12
А четыре остановки как считать? Со следующей или от той, где вышла бабуля с внучкой? Взгляд упал на пустующие места рядом. Поежилась. Может у кого-то переспросить?
Медленно обернулась. Через открытые форточки по вагону гулял ветер. За мной – пустые ряды. Слева несколько пассажиров: первый читал газету, второй спал, а женщина, что сидела ближе остальных, ворчала.
Поезд дернулся, снижая скорость. Предчувствуя, что могу упустить что-то важное, снова прилипла к окну. За ним проплыла табличка «Вырица». Ноги сами подскочили и понеслись к выходу, но тут же меня опередила та недовольная тетя. Она вцепилась в ручку двери, пристально посмотрев в мою сторону. Во взгляде чувствовалась угроза.
Конечно, я умела драться. Не один раз одноклассники, обижавшие девчонок, и ребята из параллели получали свое. Не зря же мы с папой смотрели бои без правил и бокс. Но с такими ручищами она запросто могла бы выиграть у нынешнего чемпиона в супертяжелом весе, поэтому я отступила.
Женщина закрыла дверь с такой силой, что ту аж заклинило. Схватилась за ручку и потянула. Образовался небольшой проход, в который я еле протиснулась. Уже приготовилась соседствовать с силачкой в тамбуре, однако, не обнаружив ее там, выдохнула.
Со скрипом поезд остановился. Двери открылись. Выглянула. Ноги задрожали. Нужно было спуститься по неудобной лестнице вниз к платформе, которая была не выше обычной грядки в огороде. Ботинок соскользнул, и я практически повисла на поручне. Решила спрыгнуть.
Приземлившись на платформу, я сжала лямки рюкзака, и пошла до конца состава. Остановилась у кабины машиниста. Поезд загудел. Электричка медленно покатилась вперед, набирая скорость. Отдаляясь от меня, она становилась все меньше, пока не превратилась маленькую точку на горизонте. Провожая ее, мне не верилось, что смогла добраться сюда. А куда дальше? К вокзалу?
Он стоял на противоположной стороне. Одноэтажный, старый, желтого цвета. Внутри горел свет. Через большие окна просматривался зал ожидания. Круглые часы над входом показывали начало пятого: скоро совсем стемнеет. Перескочив железнодорожные пути, я еще раз остановилась, чтобы осмотреться.
За вокзалом начиналась лесопарковая зона. Я как-то спрашивала маму, зачем называть лес парковым? Там же нет ни одной скамейки или дорожки, не продают сладкую вату и шарики. Она ответила просто: если назвали, значит так и надо.
Потрясла головой. Заметила две фигуры, входившие в заросли. Побежала за ними, на всякий случай подобрала палку.
Оказавшись на главной тропе, я осторожно ступала, прислушиваясь к любому шороху. Раздался треск сминающегося пластика. Под ногой чувствовалась бутылка, которую я в темноте не заметила. От резкого звука «проводники» замерли. Тишину нарушил низкий голос:
— Ну чего ты остановился? Моя пади ужин разогревает. Идем, — долетело до меня. Его напарник что-то буркнул в ответ, и они продолжили свой путь.
Выйдя к узкой обочине, мужчины на прощанье пожали друг другу руки и разошлись. Я же решила немного перевести дух. Швырнула палку куда-то в темноту, из которой только что выбралась. Соображала, сколько еще идти. Долго. До следующего поворота направо, а там до конца улицы.
Автомобильную дорогу хорошо освещали фонари. Желтоватый свет, что они излучали, падал на землю, образуя круги, которые в сумерках казались островками. Тогда чем быстрее я пробегу каждый, тем скорее увижу маму. И я побежала, делая на «спасительных островках» маленькие остановки.
— Уже шесть, — тихо сказала, обходя по краю огромную лужу. В голове закрутился знакомый мотив: — Пусть мама услышит, пусть мама придет, пусть мама меня непременно найдет. Ведь так не бывает на свете, чтоб были потеряны дети...
Замолчала. В голове крутились мысли о мамонтенке. Я за него сильно переживала. Как он добрался до мамы? Ради нее он, кажется, переплыл целый океан, а мне осталось совсем немного.
«Островки» закончились. За поворотом направо начиналась проселочная дорога. В конце улицы моргал старый фонарь. Было тихо. Неожиданно где-то далеко впереди заревел мотор, яркий свет от фар ослеплял. Навстречу мне неслась белая девятка. Я прижалась к сетке забора, а оттуда из темноты выскочила собака. Свирепо лая, она бросалась на сетку. Сердце бешено колотилось. Я побежала из последних сил.
В знакомом деревенском доме горел свет. Улыбнулась. Не заметив лужу перед изгородью, намочила ботинки. Нащупала в темноте заржавелый рычаг, и калитка с жалостным скипом открылась. Я торопливо зашагала к крыльцу. Постучала в дверь. Секунду спустя передо мной стояла мама.
Стараясь отдышаться, затараторила:
— Мам, тут такое дело, я ботинки намочила сильно. Ты не ругайся, ладно? В темноте лужу не заметила...
Она только притянула меня к себе. Мой рюкзак оказался в ее руках, а я в теплой прихожей.
— Конечно, не буду. Как? Как ты доехала? Я места себе не находила, — сказала она, помогая снять куртку.
Плечи опустились. Хлынули слезы.
— Мама, — через плач обратилась к ней. Хотелось поведать ей о доброй бабуле, невнимательных кондукторах, человеке на костылях, продавщице пирожков; о голубях на платформе и новом ларьке возле станции; что погода была сегодня холодная и как хорошо, что она купила эту розовую шапку; на уроке литературы я забыла пару слов в конце, когда рассказывала стих про осень, но учительница все равно поставила мне пять с маленьким минусом и самое главное – что люблю и она мне очень-очень нужна.
Перед тем как все это сказать я крепко ее обняла. Вдохнула, чтобы почувствовать родной запах и успокоиться. От мамы пахло сигаретами.
«Думаешь, она любит тебя? Нет, помнишь, я говорил, что она курит, убедилась?» – как-то говорил папа.