Его конец. Возрожденная.

Неделя в Дубае прошла быстро, осталось ещё две.

Солнце, роскошь, его безумное внимание — всё это слилось в ослепительный, но тревожный калейдоскоп. И на фоне этого благополучия, как назойливый, низкочастотный гул, нарастала моя тревога.

Они должны были быть....

Уже почти неделю как.

Цикл у меня был точным, как швейцарские часы, а сейчас — тишина. Пустота. Каждое утро я прислушивалась к себе, выискивая хоть какие-то знакомые признаки, но тело было непроницаемым и чужим.

Мысль, дикая и пугающая, крутилась в голове, но я гнала её прочь. «Не может быть. Это из-за уколов. Стресс. Смена климата».

Но внутренний голос твердил одно: «А если?..»

Сегодня я не выдержала. Он сидел на диване, просматривая что-то на планшете, его профиль был резким и спокойным на фоне панорамы небоскрёбов. Я подошла, чувствуя, как подкашиваются ноги.

— Валерио, побочки есть какие-то у уколов? — выпалила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Он медленно поднял на меня взгляд, его темные глаза стали внимательными, аналитическими. Он отложил планшет.

— Да, — ответил он ровно, без колебаний. — Задержка, тошнота, бывает головокружение и высыпание.

От его прямого ответа, в котором он сразу назвал мою главную тревогу, стало и легче, и страшнее одновременно. Он всё понял без слов.

— Поняла, — кивнула я, опустив глаза, чувствуя, как по щекам разливается жар.

Он обнял меня, притянул к себе. Его объятие было крепким, почти грубым, но в нём была странная успокаивающая сила.

— Не переживай, — вздохнул он, и его губы коснулись моих волос. — Ты не беременна.

Я замерла, не в силах пошевелиться. Его слова должны были успокоить, но прозвучали они с такой леденящей уверенностью, что стало не по себе.

И тогда он произнёс то, что заставило моё сердце упасть куда-то в бездну.

— Хотя я забыл снова, блять, вколоть тебе шприц, — проворчал он с лёгкой досадой, больше похожей на раздражение на самого себя. — Мозги совсем рядом с тобой не работают.

Мир поплыл.

Забыл.

Это слово прозвучало громче любого выстрела. Значит, окно возможностей было. Оно было реальным.

— Хотя я уже колол тебе в Барселоне, ничего не должно произойти, — добавил он, словно пытаясь убедить себя больше, чем меня.

Но семя сомнения было уже посеяно. Его абсолютная уверность «ты не беременна» теперь висела в воздухе, подкошенная его же признанием в забывчивости. Он не знал наверняка. Он лишь верил в статистику и в своё своевременное предыдущее действие.

Я сидела в его объятиях, прижимаясь к его груди, слушая ровный стук его сердца, но внутри меня всё кричало.

Его спокойствие было обманчивым.

Оно строилось на предположении, а не на факте. А факт был в том, что задержка была. И его забывчивость была.

И теперь в этой роскошной дубайской клетке вместе с нами витала тень третьего, возможного, нежеланного и самого опасного существа — нашего ребёнка.

Валерио встал, его движения были отточенными и быстрыми, словно он хотел поскорее залатать дыру в своей системе безопасности.

Он подошел к мини-бару, где в скрытом шкафчике лежал небольшой медицинский футляр. Достал оттуда знакомый шприц, наполненный прозрачной жидкостью — жидкостью, которая держала нашу жизнь под контролем.

Подошел ко мне.

Я, не говоря ни слова, приподняла край своей футболки и оттянула ткань шорт на бедре, подставляя кожу. Воздух был прохладным, а его пальцы — тёплыми. Быстрое движение, легкий укол, знакомое жжение. Он ввел препарат, вынул иглу и прижал ватным диском.

— Ну вот. Теперь всё.

Его голос был ровным, окончательным. Он выбросил шприц в урну, и в его глазах читалось удовлетворение.

Проблема решена.

Дверца в возможное будущее, которое он не планировал, захлопнута. Для него этот жест был таким же обыденным, как поправить галстук.

Я улыбнулась. Широкая, немного вымученная, но достаточно убедительная. Нужно было играть свою роль — легкомысленной, увлеченной медовым месяцем жены, которую не терзают никакие сомнения.

Нужно было отвлечь и его, и себя.

— И что мы будем делать? Куда поедем? — затараторила я, вскакивая с дивана и подбегая к панорамному окну, как будто меня интересовали только огни города. — Хочу погулять, может, на световое шоу вечером? Либо на пляж? Ну либо же на экскурсию?

Я перечисляла варианты, глядя на его отражение в стекле. Он стоял сзади, наблюдая за мной, и его взгляд постепенно смягчался, теряя настороженность аналитика и возвращаясь к выражению собственнического обожания.

— Световое шоу? — он фыркнул, подходя и обнимая меня сзади, его руки сомкнулись на моем животе. — Это для туристов. Хочешь зрелищ? — Его губы прикоснулись к моей шее, а голос стал низким и обещающим. — Я могу устроить тебе шоу получше. Прямо здесь.

В его тоне снова заиграли знакомые нотки одержимости. Кризис миновал, его контроль восстановлен, и теперь он мог вернуться к своему любимому занятию — поглощению меня.

— Но если хочешь на пляж... — он продолжил, его пальцы слегка пошевелились под тканью моей футболки, — Я не против. Нам нужно проверить, насколько устойчивы те шезлонги.

Я закатила глаза, но позволила себе расслабиться в его объятиях.

Но глубоко внутри, под слоем показной легкости, где-то в самом нутре, крошечное семя тревоги, удобренное его забывчивостью и пророческой фразой «ничего не должно произойти», пустило свой первый, невидимый и опасный росток.

Я надела бикини и сверху лёгкую шелковую накидку. Он сразу надел просто шорты и без футболки, его загорелая кожа и рельефные мышцы притягивали взгляд, а чёрные очки скрывали выражение глаз, делая его похожим на хищника, отдыхающего между охотами.

Мы поехали на его частный пляж.

Вышли из пентхауса, сели в машину с тонированными стёклами, и машина бесшумно понесла нас по сверкающим улицам.

В салоне пахло кожей и его дорогим парфюмом. Напряжение от укола и невысказанных мыслей висело в воздухе. И я, чувствуя странный прилив смелости, рождённый от страха, решила его подкалывать, язвить насчёт того, что я могу быть беременной.

Это было опасно, как игра с взведённым курком, но я не могла удержаться.

— Смотри, не перевернись на скорости, — начала я, глядя в окно. — А то вдруг у меня там, внутри, твой наследник укачается. Ещё с непривычки.

Я произнесла это максимально небрежно, но сердце колотилось где-то в горле. Я видела, как его пальцы, лежавшие на колене, слегка дёрнулись. Он не повернул голову, продолжая смотреть на дорогу.

— Не волнуйся, мятежная принцесса, — его голос был ровным, но в нём появилась стальная нить. — Мои водители водят аккуратнее, чем ты ходишь. И даже если бы там что-то было, оно было бы крепче стали. Вены мои.

— Ага, представляю, — фыркнула я. — Весь в тебя. Уже в утробе будет пистолеты разбирать и строить бизнес-планы. Надо будет ему маленький костюмчик заказать. И паспорт.

Я рискнула бросить на него взгляд. Его челюсть под смуглой кожей напряглась. Он медленно повернул ко мне голову. Солнечные блики скользили по тёмным стеклам его очков, скрывая его глаза, но я почувствовала исходящий от него жар.

— Анна, — произнёс он тихо. И в этом одном слове было предупреждение, тяжёлое и неоспоримое.

Но я уже не могла остановиться. Адреналин и горечь от его лёгкого «ты не беременна» толкали меня дальше.

— Что «Анна»? — сделала я невинные глаза. — Я просто планирую. Ты же любишь, когда всё под контролем. Вот и я пытаюсь. Вдруг нашему сыну понадобится собственная территория в песочнице? Или тебе не нравится, когда твои солдаты появляются на свет без твоего прямого приказа?

Машина резко, но плавно остановилась. Мы приехали. Пляж перед нами был пустынен и безупречен: белый песок и бирюзовая вода.

Валерио не двигался. Он сидел, повернувшись ко мне, и его неподвижность была страшнее любой ярости. Он медленно снял очки. Его глаза были тёмными безднами, в которых плясали холодные огоньки.

— Веселишься? — спросил он, и его голос был сладким, как яд.

— Очень, — выдохнула я, пытаясь сохранить маску беззаботности.

Он резко, одним движением, открыл дверь и вышел. Затем, не дав мне опомниться, распахнул мою дверь, наклонился, и его руки схватили меня за талию. Он вытащил меня из машины так быстро, что у меня закружилась голова, и понёс по песку к воде.

— Валерио!

— Молчи, — отрезал он, его шаги были твёрдыми и быстрыми.

Он донёс меня до самой кромки прибоя, где пена омывала песок, и только тогда поставил на ноги, но не отпустил, а прижал к себе так, что я почувствовала каждый мускул его торса. Его губы оказались в сантиметре от моих.

— Послушай меня внимательно, — прошипел он, и его дыхание было горячим. — Эта тема закрыта. Ты не беременна. Я так сказал. И если ты продолжишь дразнить меня этим, — его рука скользнула с моей талии на живот и прижалась ладонью к низу живота, — Я не стану злиться. Я просто возьму тебя прямо здесь, на этом песке, и буду трахать до тех пор, пока у тебя в голове не останется ни одной мысли, кроме меня. Пока ты сама не забудешь, о чём только что болтала. Поняла?

В его глазах не было шутки. Только обещание. Обещание стереть всё, что он считал лишним и опасным.

Я смотрела на него, чувствуя, как дрожь пробегает по всему телу — от страха, от гнева, от запретного возбуждения.

— Поняла, — прошептала я.

Он улыбнулся. Это была не та, лучезарная улыбка, а медленная, хищная гримаса удовлетворения.

— Отлично. А теперь, — он одной рукой стянул с меня шелковую накидку, и она упала на песок, — Мы будем купаться и ты будешь улыбаться. Как будто тебя ничто не волнует. Как хорошая жена.

Он пошёл к воде, его спина была прямым и уверенным вызовом. Я осталась стоять, чувствуя, как солнце жжёт кожу, а его слова всё ещё горят во мне.

И в его тотальном отрицании я вдруг с ужасом и надеждой поняла одну вещь: он боится этой возможности. Так же сильно, как и я.

Не дав ему отойти далеко, я сделала несколько быстрых шагов по горячему песку и с разбегу запрыгнула ему на спину, обвив руками его шею и ногами — его мощную талию.

Он инстинктивно подхватил меня под колени, чтобы я не соскользнула. Его кожа под моими ладонями была горячей и влажной от начинающейся испарины.

— Все, давай, катай меня, царь, — сказала я, прижимаясь щекой к его лопатке и стараясь, чтобы в голосе звучала лишь легкая, беззаботная игривость. Я ткнула пальцем в направлении океана. — Вон до того края света!

Это был жест капитуляции, замаскированный под каприз.

Я отступала, сдавала свою опасную позицию, но делала это так, чтобы он почувствовал себя победителем, тем, кто несёт на себе свою прихоть, свою награду.

Он на мгновение замер, и я почувствовала, как напряглись мышцы его спины. Затем раздался его сдавленный смешок — звук, в котором было и облегчение, и привычная снисходительность.

— Держись крепче, мятежная принцесса, — прорычал он, и его руки надежнее сомкнулись на моих ногах. — А то уронишь свою корону.

И он понес меня к воде.

Не побежал, а пошел большими, уверенными шагами, рассекая волны, которые накатывались ему на бедра. Я висела у него за спиной, закрыв глаза, чувствуя солнце на спине и прохладу брызг. Ветер свистел в ушах, смешиваясь с ритмичным шумом прибоя и его ровным, мощным дыханием.

В этот момент не было ни тревоги, ни борьбы за власть. Была только иллюзия простоты: он — сила, несущая меня вперед, а я — его ноша, его добыча, его единственная слабость.

Он нёс меня, как бы подтверждая своё право владеть, оберегать и нести меня через любые бури, которые я сама же и вызывала.

Он зашел глубоко, почти по грудь, и только тогда остановился. Мыс частного пляжа с белоснежными виллами остался далеко позади, мы были одни в бескрайней бирюзовой глади.

— Ну что, довез? — его голос прозвучал глухо, отдаваясь в его же груди.

— Пока да, — прошептала я ему в спину. — Но обратно пойдём пешком. А то ты, как тот конь, занесёшь меня куда-нибудь в Саудовскую Аравию.

Он снова фыркнул, и его смех на этот раз прозвучал почти искренне. Он медленно опустился в воду, заставляя и меня погрузиться по плечи, но не отпуская со спины. Прохладная вода омыла кожу, смывая солёные брызги и остатки напряжения.

— Ладно, — сказал он, наконец разжимая руки и позволяя мне соскользнуть с его спины в воду. — На сегодня с тебя хватит. Плавай. Но далеко не заплывай.

Он указал пальцем на воображаемую линию в воде.

Я отплыла от него, перевернулась на спину и закрыла глаза, позволяя волнам покачивать меня. Буря была позади.

На время.

Но я знала, что этот хрупкий мир держался на его уверенности, которая была не прочнее песка под нашими ногами. И этот песок мог в любой момент уйти из-под них.

Он подплыл ко мне, рассекая воду мощными, но почти бесшумными движениями. Я открыла глаза, увидев его лицо над собой, залитое солнцем. Капли воды стекали с его тёмных волос по щекам, и в его глазах, теперь без очков, не осталось и следа недавней грозовой тучи. Было лишь тёплое, ленивое удовлетворение.

Он не сказал ни слова. Просто приблизился, одной рукой слегка придержал меня за затылок, чтобы я не уплыла, и быстро, почти по-собачьи, чмокнул меня в губы.

И он улыбнулся.

Широко, по-мальчишески, обнажив белые зубы. В этой улыбке была вся его суть — опасная, солнечная, способная в один миг сменить ярость на обаяние, чтобы ты забыл, какой он на самом деле.

— Надоела уже, — проворчал он, но в его ворчании не было ни капли злости, только смутная ласка. Его рука скользнула с моего затылка на шею, большой палец провёл по мочке уха.

— Кто кому надоел? — фыркнула я, отплывая от него на спину, но чувствуя, как по телу разливается знакомое тепло.

Этот быстрый поцелуй и эта улыбка сделали своё дело — разрядили остатки напряжения и вернули нас в привычное русло опасного флирта.

Он поплыл рядом, легко держась на воде, его плечо иногда касалось моего.

— Ладно, признаю, — сказал он, глядя на небо. — С наследником ты придумала неплохо. Надо будет Ренато поручить найти песочницу с системой видеонаблюдения и бронежилетом для младенца.

Я рассмеялась, и смех был настоящим, вырвавшимся наружу вместе с облегчением. Он снова шутил. Значит, буря окончательно миновала.

— А паспорт? — подняла я бровь, подыгрывая ему. — С печатью «Собственность Валерио Варгаса»?

— С печатью «Осторожно, босс», — поправил он, и в его глазах снова блеснули озорные искорки. — Чтобы никто не смел в песочнице обидеть.

Мы лежали на воде, покачиваясь на волнах, и солнце сушило наши лица. В этот момент всё казалось простым и возможным. Но в глубине души я знала, что эта лёгкость — лишь передышка.

Его улыбка была солнцем, за которым всегда скрывалась буря.

А моя тревога — тихим приливом, который рано или поздно снова накроет с головой.

После того как мы накупались, вода высохла на нашей коже под палящим солнцем почти мгновенно.

Мы оделись – он снова в своих шортах, я – в лёгком саронге поверх бикини. Мы сели в машину и поехали гулять на набережную.

Воздух был напоён запахом моря, жареного миндаля и дорогой парфюмерии.

Я чувствовала себя лёгкой, почти невесомой, как будто та тревога и тот напряжённый разговор остались позади, смытые солёной водой. Но где-то глубоко внутри сидел крошечный червячок сомнения, и мне захотелось снова почувствовать свою власть над ним, пусть и в такой мелкой, кокетливой форме.

Увидев киоск с мороженым и коктейлями, я потянула его за руку.

— Хочу милкшейк, — объявила я, и в моём голосе снова зазвенели те самые, вызывающие нотки, которые сводили его с ума.

Он что-то бросил водителю, и тот мгновенно исчез, чтобы купить напиток.

Через минуту я держала в руках высокий стакан с ванильным милкшейком, увенчанный шапкой взбитых сливок. Я обхватила его ладонями, чувствуя приятную прохладу, и медленно, заглядывая ему в глаза, поднесла ко рту.

Я не просто пила. Я соблазняла. Я обхватила соломинку губами, мои глаза полуприкрылись, а взгляд стал томным и обещающим. Я делала медленный, протяжный глоток, нарочито громко причмокивая, а затем провела кончиком языка по верхней губе, снимая сладкую каплю сливок.

— Вкусно, — прошептала я, глядя прямо на него. — Очень сладко и прохладно.

Валерио замер.

Вся его расслабленная поза мгновенно сменилась настороженной собранностью. Его взгляд, скользнув по стакану, прилип к моим губам. В его тёмных глазах вспыхнул знакомый огонь – смесь раздражения, желания и того самого хищного интереса, который я пыталась вызвать.

— Ты это специально, — его голос прозвучал низко и ровно, без единой нотки вопроса.

— Что специально? — я сделала большие невинные глаза и снова потянула сладкую прохладу через соломинку, на этот раз задержав взгляд на его напряжённой челюсти. — Я просто пью милкшейк. Жарко ведь.

Он сделал шаг вперёд, заслоняя меня от посторонних взглядов своим телом. Его рука легла мне на талию, пальцы впились в кожу почти болезненно.

— Ты играешься снова, мятежная принцесса, — прошипел он, наклоняясь так, что его губы почти коснулись моей щеки. — Ты знаешь, что происходит, когда ты так на меня смотришь.

— А что происходит? — я притворно задумалась, слегка наклонив голову. — Ой, точно. Меня либо несут в спальню, либо прижимают к ближайшей стене. Угадала?

Его губы растянулись в той самой, медленной, хищной улыбке, что заставляла моё сердце замирать.

— Не угадала, — парировал он, и его рука скользнула с моей талии ниже, крепко сжав мою ягодицу через тонкую ткань саронга. — На этот раз я просто отниму этот чёртов стакан и вылью его тебе на грудь. А потом буду слизывать. Посмотрим, как тебе понравится твоя «прохлада» тогда.

От его слов по телу пробежали мурашки, смесь шока и запретного возбуждения.

Я отстранилась, прижимая стакан к груди как щит.

— Это вандализм, — фыркнула я, пытаясь скрыть дрожь в голосе. — И нарушение общественного порядка.

— Я и есть порядок, — коротко бросил он, не отводя от меня пылающего взгляда. — В моём мире и в твоём. Так что решай — либо ты допиваешь эту сладкую дрянь за три секунды, либо мы начинаем мое шоу-программу прямо сейчас.

Я залпом допила милкшейк, чувствуя, как сладкий холод обжигает горло. Он смотрел на меня, и в его глазах читалось глубочайшее удовлетворение. Его провокация сработала. Он снова взял верх, превратив мой соблазн в свою демонстрацию власти.

Он выхватил у меня пустой стакан и швырнул его в ближайшую урну.

— Молодец, — произнёс он, снова обнимая меня за плечи и начиная вести по набережной. Его тон стал снисходительным, почти ласковым. — Теперь гуляем. И запомни — в следующий раз, когда захочешь что-то облизывать, это буду я. Дума ясно, да?

Я просто кивнула, позволяя ему вести себя.

Решила, что мне мало остроты, и у меня такое хорошее настроение, потому я буду его дразнить, шутить над ним.

Эйфория от дня, моря и его присутствия била в голову шампанским.

Мы шли по набережной, и его рука лежала на моей талии, и мне вдруг безумно захотелось увидеть на его лице не эту привычную властную нежность, а что-то другое — например, возмущённое обожание.

Я внезапно остановилась, сделав вид, что споткнулась о собственный восторг, и, грациозно, как мне показалось, поправив ветром растрёпанные волосы, с самым невинным видом подняла на него глаза.

— Валерио, на колени, — сказала я, стараясь придать голосу повелительные нотки, но вышло скорее капризно-комично.

Я театрально матнула головой в сторону тротуара у своих ног.

— Вставай передо мной на колени. Я хочу почувствовать себя королевой, которую ты украл. Ну, или которую ты заслужил. На твой вкус.

Он замер, и его брови медленно поползли вверх к волосам. В его глазах читалось не шокированное негодование, а скорее усталое и одновременно восхищённое ожидание.

— Тебе солнце ударило в голову, мятежная принцесса? — спросил он, скрестив руки на груди. — Или милкшейк оказался с чем-то покрепче?

— Всё гораздо серьёзнее! — воскликнула я, поднося руку к сердцу. — Это приступ королевской болезни! И лечится она только одним — демонстрацией лояльности подданного. То есть тебя. Ну же, не заставляй свою повелительницу ждать!

Я даже притопнула ногой для пущего эффекта, с трудом сдерживая смех. Он покачал головой, и по его губам проползла небрежная улыбка.

— И что я получу за это унижение? — поинтересовался он, делая вид, что серьёзно обдумывает сделку.

— Моё великое благоволение! — объявила я. — И разрешение целовать мою руку. Может быть. Если ты будешь очень-очень почтителен.

— О, Господи, — он фыркнул, проводя рукой по лицу, но в его глазах плясали весёлые искорки. — Ты совсем с катушек съехала, мятежная принцесса.

— Тогда я сейчас заберусь на сцену и буду танцевать, — заявила я, указывая на небольшую эстраду, где вечером должен был играть живой оркестр. — И посвящу танец тебе. Самый отчаянный танец.

— Я тебя прибью, — вздохнул он с преувеличенной усталостью, но его рука крепче сжала мою. — На колени вставать не буду. Хватит с тебя одного подвига на сегодня.

Я сделала обиженное лицо, поджав губы.

— Тебе жалко? — надулась я. — А если я беременна?! Подумаешь, будущей матери маленького Варгаса захотелось увидеть мужа на коленях! Это же святое!

Моя собственная наглость отозвалась внутри легким испуганным трепетом. Я снова полезла на рожон, снова ткнула в самое больное место, но на этот раз — под маской шутки.

Его улыбка не исчезла, но стала жестче, острее. Он наклонился ко мне, и его голос прозвучал тихо, ровно, без единой нотки вопроса:

— Ты не беременна.

В его глазах читалось не раздражение, а нечто более глубокое — железная, непоколебимая уверенность, не оставляющая места для сомнений или шуток на эту тему.

Я замерла, глядя на него, и вся моя игривость разом испарилась, оставив лишь легкий холодок под кожей.

— Ладно, — сдалась я, отводя взгляд. — Может, тогда просто мороженое?

Он выдохнул, и напряжение мгновенно растаяло. Его рука снова легла на мою талию уже в привычном, властном жесте.

— Мороженое можно, — милостиво разрешил он, снова становясь тем Валерио, что был секунду назад. — Но если капнешь на себя — вылижешь. Это будет твоё наказание за истерику про наследника.

Я фыркнула, но позволила ему вести себя к киоску.

Шутка была окончена. Границы были ясно очерчены.

И в его тотальной уверенности «ты не беременна» я снова почувствовала тот самый, невидимый, но прочный замок, который он повесил на эту дверь в нашем общем будущем.