Его конец. Возрожденная.

Не забывайте ставить звездочки! Пожалуйста..

Солнечный свет заливал комнату, отражаясь в зеркале, в котором я видела своё отражение в белоснежном платье.

Мама, с глазами, полными слёз и гордости, аккуратно поправляла складки на моём подоле, затем легонько расправила фату. Визажистка с кисточкой в руках осторожно подправляла стрелки, стараясь не смазать и без того безупречный макияж.

— Какая ты красивая, — мама улыбалась, разговаривая со мной на родном русском, и её голос дрожал от переполнявших её чувств.

— Спасибо, мам, — прошептала я, сжимая в руках небольшой букет и пытаясь унять дрожь в коленях.

В комнату вошёл отец.

Он был в строгом тёмном костюме, и на его обычно суровом лице читалась смесь волнения и нежности. Он подошёл и положил свою большую, тёплую руку мне на плечо.

— Ну вот и отдаём мы тебя, вообще-то, замуж, — проговорил он, покачивая головой, но в его глазах светилась улыбка. — За этого испанца.

— Он ждёт, когда ты его снова русским словам учить будешь, — улыбнулась я в ответ, вспоминая, как Валерио пытался повторить за отцом самые забористые русские выражения.

— Научу как-нибудь, — фыркнул отец, но было видно, что ему льстит эта роль наставника.

— Когда уже внуки? — не удержалась мама, с надеждой глядя на меня.

Я встретилась с её взглядом.

«Какие внуки...» — пронеслось в голове с лёгкой паникой, учитывая все обстоятельства.

Но я видел их горящие глаза, их простое, человеческое счастье в этот день.

— Скоро, — солгала я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, и надеясь, что они не заметят тень, мелькнувшую в моих глазах.

— Пора выходить, — сказал отец, и его голос приобрёл официальные, торжественные нотки.

Он протянул мне руку.

Я сделала глубокий вдох, взяла отца под руку и сделала шаг навстречу своей новой, непредсказуемой, опасной и такой желанной судьбе.

Мы вышли из прохладного полумрака особняка на залитый солнцем внутренний двор.

В конце аллеи стояла высокая ажурная арка, увитая белыми розами. Под ней — священник в торжественном облачении. По обеим сторонам дорожки рядами стояли стулья, заполненные гостями — смуглыми мужчинами в безупречных костюмах и элегантными женщинами в нарядах от кутюр.

И там, у арки, спиной к нам, стоял он. Валерио. В своём идеально сидящем чёрном костюме, его осанка была прямой и непоколебимой, но я, знала каждое напряжение его тела, видела лёгкую скованность в его плечах.

Папа, крепко держа меня под руку, повёл меня по белой дорожке. Шёпот гостей, щелчки камер — всё это слилось в сплошной гул в моих ушах.

Я смотрела только на его спину.

Мы подошли к арке.

Папа остановился и, повернувшись к Валерио, переложил мою руку из своей в его протянутую ладонь. Его хватка была твёрдой, почти властной, но в ней чувствовалась лёгкая дрожь.

— Береги её, — тихо, но чётко сказал папа по-русски, глядя прямо в глаза Валерио.

Валерио, конечно, ничего не понял, но, видимо, уловив суть и серьёзность момента, коротко и уважительно кивнул.

Папа отступил на шаг, и я осталась стоять напротив Валерио, лицом к лицу.

Он смотрел на меня. Его тёмные, всегда такие насмешливые или холодные глаза, сейчас были невероятно серьёзными и чистыми. В них не было ни маски босса, ни привычной хищной усмешки. Было только безмолвное, всепоглощающее внимание ко мне, к моему платью, к фате, к моему лицу.

— Nos hemos reunido aquí para forjar una alianza entre estas dos personas. ¿Estás listo, Valerio? ¿Para tomar a Anna como tu esposa y protegerla? — голос священника был ровным и торжественным, разносясь в тишине сада. (Мы собрались здесь, чтобы заключить союз между этими двумя людьми. Готовы ли вы, Валерио, взять Анну в жёны и оберегать её?)

— Sí, — ответил Валерио. Его голос прозвучал твёрдо и ясно, без тени колебаний.(Да)

Священник повернулся ко мне.

— ¿Estás dispuesta, Ana, a tomar a Valerio como marido, a amarlo en la enfermedad y en la salud, en la riqueza y en la pobreza? — его взгляд был добрым, но вопрос висел в воздухе, наполненный огромным весом. (Готовы ли вы, Анна, взять Валерио в мужья, любить его в болезни и в здравии?)

Я посмотрела на Валерио. На его тёмные, пристальные глаза, которые сейчас видели только меня. На его руку, всё ещё сжимающую мою.

Я думала о боли, о страхе, о крови, о тех тёмных углах его души, что стали и моими. Но я думала и о той редкой нежности, о смехе в больничной палате, о его безумной, всепоглощающей вере в «нас».

— Sí, — выдохнула я, и моё «да» прозвучало тише его, но было таким же безоговорочным. (Да)

На лицах гостей появились улыбки. Священник улыбнулся.

— Le pido al novio que bese a la novia. (Прошу жениха поцеловать невесту)

Валерио не заставил себя ждать.

Он наклонился ко мне, его рука коснулась моей щеки, и его губы мягко, но властно легли на мои.

Он отстранился, и в его глазах я увидела отблеск чего-то нового — не просто удовлетворения, а глубокого, безмолвного торжества. Затем он взял из рук мужчины обручальное кольцо — простое, широкое, из белого золота. Его пальцы, твёрдые и уверенные, взяли мою руку, и он медленно, торжественно надел кольцо мне на палец. Холод металла на коже казался самым настоящим ощущением в моей жизни.

— Y solo la muerte nos separará, — сказал он, и его голос, тихий, но отчётливый, прозвучал не как часть ритуала, а как личная, выжженная в душе клятва. (И только смерть разлучит нас.)

Эти слова, такие простые и такие страшные, повисли в воздухе между нами.

Он будет держаться за меня до самого конца и я за него.

Я взяла из рук девушки его кольцо — такое же массивное и лаконичное, как и он сам. Мои пальцы дрожали, когда я взяла его сильную, смуглую руку.

Я почувствовала шрамы на его костяшках, знакомый рельеф его жизни.

Затем я медленно надела кольцо на его палец. Холодный металл, скользящий по его коже, казался финальным штрихом, последним замком в цепи, что навсегда связала наши судьбы.

В этот момент, глядя на золотой ободок на его пальце, я поняла всю необратимость происходящего.

Я, стоя перед ним с его кольцом на своей руке и своим — на его, не чувствовала страха. Только странное, всепоглощающее спокойствие и уверенность, что это — единственно возможный путь для нас обоих.

Путь, который мы будем делить до самого конца, какой бы он ни был.

Мы повернулись и пошли обратно по белой дорожке, но теперь — как муж и жена. Гости встали, и воздух взорвался аплодисментами, криками. Улыбки, вспышки камер. Я улыбалась в ответ, держась за руку Валерио, чувствуя его твёрдую, уверенную хватку.

Затем настал момент, когда я, смеясь, повернулась спиной к толпе девушек и незамужних гостей и бросила свой букет через плечо. За моей спиной раздался весёлый визг и смех, но я даже не обернулась посмотреть, кто его поймал.

Мой мир сейчас был здесь, рядом с ним.

Но едва церемония броска букета завершилась, Валерио, не говоря ни слова, снова взял меня за руку. Его взгляд стал целеустремлённым.

— Пора, — коротко бросил он, и прежде чем кто-либо успел что-то понять или остановить нас, он уже вёл меня прочь от шумной толпы, оставляя гостей и даже наших родителей в недоумении.

Он не повёл меня обратно в особняк. Вместо этого он подвёл меня к ожидавшему рядом лимузину с затемнёнными стёклами. Дверь захлопнулась, отрезая внешний шум.

— В церковь, — бросил он водителю, и машина тронулась.

Он украл меня с нашей же свадьбы. Оставив всех гостей пировать без жениха и невесты, но я не удивлялась. Для него гражданская церемония была для людей.

А венчание в церкви, о котором он говорил, — это было только для нас. Или, как он выразился, «для небес и ада».

Мы мчались по улицам Барселоны, чтобы скрепить наш союз ещё раз, на сей раз перед Богом, в тишине и таинстве пустой церкви.

Это было так по-варгасовски — эгоистично, романтично и абсолютно безупречно.

Мы остановились у старой, величественной церкви, чьи каменные стены помнили века. Валерио вывел меня из машины, и мы вошли внутрь.

Церковь была пуста, если не считать священника у алтаря и пары его помощников. Тишина здесь была оглушительной после шума свадьбы. Свет пробивался сквозь витражные окна, окрашивая каменные плиты пола в пёстрые пятна.

Валерио повёл меня к алтарю, его шаги были медленными и торжественными. На его лице не было и тени той насмешливой легкости, что часто появлялась в светских ситуациях. Здесь он был сосредоточен и невероятно серьёзен.

Когда священник начал говорить на латыни и испанском, Валерио, не отрывая взгляда от меня, тихим, ровным голосом переводил мне суть произносимых слов и молитв на английский.

— Он говорит о верности, — шептал он, его пальцы сжимали мою руку. — О том, что теперь мы одно целое. Перед Богом.

Он не просто механически переводил. Он вкладывал в каждое слово свой собственный смысл, свою личную интерпретацию наших обетов.

Когда настало время обменяться клятвами перед алтарём, он снова перевёл слова священника, а затем произнёс своё «Sí» с такой же стальной убеждённостью, что и раньше. И когда я говорила своё «Sí», он смотрел на меня так, будто впитывал не только звук, но и саму душу, стоящую за этим словом.

И когда он, после благословения, наклонился, чтобы поцеловать меня как свою жену перед распятием, в его поцелуе была не страсть, а какая-то первобытная, мистическая печать.

Он действительно забирал мою душу и отдавал свою.

После венчания мы снова сели в лимузин, который помчался в аэропорт. Там ждал его частный самолёт. Мы поднялись на борт, и едва дверь закрылась, как двигатели взревели, унося нас в небо.

Я смотрела в иллюминатор на удаляющиеся огни Барселоны и наконец задала вопрос, который вертелся у меня на языке:

— Вообще-то нормально, что мы так гостей оставили?

Валерио, развалившись в кресле напротив, лишь отмахнулся, снимая галстук.

— Ой, да плевать, — пренебрёг он, как будто речь шла о недопитом бокале шампанского, а не о сотне влиятельных гостей, включая глав всех пяти семей.

— Но там же мои родители! — напомнила я ему, чувствуя укол совести.

— Я потом ещё их привезу в Барселону, обещаю, — сказал он, его тон стал чуть мягче. — Будут жить с нами пару дней, посмотрят на город как следует.

Я почувствовала облегчение.

— Хорошо. Спасибо.

Он посмотрел на меня, и в его глазах снова заплясали озорные искорки, будто его только что осенила гениальная идея.

— Это что, — начал он с наигранной невинностью, — Я теперь могу ходить и говорить всем: «А это моя жена, суки, мрази, убью всех»?

Я закатила глаза, не в силах сдержать смех.

— Мы только что с тобой были в церкви! — напомнила я ему, указывая пальцем в потолок, будто туда, в небеса. — А ты уже материшься.

Он пожал плечами, его губы растянулись в той самой, беззастенчивой ухмылке.

— Ну и что? Бог уже всё видел. И одобрил, — он уверенно потянулся к кнопке вызова стюардессы. — А теперь, миссис Варгас, пора отметить. Или ты хочешь, чтобы я начал кричать «это моя жена» прямо здесь, пока мы набираем высоту?

Я покачала головой, сдаваясь. Мой муж был невозможен и он был идеален.

Когда из передней части салона вышла стюардесса, я невольно сузила глаза.

Это была та самая, с безупречной улыбкой и слишком внимательным взглядом, что летела с нами когда-то. Валерио, подперев голову рукой, наблюдал за моей реакцией с явным удовольствием.

— Слышь, — обратился он к стюардессе, его голос прозвучал громко и вызывающе. — А это моя жена. — Он указал на меня большим пальцем. — Правда, красивая?

Стюардесса, ни на секунду не теряя профессионального спокойствия, вежливо улыбнулась и кивнула.

— Очень красивая, босс.

— Босс? — я нахмурилась, переведя взгляд с неё на Валерио.

Это обращение звучало слишком уж по-деловому, слишком знакомо для простого члена экипажа.

Валерио встретил мой взгляд, и в его глазах читалось торжество. Он явно ждал этого вопроса.

— Помнишь? — сказал он тише, чтобы слышала только я. — Второй и первый тип. — Он имел в виду свою классификацию женщин в своей организации. — Она — та, кто добывает информацию. Потому и летит с нами. Её работа — слушать и запоминать.

Он произнёс это спокойно, как констатацию факта.

Эта женщина, с её идеальным макияжем и безупречным сервисом, была его агентом. Частью его сети. И он нарочно выставил это напоказ, чтобы я поняла — наш брак, наш побег, даже этот, казалось бы, частный момент в самолёте, всё это по-прежнему происходило внутри его мира, по его правилам.

Я откинулась на спинку кресла, переваривая это. Ревность уступила место холодному пониманию. Он не флиртовал. Он демонстрировал мне механизм своей власти.

— А я бы сошла за агента? — спросила я, скосив глаза и изобразив на лице самое глупое и невинное выражение, какое только смогла придумать.

Я сложила руки под подбородком и томно посмотрела на него.

— Можно вас соблазнить, мистер Варгас? Ради высших интересов, конечно.

Валерио фыркнул, затем его сдержанный смех перерос в громкий, искренний хохот. Он откинул голову назад и закрыл рот рукой, но его плечи тряслись.

— Нет, — выдохнул он, наконец успокоившись и вытирая слезу из уголка глаза. — Нет, мятежная принцесса, ты не сошла бы. Твоё лицо сейчас кричало «я маленькая псина, которая нашла тапок и ждёт похвалы», а не «я роковая женщина, выведывающая государственные тайны».

Я надула губы, делая вид, что обижена.

— Ты просто не ценишь мой актёрский талант.

— Я ценю твои другие таланты, — парировал он, его взгляд снова стал томным и пристальным. — Например, талант сводить меня с ума. И это куда ценнее любого шпионажа.

Он поманил меня пальцем, и я, забыв о своей обиде, перебралась в его кресло, устроившись у него на коленях.

— Так что, никакого соблазнения? — прошептала я ему на ухо.

— О, соблазнение ещё будет, — пообещал он, его руки обхватили мою талию. — Но это будет строго в личных интересах босса. Никаких высших целей. Только ты, я и этот проклятый самолёт, который летит слишком медленно.

— А может, я бы тогда подошла для борделя? — продолжила я свою шутку, поднимая бровь с преувеличенным любопытством. — Для утоления жажды твоих солдат. Я же, вроде, неплохо выгляжу.

Вся игривость мгновенно испарилась с его лица. Его руки на моей талии сжались, а взгляд стал тёмным и острым, как лезвие.

— Только для меня, — прорычал он, и в его голосе не было ни капли шутки. — Никогда, слышишь? Никогда даже в мыслях не допускай такого. Ты дышишь только для меня. Улыбаешься только для меня. И твоё тело... — его рука скользнула с талии на моё бедро, сжимая его с почти болезненной силой, — Будет знать только меня.

Я перестала шутить. Я положила ладонь на его щеку, чувствуя напряжение в его скулах.

— Только для тебя, — тихо подтвердила я, встречая его взгляд.

Его напряжённые мышцы под моей рукой постепенно расслабились. Он наклонился вперёд и прижал лоб к моему, его дыхание было горячим на моей коже.

— Правильный ответ, миссис Варгас, — прошептал он. — Единственно правильный.

— Прям правильный? — я нарочно протянула слова, снова поднимая бровь с вызывающей игривостью.

Я слегка отстранилась, чтобы лучше видеть его лицо, и провела пальцем по его сжатым губам.

— А что, если я передумаю? Или, скажем, просто улыбнусь кому-то на улице? Какому-нибудь красивому официанту...

Я не успела договорить. Его реакция была мгновенной.

Он просто двинулся вперёд, и в следующий миг я уже была прижата к спинке его кресла, а его тело, твёрдое и неумолимое, полностью нависло надо мной, отрезая пути к отступлению. Его руки вцепились в подлокотники по бокам от моей головы.

— Тогда, — его голос прозвучал тихо, — Я не стану ругать тебя. Я не стану даже злиться на тебя.

Он наклонился так близко, что наши ресницы почти сплелись.

— Я найду этого официанта. И сделаю так, чтобы он навсегда забыл, как улыбаться. А тебя... — его взгляд скользнул по моему лицу, полный той самой, тёмной и сладостной обещания боли и наслаждения, — Я буду держать в нашей спальне ровно столько, сколько потребуется, чтобы из каждой клеточки твоего тела вытравить саму мысль о том, чтобы смотреть на кого-то, кроме меня. Ты будешь помнить только мой запах. Только мой вкус. Только моё имя на своих губах.

Он не улыбался.

Я сглотнула, чувствуя, как по спине бегут мурашки — смесь страха и запретного возбуждения.

— Понятно, — прошептала я, больше не шутя.

— Рада, что мы поняли друг друга, — он медленно отстранился, но его взгляд по-прежнему держал меня в плену.

Он сел обратно, его поза вновь стала расслабленной, будто ничего и не произошло.

— Так что, насчёт того соблазнения... Ты ещё не передумала?

— Я думаю, может, Амадо или Мартина соблазнить? — продолжила я, нажимая на самые больные мозоли, на тех, о ком он когда-то ревновал, в ком подозревал несуществующий интерес.

Я сказала это с самой невинной, задумчивой улыбкой, наблюдая, как мгновенно гаснет всякая расслабленность в его позе.

Он не двинулся с места, но казалось, всё его тело превратилось в сжатую пружину. Его пальцы, лежавшие на подлокотнике, медленно сжались в белые кулаки.

— Амадо, — начал он, и его голос был тихим, ровным, но в нём слышался лёд, готовый расколоться. — Если он посмотрит на тебя с тем интересом, который мне не понравится, я вырву его разноцветные глаза и подарю тебе в шкатулке. Чтобы ты смотрела только в мои.

Он сделал паузу, его взгляд, тёмный и бездонный, бурил меня.

— А Мартин... — губы Валерио исказила короткая, безрадостная усмешка. — Ему и так досталось недавно. Но если ты хочешь увидеть, как я превращаю его в кровавое месиво на твоих глазах, просто попробуй подойти к нему ближе, чем на три шага.

Он говорил это без злобы, с холодной, клинической точностью, как если бы перечислял погодные условия.

— Ты поняла, мятежная принцесса? — он наклонился вперёд, и теперь его лицо было в сантиметрах от моего. — Ты — моя. Эта мысль должна быть выжжена в тебе так же ярко, как и во мне. Никаких «может быть». Никаких шуток. Это — закон. Наш закон.

Я смотрела в его горящие глаза и видела там не просто ревность. Я видела ту самую, всепоглощающую одержимость, что сожгла его отца и сделала его тем, кто он есть.

— Поняла, — выдохнула я, и на этот раз в моём голосе не было и тени игры. — Закон.

Он медленно кивнул, и напряжение в его плечах наконец ослабло. Он откинулся на спинку кресла, его взгляд смягчился, но в глубине всё ещё тлели угли.

— Хорошо, — сказал он просто. — Теперь замолчи и поцелуй меня. Прервать наш медовый месяц из-за убийства кого-то из своих же будет дурным тоном. А я, как ты знаешь, большой эстет.

— Целовать тебя? — я нарочно поморщилась, изобразив на лице самое драматическое отвращение, и сделала вид, что меня сейчас вырвет, издав лёгкий, подавленный звук. — Фу-у-у... После всех этих твоих угроз про вырванные глаза и кровавые месива? У меня вообще всё желание пропало.

Я даже прикрыла рот рукой для пущего эффекта, глядя на него с наигранным укором из-под опущенных ресниц.

Валерио замер на секунду, его брови поползли вверх. Затем в его глазах вспыхнули знакомые насмешливые огоньки, и его губы дрогнули в сдерживаемой улыбке.

— О, действительно? — он притворно озабоченно пощупал свой лоб. — Какая досада. А я уже представлял, как мы нарушаем все правила авиабезопасности на этом кресле. — Он вздохнул с преувеличенной скорбью. — Но если ты не хочешь... Наверное, мне придётся позвать ту самую стюардессу. Может, у неё желудок покрепче.

— Не смей! — я фальшиво возмутилась и тут же плюхнулась обратно к нему на колени, обвивая его шею руками.

— Ага, — он торжествующе ухмыльнулся, его руки тут же обхватили мою талию. — Так значит, не так уж и против?

— Заткнись и целуй, Варгас, — проворчала я, уже притягивая его к себе. — Пока я не передумала и не пошла соблазнять пилота.

Его смех смешался с моим, прежде чем его губы накрыли мои, мягко, но настойчиво, смывая все глупые шутки и оставляя только сладкое, знакомое тепло и обещание того, что наш медовый месяц, несмотря ни на что, будет именно таким, каким он его задумал — безумным, страстным и полностью принадлежащим только нам двоим.