Предел прочности

Сны начались на второй неделе. Не сразу, не яркой вспышкой, а как подкравшаяся лихорадка. Первые ночи после выписки были пустыми, чёрными, без сновидений. Потом появились обрывки. Сначала — беззвучные. Рука, поправляющая очки. Силуэт на фоне окна в классной комнате. Отражение в тёмном стекле мотоцикла — не его, а чужое, с другим силуэтом всадника.

Потом пришли звуки. Тихий, ровный голос, говорящий о ледяной воде. Шёпот в полумраке кафе: «Искренность — самое опасное оружие». Скрип кожи о кожу, прерывистое дыхание — не его, а чьё-то ещё, близкое, прямо у виска. Чанбин просыпался в поту, с бешено колотящимся сердцем, но в голове — та же белая стена. Только в груди оставалось тяжёлое, тёплое, непонятное чувство, как синяк на душе.

С каждым днём сны становились ярче, настойчивее. Они приходили каждый раз, как только он закрывал глаза. Вот он сидит на больничной койке и держит чью-то холодную руку. Вот стоит на мосту, и ветер бьёт в лицо, а рядом кто-то молчит, и это молчание громче крика. Вот губы, прижатые к его губам с такой яростью и болью, что во сне он задыхался. Просыпался с солёным привкусом на языке — от слёз или от того поцелуя? Он уже не понимал.

Он видел шарф. Тот самый, старый, цвета хаки. Во сне он чувствовал его колючую шерсть на шее и запах — пыли, красок и чего-то ещё, острого и мужского. Он видел, как тот же человек, что в больнице и на мосту, протягивает ему этот шарф, и его пальцы касаются кожи под челюстью. Прикосновение было одновременно таким реальным, что Чанбин вскакивал с постели, ощупывая шею.

А утром он шёл в школу и видел Ким Сынмина. Учителя. Того, чьё лицо теперь преследовало его по ночам. Но днём это было другое лицо. Мёртвое. Замороженное. Сынмин вёл уроки с пугающей, механической отточенностью. Он больше не смотрел в окно с задумчивым видом. Он смотрел сквозь учеников, будь то на доску или в пустоту у дальней стены. Его улыбка, редкая и лёгкая, исчезла. Губы были плотно сжаты, будто зашиты. Он выполнял свою работу безупречно, но он был не здесь. Он ушёл в какую-то внутреннюю крепость, из которой, казалось, не было выхода.

Друзья — вернее, люди, которые представлялись его друзьями — видели это. Феликс, с его болезненной чуткостью, пытался «вернуть» Сынмина в реальность навязчивой заботой. Он таскал его в кафе есть рамен после работы, болтал без умолку, старался рассмешить. Сынмин ел, кивал, иногда односложно отвечал, но его глаза оставались пустыми, будто он смотрел сквозь Феликса на что-то страшное и неотвратимое.

Минхо и Джисон действовали иначе. Они просто были рядом. Молча. Они приходили к нему в квартиру (Сынмин вернулся из дома Бан Чана), садились на пол, включали какую-нибудь глупую дораму и смотрели её, не требуя разговора. Их присутствие было тихим, ненавязчивым, но плотным. Как стена, которую нельзя обойти, но о которую можно хоть как-то опереться. Иногда Минхо, не глядя на Сынмина, протягивал ему чашку чая. Тот брал её автоматически, и его пальцы на секунду сжимались на горячей керамике, будто пытаясь почувствовать что-то, что подтверждало бы, что он ещё жив.

Бан Чан был самым прямым. Он приходил, садился напротив и говорил о практических вещах: о школе, о страховке после аварии, о ремонте мотоцикла. Он не пытался лезть в душу. Он был якорем в быту, в рутине, которая не давала Сынмину полностью распасться. Однажды вечером, когда Сынмин сидел, уставившись в одну точку на стене уже несколько часов, Бан Чан тихо сказал: «Он не виноват. И ты не виноват. Так бывает». Сынмин не отреагировал. Но, возможно, где-то в глубине его оцепенения эти слова нашли слабый, глухой отклик.

Хёнджин подошёл к вопросу со своей характерной резкостью. Он ворвался к Сынмину в выходной, когда тот сидел в потёртом халате на кухне и смотрел на кружку с остывшим кофе.
—Хватит, — заявил Хёнджин, хлопнув дверью. — Хватит этой пантомимы.
Сынмин медленно поднял на него взгляд.
—Я выгорел, — сказал он глухо. Это была первая более-менее связная фраза, которую он произнёс за несколько дней.
—Выгорел? — Хёнджин фыркнул. — Ты не выгорел. Ты похоронил себя заживо. Потому что тебе кажется, что тот, кто тебя любил, умер. Но он не умер. Он ходит по школе и смотрит на тебя пустыми глазами. И знаешь что? Это хуже. Потому что мёртвого можно оплакать и идти дальше. А призрак, который ходит рядом… он высасывает из тебя жизнь по капле.
—Что ты предлагаешь? — в голосе Сынмина прозвучала слабая, измученная искорка чего-то — не гнева, а просто усталого интереса.
—Борись! — Хёнджин ударил кулаком по столу, зазвенела посуда. — Не за него. За себя! Ты же учитель истории, чёрт возьми! Ты знаешь, что делают с осаждёнными крепостями? Их или берут штурмом, или ждут, пока они сами не падут от голода и болезней. Ты сам себя осадил. И сам же моришь голодом. Выберись. Хоть на час. Сделай что-нибудь. Разбей эту кружку, если хочешь! Кричи! Делай что угодно, только не сиди и не разлагайся!
Сынмин посмотрел на кружку,потом на свои руки. Они лежали неподвижно на столе, бледные, почти прозрачные. Он не разбил кружку. Но что-то в словах Хёнджина, в его яростной, бесхитростной заботе, качнуло ту внутреннюю глыбу льда, в которую он превратился. Очень немного. Но достаточно, чтобы в ту ночь он не просто сидел, а встал и подошёл к окну. И простоял так до утра, глядя на первые проблески рассвета, которые казались такими же блёклыми и безнадёжными, как и он сам.

А на следующую ночь Чанбину приснился самый яркий сон. Он был на том самом мосту. Дождь. Он стоял и целовал кого-то. Не просто целовал — это была битва, слияние, попытка вдохнуть жизнь друг в друга. Он чувствовал под пальцами мокрую кожу, ткань куртки, слышал прерывистое дыхание, смешанное с его собственным. И запах. Запах кожи, мокрой шерсти и чего-то горького, как полынь. Запах тоски. Запах Сынмина.

Он проснулся с криком. Его тело было покрыто липким потом, сердце выскакивало из груди. Но в голове, впервые за две недели, было не пусто. Там была боль. Острая, живая, режущая. Боль от потери. От страха. От любви. Она обрушилась на него лавиной, сметая хлипкие завалы амнезии. Обрывки соединились в картину. Больница, кафе «Молчание», уроки истории, ночные гонки, разговор на мосту о «Цветке зла», его собственные слова: «Я не хочу быть цветком зла». И последнее, самое яркое — сообщение на телефоне. Его собственные пальцы, набирающие эти три слова. И чувство, которое за ними стояло — не ребяческое увлечение, не зависимость. Глубокая, взрослая, испуганная и бесконечно нежная любовь к человеку, который видел его насквозь и не отвернулся.

Он всё вспомнил.

Его первым порывом было схватить телефон, позвонить, броситься к нему. Но тело, измученное кошмаром и эмоциональным шоком, не слушалось. Он рухнул на кровать, дрожа как в лихорадке, и пролежал так до первых лучей солнца, глотая воздух и ощущая, как в него возвращается он сам. Со всеми ранами, страхами, яростью и этой новой, огромной, неотложной болью — за того, кого он оставил в одиночестве.

---

Сынмин в то утро проснулся с абсолютно ясным и спокойным решением. Тишина внутри него была уже не оцепенением, а безмолвием после бури. Буря отчаяния отшумела. Осталась только усталость и кристально чёткое понимание: он не может больше так жить. Каждый день — это пытка видеть пустой взгляд Чанбина. Каждый день — это напоминание о том, что самое важное в его жизни было признано, прожито и потеряно в течение одних суток. Он не видел будущего. Он видел только бесконечную череду таких дней, и это было хуже любой физической боли.

Он оделся тщательно, даже педантично. Чистая рубашка, пиджак, очки. Как на работу. Он вышел из дома на рассвете, когда город только просыпался. Он шёл пешком, не спеша, как на последнюю прогулку. Его вели к реке Хан, к тому мосту. Месту, где всё началось и где всё должно было закончиться.

Утро было туманным, холодным. Вода под мостом казалась густой, тёмной манящей . Сынмин подошёл к парапету, туда, где они стояли с Чанбином. Где целовались. Он положил руки на холодный металл. Лёгкость решения была почти благодатью. Всё будет кончено. Никакой больше боли. Никаких пустых глаз. Никакого учителя Ким Сынмина, который не смог удержать то немногое счастье, что ему было дано.

Он перелез через ограждение, встал на узкий выступ. Ветер здесь был сильнее, он забирался под одежду, леденил кожу. Сынмин закрыл глаза. В последний раз в памяти всплыло не лицо Чанбина, а другое — молодое, улыбающееся, с ямочками на щеках. Чонгук. «Прости, — подумал Сынмин. — Я так и не научился жить с пустотой».

Он сделал шаг вперёд.

Сильные руки обхватили его сзади и рванули назад, на безопасность тротуара. Они оба — он и его спаситель — рухнули на бетон. Сынмин, оглушённый, попытался вырваться, но его держали с такой силой, с какой его не обнимали, кажется, никогда.

— Нет! — прорычал над его ухом хриплый, срывающийся от ужаса и ярости голос. — Нет, чёрт тебя дери, нет!

Сынмин замер. Он узнал этот голос. Но не мог поверить. Он медленно обернулся.

Чанбин. Его лицо было бледным, искажённым страданием, по нему текли слёзы. Но глаза… глаза были не пустыми. В них бушевала буря. Боль, страх, ярость, и что-то ещё, что Сынмин не видел две долгие недели — узнавание. Глубокое, до боли пронзительное узнавание.

— Чанбин… — прошептал Сынмин, его голос был беззвучным.
—Молчи, — Чанбин сжал его так, что тому перехватило дыхание. Его тело дрожало крупной дрожью. — Молчи. Ты… ты идиот. Полный, законченный идиот.

Он отстранился, схватил Сынмина за лицо, заставил смотреть на себя. Его пальцы впивались в кожу.
—Я всё помню, — выдохнул Чанбин, и слёзы текли по его лицу, смешиваясь с каплями утреннего тумана. — Всё. Больницу. Кафе. Мотоциклы. Твой рассказ про ледяную воду. Тот поцелуй на мосту. Сообщение. Я люблю тебя. Я помню, как я это писал. Я помню, что чувствовал. Я помню тебя.

Каждое слово было как удар тока. Сынмин смотрел на него, не веря, не смея верить. Это ещё одна галлюцинация? Последняя, жестокая шутка его разума перед концом?

— Не смей… не смей врать… — прошептал он.
—Это не ложь! — крикнул Чанбин, тряхнув его. — Это я! Тот самый! Тот, который сломанный, злой, который пишет рэп и гоняет по ночам! Тот, который боится быть никому не нужным! Тот, который влюбился в своего учителя, потому что тот увидел в нём человека! Я всё помню, Сынмин! И я здесь! Я не ушёл!

И тогда Сынмин сломался. Вся его броня, всё оцепенение, вся ледяная решимость рассыпались в прах. Он издал странный, сдавленный звук, похожий на стон раненого зверя, и его тело обмякло. Чанбин не отпустил, он притянул его к себе, прижал к груди, и они рухнули на колени посреди тротуара, два сломанных человека, держащиеся друг за друга как за последнюю соломинку.

Сынмин плакал. Тихо, беззвучно, но его плечи тряслись, а пальцы впивались в спину Чанбина так, что тому было больно. Он плакал от облегчения, от ужаса перед тем, что только что чуть не совершил, от невыносимой нежности, которая накрыла его после долгой зимы.

Чанбин целовал его в волосы, в виски, в щёки, смазывая слёзы своими губами.
—Всё в порядке, — бормотал он, сам не веря своим словам, но говоря их снова и снова. — Всё в порядке. Я здесь. Я вспомнил. Я люблю тебя. Люблю. Люблю.

Он отстранился, чтобы посмотреть ему в лицо, и сказал ещё раз, медленно, внятно, глядя прямо в его залитые слезами глаза:
—Я люблю тебя, Ким Сынмин. Ничего не изменилось. Ничего. Только я теперь знаю, насколько это страшно — забыть тебя даже на мгновение. Я больше никогда не отпущу. Никогда.

Сынмин не мог говорить. Он мог только кивать, прижимаясь лбом к его плечу, чувствуя тепло его тела, его живое, бешено бьющееся сердоко, и понимая, что это — не сон. Это возвращение. Страшное, болезненное, чудовищно несовершенное, но возвращение. И этого было достаточно. Более чем достаточно, чтобы захотеть жить. Хотя бы для того, чтобы снова услышать эти слова, сказанные не в сообщении, а вот так, вслух, дрожащим, но таким родным голосом, в холодном утреннем тумане над рекой, которая уже не казалась такой Приглашающим .