утрам, зато это успешно делала домработница.
Бренда
Как я и думала, Райан не явился даже к третьей паре.
Я же сидела на всех, стараясь отвлечь себя, но в итоге просто присутствовала. Я не думала о том, как же это мучительно больно — решиться уйти, не думала и о том, как мы расстанемся, живя в одном корпусе общежития.
Я думала о том, как больно мне каждый раз от его слов и оскорблений, холодности и ударов, о том, какой я стала слабой с ним.
Мои подруги всегда говорили, что женщины так быстро не меняются. Они хотят мужчину, который будет их опорой, поэтому играют, делают вид, что на самом деле они слабее, дают мужчинам возможность принимать решения и крепнуть в их глазах, но я заигралась. Я превратила Райана в мужчину, по советам подруг прикидываясь более слабой, чем есть на самом деле, да так, что теперь жалею. Физически и морально.
Проходя мимо комнаты Райана, я услышала звуки рока. Мне даже захотелось закатить глаза. Я не верю, что он всерьёз испытывает моральную боль от наших ссор. Он за всю жизнь не испытал столько комплексов, страхов и боли, сколько я за всю жизнь в целом и за время отношений с ним.
Может, стоит это закончить? Люблю ли я его? Что, если я без него не смогу? Что, если я не смогу даже просто есть и спать, не говоря уже об учёбе?
Прятать каждый раз слёзы и синяки не лучше, вот что.
Сейчас я полна решительности, я готова разнести его комнату. Шаг, два,
я прохожу мимо. И плачу.
Хейзел
Я, из уважения к домработнице (которая впахивает на бабушку, как скот), не бужу её раньше времени, сама готовлю себе завтрак и даже не слушаю новости, тихо звенящие на фоне одними и теми же сенсациями о проснувшихся вместе с растаявшим снегом болезнях.
Смотрю в тарелку, пока ем, выключаю свет и телевизор, иду на встречу.
Чтобы соответствовать, надеваю маску, игнорирую мысли о том, что маска поможет здоровым людям только в случае того, если их будет носить и менять каждые два часа больной человек.
Я захожу в здание, огромный небоскрёб, стараюсь не смотреть вверх, чтобы от высоты здания не закружилась голова.
На мою электронную почту в конце первого семестра пришло очень тёплое и приятное письмо, будто его писал не секретарь или офисный планктон, а мой отец.
Меня должны принять на эту работу. Надо же, мне посчастливится здесь работать. На такой высоте!
Я следую за женщиной в явно пошитом на заказ брючном костюме, но меня слегка напрягает то, что даже мой будущий начальник, с которым я должна пройти собеседование, в маске.
Ладно, тоже не буду снимать.
Я полна надежд. Но собеседование проходит совершенно не так, как я себе думала.
— Что-что? — переспрашиваю, неловко улыбаясь.
— У вас потрясающие работы, мисс Янг. Я бы мог принять вас на работу хоть сейчас, но я закрываю свой холдинг.
В связи с вирусом. — так он закончил.
Я вышла из здания с пустым взглядом и поникшими плечами. «Тебе шестьдесят чёртовых лет и ты боишься умереть от того, что твой небоскрёб каждый день посещают миллионы людей, какой-то процент из которых, возможно, больны? А мне что теперь делать в свои двадцать? Тоже хоронить себя?»
Это был единственный шанс, единственный мужчина с добрым сердцем, который согласился принять меня на работу без диплома, без официального опыта, установить график, чтобы я могла учиться.
Мне и дальше висеть на шее своей бабушки?
Я не знаю, что я чувствовала в ту минуту, когда мне сообщили о том, что сделка отменяется. Вообще не помню и не понимаю, что происходило внутри меня. Но у меня определённо опустились руки. Это мог быть такой сильный для меня рывок...
Мечта стать известным фотографом откладывается ещё на несколько лет. Так я думала.
Да, меня переполняли слишком злые и эгоистичные мысли, как мне кажется. Но тогда я ещё не понимала масштабов происходящей ситуации. И уж точно не думала, что буду таким образом в этом участвовать...
Бренда
Я могу спать. Могу есть. Но я делаю это, зная, что мы снова сойдёмся. Как всегда, как не крути.
Утром я хмурюсь и покрываюсь коркой из сомнений, потому что не вижу на улице ни души, парковка забита машинами, как ночью и по вечерам.
В корпусе тоже всё тихо.
По дороге проверяю время в тысячный раз. Шестиполосное шоссе с регулируемым пешеходным переходом полностью опустело. Совсем. Даже мусорные баки, стоящие во дворах между жилыми двадцатиэтажными домами переполнены, хотя мусоровозы должны были увезти мусор минувшим поздним вечером.
Я совсем сонная, поэтому не сразу замечаю надпись на табличке, даже не сразу соображаю, что калитка, сваренная из металлических прутьев, заперта.
«Учебное заведение закрыто на неопределённый срок» — гласит надпись.
Буквы слишком уж похожи на те, что обычно пишут на табличках и вешают на двери магазинов, чтобы предупредить, что временно закрыто.
Значит, снова шутка?
Дёргаю калитку. Не поддаётся.
Слишком реалистичная шутка.
Стараясь не вспоминать все ранее замеченные факты, я с трудом пролезаю между прутьев и медленным бегом направляюсь к центральному входу. Закрыто. К запасному, третьему, четвёртому. Закрыто, закрыто, закрыто. В окнах на всех этажах темно, хотя в помещении для охраны он всегда горел.
Никаких предупреждений о том, что сегодня мы не учимся, не было.