«прежних нас»
Я читал эту главу не залпом. Останавливался чаще, чем хотел бы признать. Не из-за боли, а из-за сопротивления.
Первые страницы вызывали злость. Тупую, вязкую. Тогда хотелось сказать: ты преувеличиваешь. Что это твоя версия. Что я не был таким пустым, таким «удобным». Я ловил себя на том, что ищу неточности, цепляюсь к словам, как будто если найду ошибку-всё остальное перестанет быть правдой.
Но потом я наткнулся на фразы, которые помнил. Не события-формулировки.
Я помнил, как говорил, что мир слишком резкий. Как произносил это уверенно, даже с облегчением. Мне нравилось, как это звучит-спокойно, разумно, почти философски. Я правда верил, что это моя мысль. Что я наконец научился думать правильно. Сейчас я читаю это со стороны и понимаю: я не думал. Я повторял.
И это было самое тяжёлое осознание. Не то, что я принимал вещества. Я это знал. Тогда я называл это выбором. Помощью. Способом справиться. Самое страшное-что вместе с этим я принимал чужие слова, и они ложились во мне так гладко, что я не чувствовал швов.
Когда я дошёл до момента, где ты спрашиваешь, люблю ли я тебя, мне пришлось закрыть текст. Не потому что вопрос был неожиданным-потому что я слишком хорошо помнил свой ответ.
«Конечно».
Я помню, как сказал это спокойно. Без сомнений. И в тот момент мне казалось, что это честность. Сейчас я понимаю: это было слово без веса. Универсальное. Без риска.
Я читаю и вдруг ясно вижу себя тем-аккуратным, собранным, удобным. Человеком, который больше не спорит, потому что спор-это шум. Человеком, который не держится за воспоминания, потому что прошлое мешает порядку.
Я вижу, как ты пыталась меня вернуть-не силой, не криком, а памятью. Нашими мелочами. Тем, что для тебя было важно. А я аккуратно отодвигал это, как ненужный предмет.
И только сейчас до меня доходит: я не защищал себя от боли. Я защищал то состояние, в котором за меня уже всё решили.
Когда я дочитал, мне стало не больно. Мне стало тихо. Но это была другая тишина-не та, за которой я тогда гнался.
Это была тишина после удара, когда вдруг понимаешь: тебя не уронили. Ты сам отпустил руки.
И, пожалуй, самое тяжёлое признание, которое я делаю себе сейчас: в какой-то момент я правда не хотел возвращаться. Не потому что не любил тебя-а потому что возвращение означало снова чувствовать. Спорить. Ошибаться. Быть громким.
А ты любила именно этого меня.
И с этим текстом я впервые ясно понимаю:
я потерял не её. Я потерял себя-и позволил назвать это спокойствием. И в этот же момент-я потерял нас. Прежних нас.
Но самый болезненный момент-не Омели.
А ты.
Потому что, читая это, я ясно понимаю: ты боролась не за контроль надо мной-а за мою способность чувствовать. А я воспринимал это как угрозу.
Когда я дохожу до последних строк, у меня возникает желание извиниться. Не красиво. Не правильно. Не словами. А просто признать:
Я не «сорвался».
Я согласился.
И это, пожалуй, самое тяжёлое признание, которое я могу сделать спустя время: я тогда выбрал тишину-а она выбрала меня.